Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

– В вашей гостиной стоят книги.

– Три сборника проповедей, описание охоты на лис и родословные северных семейств. Даже бессонница не заслуживает такого наказания.

Несколько мгновений за дверью было тихо. Потом Рейнар неожиданно усмехнулся – коротко, будто смех вырвался прежде, чем он успел его остановить.

– Вы подняли на ноги полсотни человек из-за плохого выбора книг и ещё находите силы оскорблять моих предков.

– Ваши предки переживут. Они записаны в четырёх томах и занимают лучшую полку.

– А я, по-вашему, переживу всё остальное?

Вопрос прозвучал уже не насмешливо. Я замерла, не понимая, что именно он имеет в виду, но Рейнар не стал объяснять.

– Когда я увидел пустую постель, – продолжил он после паузы, – то решил, что вас похитили. Потом – что вы одна ушли из Эшворта. После случившегося в лесном доме оба предположения показались достаточно правдоподобными, чтобы я потерял терпение. Это не оправдывает моего тона в библиотеке, но объясняет его.

Так говорил человек, не привыкший оправдываться вовсе. Слова давались ему трудно, и оттого сердиться становилось опасно: вместо обиды появлялось желание открыть дверь, увидеть его лицо и сказать, что он зря боялся. Я крепче сцепила пальцы на коленях.

– Я не хотела вас тревожить. Но сейчас мне действительно нужно побыть одной.

Рейнар не потребовал объяснений. Не напомнил, что дом принадлежит ему, и не попробовал открыть дверь своим ключом. Он лишь тихо постучал костяшками по дереву, словно отвечая на прикосновение, которого между нами не было.

– Хорошо. Отдыхайте. И если снова пожелаете исследовать Эшворт ночью, разбудите хотя бы собаку. Она умнее большей части моей стражи и почти наверняка сообщит, где вас искать.

– Рыжка спала у камина. Я не хотела её будить.

– Разумеется. Собаку вы пожалели.

В его голос вернулась сухая ирония, но настоящей злости уже не осталось. Шаги удалились по смежной гостиной, затем закрылась дальняя дверь. Я легла и натянула одеяло до подбородка. Победы не было. Я сохранила тайну, но от этого сердце не перестало болеть.

Через час пришла госпожа Марш. Экономка принесла завтрак сама, хотя обычно этим занималась Клара, и поставила поднос на стол с осторожностью человека, которому поручено не только накормить гостью, но и убедиться, что та не исчезнет снова.

– Молодой господин распорядился открыть вам доступ во все книгохранилища Эшворта, – сообщила она, снимая серебряную крышку с тарелки. – Также велел передать это.

На её ладони лежал старый бронзовый ключ с потемневшей розой на головке.

– Что он открывает?

Госпожа Марш не сразу ответила. Провела большим пальцем по металлическому лепестку и только потом положила ключ рядом с моей чашкой.

– Кабинет покойной леди Элеоноры в восточном крыле. После её смерти туда входили лишь я и молодой господин. Комната осталась почти такой, какой была при хозяйке: книги, гербарии, записи о лазарете и деревенской школе.

Я подняла на неё глаза. В голосе экономки не было ревности за доверенное ей прошлое, но чувствовалось удивление. Возможно, Рейнар отдал мне не просто удобную комнату с медицинскими книгами, а часть дома, к которой не подпускал посторонних.

– Почему он решил, что мне следует туда войти?

– Молодой господин редко объясняет причины своих распоряжений, – сухо заметила госпожа Марш. Затем её строгое лицо чуть смягчилось. – Но сегодня он спросил, кто оставил в библиотеке раскрытым гербарий его матери. Я сказала, что книгу нашли рядом с вами. После этого он снял ключ со своей связки.

– Я не могу принять такую вещь без разговора с ним.

– Можете. Вернуть – тоже можете, если вам непременно хочется обидеть человека, который впервые за девять лет позволил кому-то работать в комнате своей матери.

