Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

– Ты очень опасно приближалась к моей книге.

Я взглянула на обложку. Это оказался трактат о торговых пошлинах северных портов.

– Теперь понимаю. Ради подобного чтения люди способны на убийство.

– Ты просто не дошла до таблиц.

Рейнар сделал глоток настоя, скривился и заявил, что тот напоминает воду, которой мыли старые сапоги. Я ответила, что в следующий раз добавлю сами сапоги для вкуса. Спор продолжился ещё четверть часа и незаметно перешёл на книги.

Он считал романы бесполезными, потому что люди в них принимали решения, которые ни один разумный человек не принял бы. Я возразила, что разумные решения редко создают интересные истории. Рейнар заявил, что героиня лежавшей на столе книги могла избавиться от половины бед, если бы задала один прямой вопрос. Я напомнила, что некоторые мужчины способны годами скрывать важные вещи, а потом удивляются, почему женщины не задают правильных вопросов.

После этого он замолчал.

– Удар ниже пояса, госпожа Мур.

– Зато заслуженный.

– Дайте мне книгу. Я найду место, где героиня тоже ведёт себя неразумно.

Так мы просидели до полуночи – каждый со своей книгой, но читали мало. Рейнар время от времени зачитывал особенно нелепые строки из трактата таким торжественным голосом, словно объявлял государственный указ. Я отвечала отрывками из романа. Над камином пахла еловая гирлянда, между ветвями поблёскивали золотые орехи, а на столе остывал пряный яблочный напиток. За окнами бесшумно падал снег, в камине оседали угли, и впервые Эшворт показался мне не огромным чужим дворцом, а домом, который готовился к празднику и позволял мне участвовать в его ожидании.

Потом Рейнар проводил меня до покоев. У наружной двери он остановился.

– Доброй ночи, Элиза.

– Доброй ночи, Рейнар.

Между нашими комнатами был другой путь – гораздо короче. Но он не взглянул в сторону смежной двери даже тогда, когда вошёл к себе.

* * *

Так прошло ещё две недели.

Эшворт менялся с каждым днём. Лестничные перила обвили еловыми лапами, в оконных нишах появились красные свечи, а в главном зале установили такую высокую ель, что для украшения верхушки пришлось принести садовую лестницу. В восточной галерее репетировали приглашённые музыканты, горничные проветривали гостевые спальни, а Гидеон с утра до ночи распределял экипажи и комнаты, чтобы никому не пришлось возвращаться по заснеженной дороге после полуночи. Из кладовых доставали старые игрушки: серебряные колокольчики, деревянных ангелов, крохотные фонарики и стеклянные шары, пережившие не одно поколение Вулфскаров. Некоторые были потёртыми, у нескольких не хватало крылышек и позолоты, но госпожа Марш не позволила выбросить ни одной.

– Праздник держится не на новых вещах, – заявила она, разглаживая помятый бант. – Он держится на тех, которые помнят руки умерших и смех выросших детей.

С этими словами она вручила Рейнару деревянного волчонка с обломанным ухом. Он долго рассматривал игрушку, проводя пальцем по выцветшей спине.

– Мать ставила его на нижнюю ветку, – произнёс он тише обычного. – Я снимал и прятал под кроватью. Был уверен, что это мой настоящий волк и ночью он оживает.

– А потом ваша светлость рычали на горничных и кусали няню, – напомнила госпожа Марш с суровым удовольствием. – Игрушка была воспитаннее хозяина.

Я не удержалась от смеха. Рейнар посмотрел на меня, затем неожиданно протянул волчонка.

– Выберите ему место. Если оставите слишком низко, Рыжка докажет, что моя детская вера была не такой уж глупой.

Я повесила игрушку почти в середине ели, между золотой звездой и маленьким домиком. Рейнар придерживал лестницу, хотя рядом стояли два лакея. Когда я спускалась, каблук соскользнул со ступеньки. Он поймал меня за талию легко, словно заранее знал, что это случится, и не отпускал ровно столько, сколько требовалось, чтобы я вновь обрела равновесие. Ни мгновением дольше.

От его рук всё равно осталось тепло, которого не могло быть от случайного прикосновения.

На кухне тоже шли приготовления. Вместе с Бесс мы составили праздничное меню для господского стола и отдельное – для слуг и жителей деревни. Я отказалась от тяжёлого обеда из пяти мясных блюд, который готовили прежде, заменив часть кушаний запечённой рыбой, фаршированной зеленью птицей и кореньями в медовой глазури. Бесс согласилась не сразу, зато пришла в восторг от миндальных пирожных с апельсиновым кремом и два дня никого не подпускала к рецепту.

Рейнар попробовал первое пирожное прямо с противня, обжёг пальцы и обвинил нас в покушении.

– На кухне существует простое правило, – назидательно сказала Бесс, отнимая у него второе. – Кто не умеет ждать, тот остаётся без сладкого.

– В моём доме слишком много людей, которые забыли, кто здесь хозяин.

– Зато все прекрасно помнят, кто здесь печёт пирожные.

Он вынужден был уступить. Вечером я обнаружила возле своей тарелки последнее миндальное пирожное, хотя была уверена, что их съели ещё днём. Рейнар ничего не объяснил, а Гидеон смотрел на люстру с преувеличенным вниманием.

Смежная дверь теперь почти всегда оставалась приоткрытой. Иногда я закрывала её, когда переодевалась или хотела побыть одна, но ключом больше не пользовалась. Рейнар всё равно стучал. Всегда три раза, негромко, даже если видел меня через щель. Он приносил книгу, спрашивал, сколько одеял заказать для лазарета, или сообщал, что в оранжерее прорвало трубу. Если я приглашала, входил. Если молчала, спокойно уходил.