Упрёк был произнесён всё тем же ровным голосом, и потому подействовал лучше горячей речи. Я взяла ключ. Металл согрелся в ладони не сразу.

– Благодарю. Я буду осторожна со всеми бумагами.

– Именно это я ему и сказала.

Госпожа Марш направилась к двери, но я всё-таки остановила её вопросом, мучившим меня с приезда:

– Леди Сесилия давно живёт в Эшворте?

Экономка обернулась. Ни любопытства, ни осуждения на её лице не появилось.

– Леди Вейн здесь не живёт. Она приезжает по приглашению и иногда остаётся на несколько недель. Остальное вам лучше спросить у молодого господина или у неё самой. Я отвечаю за ключи, бельё и порядок в доме, а не за надежды его гостей.

Это был вежливый и вполне заслуженный отказ сплетничать. Я кивнула, спрятала ключ в карман и пообещала больше не тревожить экономку вопросами, на которые она не обязана отвечать.

Поспать мне снова не позволили. Не прошло и четверти часа, как в коридоре послышались тяжёлые шаги, приглушённые мужские голоса и сердитый шёпот Клары, тщетно пытавшейся заставить кого-то не задеть дверной косяк. Затем створки распахнулись, и в спальню один за другим вошли четверо лакеев. Они несли два больших дорожных сундука, обитых тёмной кожей, три плоских короба и длинный футляр, перевязанный зелёным шнуром.

Я отложила чашку. Первый сундук поставили возле гардеробной, второй – у подножия кровати. Короба заняли свободное место у стены. Следом вошли госпожа Марш, Клара и две незнакомые женщины с лентами для мерок на шеях. Последним появился Рейнар.

Он уже успел привести себя в порядок: волосы были зачёсаны назад, ворот рубашки застёгнут, тёмный камзол сидел без единой складки. Только усталость под глазами напоминала о ночных поисках. На золотистый волос, замеченный мною в библиотеке, я смотреть не собиралась. Разумеется, его уже не было.

– Что это? – спросила я, когда лакеи, поклонившись, вышли.

Рейнар оглядел множество вещей с таким выражением, будто сам видел их впервые и уже подозревал хозяйственную часть замка в чрезмерном усердии.

– Судя по количеству, госпожа Марш решила одеть небольшое женское войско, – произнёс он, переводя взгляд на экономку. – Я распорядился доставить необходимое.

– Это и есть необходимое, – невозмутимо возразила госпожа Марш. Она вынула из кармана связку ключей и открыла первый сундук. – Молодой господин велел ни в чём не ограничиваться, а потом, вероятно, представил себе одно платье и пару башмаков. Мужчины обычно считают, что женщина появляется на свет полностью одетой и меняет наряды каким-то природным чудом.

Уголок рта Рейнара дрогнул, но спорить он не стал. Клара, прятавшая улыбку, подняла крышку второго сундука. По комнате разлился запах новой шерсти, кедровой стружки и лаванды.

Сверху лежало зимнее манто из густого тёмно-зелёного сукна, подбитое серым мехом. Рядом поместили муфту и такой же меховой воротник, который можно было снимать в тёплые дни. Под манто обнаружился осенний редингот цвета спелой сливы – строгий, приталенный, с двумя рядами обтянутых тканью пуговиц, – непромокаемый дорожный плащ, шерстяная накидка с капюшоном и короткая куртка для верховой езды.

– Мне это не нужно, – сказала я слишком поспешно.

– В Эшворте дожди начинаются через две недели, а первый снег иногда выпадает до конца осени, – заметил Рейнар. Он стоял у камина, опираясь ладонью на резную полку, и говорил спокойно, но я уже знала эту особенную неподвижность. Так он выглядел, когда заранее ожидал сопротивления. – Ваш плащ годится для сухого сентября. В ноябре в нём можно либо не выходить из комнаты, либо простудиться.

– Я умею шить и могу переделать свои вещи.

– Из чего? Из воздуха?

Вопрос прозвучал резче, чем требовалось. Рейнар коротко прикрыл глаза, сдерживая раздражение, и продолжил уже мягче:

– Вы привезли два повседневных платья, одно домашнее и одежду для работы. Я видел, как вы собирались. Тёплые вещи остались в лесном доме, а возвращаться туда сейчас небезопасно. Даже если бы было иначе, чинить старый плащ до тех пор, пока он не превратится в новый, – сомнительный способ провести осень.

Я промолчала. Он оказался прав, что раздражало сильнее самих сундуков.

Во втором коробе лежала обувь: прочные кожаные полусапожки на низком каблуке, более изящные ботинки с рядом крошечных пуговиц, мягкие домашние туфли и туфли для вечера. Каждую пару прислали в двух размерах. На дне нашлись шерстяные и шёлковые чулки, подвязки, перчатки для прогулок и тонкие лайковые перчатки, которые я не решилась бы надеть даже в церковь – настолько нежной казалась кожа.

– Обувщик оставил колодку, – деловито сообщила госпожа Марш. – Какая пара сядет лучше, ту и оставим. Остальное вернут в город. Верхнюю одежду тоже следует примерить. Госпожа Фаррел и её помощница подгонят рукава и талию.

Одна из портних поклонилась. Значит, наряды не были тайным чудом, законченным за одну ночь. Рейнар отправил распоряжения заранее – вероятно, ещё до того, как карета добралась до Эшворта, – а из городской лавки привезли готовые вещи и незаконченные платья, которые только предстояло посадить по фигуре.

Госпожа Фаррел сняла полотно с длинного футляра. Внутри висели три платья, смётанные крупными стежками: тёмно-синее шерстяное для холодных дней, серо-зелёное прогулочное и мягкое коричневое для дома. Ткани были добротными, цвета – спокойными. Ни алого шёлка, ни золотых оборок, ни попытки превратить меня в придворную куклу.

Это смутило сильнее роскоши. Кто-то не просто велел купить женские вещи, а подумал, какие я соглашусь носить.

– Цвета выбирала госпожа Марш? – спросила я.

– Два первых – да, – ответила экономка. – Коричневое велел добавить молодой господин. Сказал, в похожем вы работали дома и не станете бояться испачкать рукав лекарством.

Я невольно посмотрела на Рейнара. Он нахмурился, словно экономка разгласила военную тайну.

– Коричневая шерсть практична, – сухо пояснил он. – Не приписывайте мне познаний, которых у меня нет.

– Как вам угодно ,господин.

Сдержать улыбку всё же не удалось. Она появилась лишь на мгновение, однако Рейнар заметил. Напряжение в его лице ослабло, и на короткий миг передо мной снова оказался мужчина из лесного дома – растрёпанный, насмешливый, удивительно живой. Потом я вспомнила звуки за стеной, и улыбка исчезла сама.

Клара тем временем добралась до нижних отделений сундука. Там лежали тонкие льняные сорочки с закрытым воротом, несколько ночных рубашек, нижние юбки, тёплая стёганая юбка, простые корсеты без чрезмерно жёстких вставок, кармашки на завязках и стопки нового белья. Всё было отделано скромным кружевом и мелкой вышивкой. Никаких вызывающих лент, зато швы оказались ровными, полотно – мягким, а каждая вещь была рассчитана на ежедневное употребление, а не на любование.

Я провела пальцами по краю ночной рубашки. За всё время жизни с маменькой у меня их было две: одна на мне, другая сохла после стирки. Обе мы шили сами, экономя каждый обрезок полотна. Здесь только ночных рубашек лежало шесть.

– Шести много, – пробормотала я.

– В большом доме бельё меняют чаще, чем в лесной хижине, – пояснила госпожа Марш без тени насмешки. – Пока одна рубашка на вас, вторая отправляется в прачечную, третья сушится, четвёртая гладится, пятая лежит в запасе. Шестая нужна на случай, если первые пять вступят в заговор.

Клара прыснула и тут же сделала вид, будто закашлялась. Даже Рейнар улыбнулся открыто. Смех коснулся его глаз и совершенно изменил лицо. Я засмотрелась на одно мгновение дольше, чем позволяла осторожность, и поспешно отвернулась к последнему коробу.

Он оказался туалетным. Внутри, в отдельных гнёздах, лежали щётка из светлого дерева с густой щетиной, два гребня – частый костяной и широкий деревянный, небольшое ручное зеркало, шпильки, ленты, ножницы, игольница и швейный несессер. Рядом стояли баночки с миндальной помадой для рук, пчелиным бальзамом для губ и холодным кремом, куски кастильского мыла, завёрнутые в тонкую бумагу, зубной порошок с мятой и солью, флаконы розовой и флердоранжевой воды, масло сладкого миндаля для волос, лавандовая вода и маленький хрустальный пузырёк духов с запахом фиалки и ириса. Нашлись также душистый уксус, нюхательная соль и мягкие полотняные салфетки.

Некоторыми средствами я никогда не пользовалась и даже не сразу поняла их назначение. Маменька признавала чистую воду, щёлочное мыло, настои трав и гусиный жир от обветренных рук. Флакон духов в нашем доме появился однажды – сельская староста расплатилась им за помощь при тяжёлых родах. Запах оказался таким сильным, что маменька выставила пузырёк в кладовую между чесноком и скипидаром, где он быстро утратил всякое превосходство.

Я открыла лавандовую воду. Аромат был лёгким, чистым и сразу напомнил о старом доме, высушенных пучках под потолком и маменькиной шали.

– Розового масла не будет, – произнёс Рейнар.

Я подняла голову. Он смотрел не на флакон, а на моё лицо.

– Почему?

– Вчера вы выбрали лаванду. Решил, что одного человека, пахнущего розами на весь дом, достаточно.

Он сказал это ровно, почти небрежно, но госпожа Марш внезапно занялась застёжкой манто, а Клара опустила голову так низко, что чепец скрыл её глаза. Я поставила флакон на место, стараясь не думать, зачем Рейнар запомнил такую мелочь.

– Всё это слишком дорого, – произнесла я. – Я не могу принять такие подарки.

Веселье исчезло из его взгляда. Рейнар оттолкнулся от камина и подошёл ближе, остановившись по другую сторону открытого сундука. Между нами лежали новые платья, бельё и вещи, которыми кто-то пытался заполнить все прорехи моей прежней жизни. От этого я чувствовала себя не счастливой, а почти раздетой: словно окружающим показали не только старый плащ, но и каждую нужду, которую мы с маменькой привыкли не замечать.

– Это не подарок, Элиза, – сказал он негромко. – И не плата.

– Тогда что?

Рейнар положил ладонь на крышку сундука. В его голосе не осталось ни приказа, ни привычной насмешки – только усталое упрямство человека, который не умел объяснять заботу и всё же решил попытаться.

– Вы спасли мне жизнь, оставили безопасный дом и приехали туда, где никого не знаете. При этом у вас нет одежды для здешней осени, нет зимней обуви и даже расчёска треснула у основания. Пока вы живёте под моей крышей, я отвечаю хотя бы за то, чтобы вы не мёрзли, не промокали и не обходились двумя рубашками там, где в этом нет необходимости. Это меньшее – и, смею заметить, жизненно необходимое, – что я могу для вас сделать.

– За спасение не расплачиваются сундуками.

– Если бы я расплачивался, двух сундуков было бы оскорбительно мало.

Он произнёс это без улыбки. Я поняла, что спорить о цене его жизни бесполезно: для меня она измерялась несколькими днями ухода, перевязками и бессонными ночами; для него – всей властью и богатством, которые вернулись к нему вместе с дыханием.

– Вы не обязаны обеспечивать меня до конца моих дней, – возразила я уже тише.

– Я и не собираюсь решать за вас, где пройдёт конец ваших дней. – Его пальцы медленно сжались на краю крышки. – Но нынешняя осень пройдёт здесь. И я не желаю каждое утро гадать, не заболели ли вы потому, что из гордости вышли под дождь в тонком плаще.

– Это не гордость.

– Тогда назовите иначе и примерьте пальто.

Я посмотрела на него сердито. Рейнар выдержал взгляд, однако в глубине голубых глаз появилось знакомое тёплое выражение, выдававшее удовольствие от нашей стычки. Вот кем он был рядом со мной: не безупречным хозяином Эшворта и не мужчиной, чей голос ночью смягчался для другой женщины, а невыносимым охотником из моего дома, способным спорить из-за дров, каши и слишком тонкого плаща.

– Редингот, – поправила я. – Это называется редингот.

– Тем более. Я не могу допустить, чтобы вы замёрзли в вещи, название которой мне даже неизвестно.

Госпожа Марш отвернулась к окну. Её плечи едва заметно дрогнули.

Я сдалась не сразу. Потребовала убрать вечерние туфли, половину духов и меховую муфту. Госпожа Марш согласилась вернуть фиалковые духи, заявила, что туфли понадобятся за ужином, и категорически отказалась расстаться с муфтой. Рейнар в спор не вмешивался, но при каждой моей уступке становился чуть спокойнее.

В конце концов мы договорились, что всё лишнее останется запечатанным до тех пор, пока действительно не понадобится, а платья я приму только после подгонки и запишу их стоимость. Рейнар на последнем условии помрачнел, но возражать не стал.

– Записывайте, – разрешил он. – Только счёт предъявите мне после того, как научитесь ставить цену человеческой жизни. Я предпочитаю точные расчёты.

– Боюсь, столько у меня никогда не будет.

– Тогда мы оба вынуждены смириться с долгом.

Он поклонился, пожелал портнихам терпения и направился к двери. Возле порога Рейнар всё же обернулся. Его взгляд скользнул по тёмно-зелёному манто, задержался на моём лице и потеплел.

– Мех оставьте, госпожа Марш. Здесь действительно холодные зимы.

– Я уже оставила, молодой господин, – невозмутимо ответила экономка. – Ещё до того, как вы решили дать мне совет.

Рейнар ушёл, негромко рассмеявшись. Я осталась среди открытых сундуков, тканей и запаха лаванды. Обидеться на его самоуправство было бы правильно. Вернуть всё – разумно. Но ладонь сама легла на тёплый меховой воротник, а в груди болезненно и нежно шевельнулось понимание: он заметил мою треснувшую расчёску.

Никто, кроме маменьки, прежде не замечал таких мелочей.

Когда портнихи сняли мерки и унесли платья для подгонки, Клара помогла разложить бельё и туалетные принадлежности. Новая щётка заняла место перед зеркалом, но старую расчёску я не выбросила. Положила в верхний ящик рядом с медальоном и маменькиной игольницей. Некоторые вещи нужны не потому, что ещё могут служить.

Последний сундук едва успели закрыть, как в дверь снова постучали. На пороге стояла Сесилия в тёмно-лиловом шёлке, держа в руках фарфоровый кофейник и две чашки. Золотистые волосы были собраны проще, чем накануне, однако простота оказалась такой же продуманной, как алое платье: несколько мягких прядей обрамляли лицо, делая его моложе и беззащитнее.

– Мне сказали, что вы не завтракали, – произнесла она приветливо. – Я решила принести кофе. После бессонной ночи он помогает вернуть лицу приличный цвет.

Последние слова прозвучали почти заботливо. Только её взгляд задержался на моих припухших веках, а затем скользнул к смежной двери. Она ничего не знала наверняка, но умела бросить иглу туда, где предполагала рану, и ждать, дрогну ли я.

– Благодарю, но завтрак уже принесли, – ответила я, не отступая с порога.

Сесилия посмотрела через моё плечо на поднос и старый ключ возле чашки. На одно мгновение в её глазах мелькнуло настоящее изумление.

– Ключ леди Элеоноры, – тихо заметила она. Улыбка осталась на месте, но пальцы крепче обхватили ручку кофейника. – Как быстро Рейнар научился делиться семейными реликвиями. Со мной ему потребовалось семь лет, чтобы позволить переставить вазу в малой гостиной.

– Это ключ от кабинета, а не от семейной тайны. Я нашла медицинские заметки его матери, и Рейнар решил, что они могут пригодиться в лазарете.

– Разумеется. А комнаты рядом со своей спальней он выбрал для вас потому, что оттуда ближе идти к больным.

Сесилия произнесла это с лёгким смешком, будто мы обе участвовали в безобидной шутке. Я почувствовала, как щекам становится жарко, но не позволила себе ни оправдания, ни вопроса.

– Если вам нужен Рейнар, леди Сесилия, его нет здесь.

– Я знаю, где он. – Она чуть наклонилась ко мне, распространяя запах розового масла. – Просто хотела увидеть женщину, ради которой он до рассвета гонял стражу по парку. Теперь увидела.

– И каков ваш вывод?

– Вы умеете выглядеть беззащитной, даже когда закрываете дверь перед носом гостьи. Это редкий дар.

– А вы умеете оскорбить так, чтобы человеку пришлось поблагодарить за заботу. Полагаю, такой дар встречается чаще.

Впервые её улыбка изменилась. Не исчезла – стала внимательной. Сесилия ожидала увидеть деревенскую лекарку, которую легко смутить дорогим платьем и намёком на чужую постель. Теперь ей приходилось пересматривать расчёт.

– Мне кажется, мы поймём друг друга, госпожа Мур, – сказала она мягко.

– Мне кажется, мы уже поняли достаточно.

Я присела в коротком реверансе и закрыла дверь прежде, чем правила приличия заставили бы пригласить её войти. Только после этого заметила, что ладони стали холодными.

Кофе Сесилии мне не понадобился. Я выпила тот, что принесла госпожа Марш, умылась и, дождавшись Клару, отправилась в восточное крыло. Мы миновали пустую спальню для гостей, музыкальную комнату и узкую галерею с портретами, пока не остановились возле дубовой двери, украшенной маленькой резной розой.

Ключ повернулся туго. За дверью пахло сухими травами, бумагой и давно погасшим камином. Кабинет был небольшим: письменный стол у окна, шкафы с медицинскими книгами, ящики для семян, кушетка для чтения и два глубоких кресла. На стене висел портрет женщины с серыми глазами Рейнара и такой спокойной улыбкой, какой у него самого я ещё не видела.

На столе лежали очки в серебряной оправе. Рядом засохла чернильница, будто хозяйка всего лишь вышла и собиралась вернуться. Я не стала ничего трогать. Впервые поняла, почему госпожа Марш говорила о ключе почти торжественно. Рейнар позволил мне войти туда, где сам хранил свою любовь и утрату, но не пришёл объяснить поступок и не потребовал благодарности.

С проклятой смежной стеной он оставил всё по-прежнему.

Свой самый дорогой кабинет – отдал.

Я открыла принесённый из библиотеки трактат и попыталась читать. Автор писал, что прежде лечения необходимо определить причину болезни. С сердцем всё было так же, только безопасного способа исследования маменька мне не оставила.

Оставалось наблюдать. За Сесилией, которая улыбалась прежде, чем наносила удар. За Рейнаром, который одной рукой причинял боль, а другой отдавал ключ от комнаты своей матери. И прежде всего – за собой, чтобы больше не принимать мужскую доброту за обещание любви.