Один такой разговор случился из-за романа, который мы читали в библиотеке. Рейнар дочитал его раньше меня и явился около десяти вечера, когда Клара уже убрала гребни и собиралась уходить. Услышав стук по косяку, она вопросительно посмотрела на приоткрытую дверь, потом на меня. Я кивнула, отпуская её, и дождалась, пока наружная дверь спальни закроется.

– Входите, – разрешила я, откладывая корзинку с нитками. – Что случилось?

– Твоя героиня вышла замуж за капитана, – сообщил Рейнар с той стороны.

Я вскочила с кресла, едва не уронив корзинку с нитками.

– Ты зачем рассказал мне конец?

– Чтобы избавить тебя от двухсот страниц напрасной надежды. Она выбирает самого скучного мужчину в книге.

– Возможно, капитан надёжный и добрый.

– Он семь раз назвал её «разумной девушкой». Это не любовь, а рекомендация для найма экономки.

Я подошла ближе, возмущённо прижимая ладони к деревянной створке.

– А кого она должна была выбрать, по-вашему? Контрабандиста, который лгал ей с первой встречи?

Рейнар остановился у камина и ненадолго замолчал.

– Контрабандист хотя бы научился говорить правду к последней главе.

Насмешки в его голосе больше не было. Я поняла, что мы уже не обсуждаем книгу, и не нашлась с ответом. Рейнар не попытался воспользоваться молчанием.

– Я принёс роман, чтобы ты убедилась сама, – произнёс он и протянул книгу. Из неё выпал лист с перечнем всех глупостей капитана. Напротив каждого довода Рейнар оставил место для возражений.

Я усадила его в кресло и потратила следующий час, заполняя поля под его недовольное ворчание. Так началась наша переписка, хотя сидели мы чаще всего рядом. Мы спорили о книгах, о том, следует ли добавлять мускатный орех в мясной пирог, и о количестве дров для лазарета. Рейнар писал коротко, резко и удивительно смешно. Он рисовал на полях сердитых волков, когда не соглашался, а я пририсовывала им передники и поварские колпаки.

Открытая дверь не означала, что Рейнар получил право входить когда захочет. Он это понимал. Однажды я устала после лазарета и не ответила на стук, хотя створка была распахнута на ладонь. Рейнар постоял несколько мгновений и ушёл. Позже я нашла у порога чашку горячего молока с мёдом и записку: «Спите. Волки сегодня ведут себя прилично».

Я сохранила записку в ящике с бельём.

Он научился стучать даже в открытую дверь. Я училась не закрывать её из страха перед собственными чувствами.

В ночь, когда всё изменилось, я легла рано. День выдался хлопотным: в оранжерее зажгли первые праздничные фонари, на кухне варили апельсиновый мармелад, а Рыжка стащила у мясника связку колбас, приготовленных к рождественскому столу, и спрятала половину под кроватью госпожи Марш. Клара потратила час, отмывая виновницу от снега и золы, и ещё два – доказывая экономке, что запах чеснока исходит не от ковра.

Я заснула почти сразу. Разбудил меня тяжёлый удар. Сначала я решила, что упало полено в камине. Приподнялась на локте, прислушалась и услышала глухой звон – будто на каменный пол опрокинули металлическую подставку. Звук пришёл из комнаты Рейнара.

За ним последовала тишина.

– Рейнар? – позвала я.

Ответа не было.

Я выбралась из постели, накинула халат и подошла к смежной двери. Створка была приоткрыта, как я оставляла её теперь почти каждую ночь. Сердце стучало быстро и неприятно. Можно было позвать Клару или послать за Гидеоном. Так было бы правильнее.

Из-за двери донеслось сдавленное дыхание – неровное, тяжёлое. Затем скрипнула доска и что-то снова ударилось о пол.

Я распахнула створку и вошла в комнату Рейнара не ради вечерней игры, книги или поцелуя. Я вошла, потому что боялась за него.

В спальне горела одна свеча. Подставка валялась возле камина, по полу растекался воск. Рейнар лежал у кресла, привалившись плечом к сиденью. Рубашка на груди была расстёгнута, волосы прилипли ко лбу, лицо казалось почти серым.

Я бросилась к нему.

– Не зовите слуг, – выговорил он, едва я опустилась рядом.

– Конечно. Пусть хозяин дома тихо умрёт на ковре, зато никто не потревожится.

Я попыталась помочь ему сесть. Обычно Рейнар двигался с той естественной силой, которая заставляла других уступать ему дорогу. Сейчас значительная часть его веса легла на мои руки, и это испугало сильнее бледности.

– Что произошло?

– Ничего.

– Если это твоё обычное состояние, я начинаю понимать, почему в Эшворте такие толстые ковры.

Он хотел ответить колкостью, но смог только резко вдохнуть. Ладонь прижал к левой стороне груди.сНе к боку. К сердцу.сЯ взяла его за запястье. Пульс оказался таким же странным, как после лазарета: медленный, проваливающийся, будто сердце забывало сделать следующий удар, а потом судорожно наверстывало упущенное.

– В постель, – приказала я.

– Я сам.

Рейнар упёрся рукой в кресло и попытался подняться. Ноги его не удержали. Я едва успела подставить плечо, прежде чем он снова упал.

– Безусловно, – сказала я, обхватывая его за талию. – Ты великолепно справляешься. Особенно изящно получается падать.

– Элиза…

– Силы на спор у тебя остались. Значит, до кровати дойдёшь.

Мы поднялись вместе. Рейнар был слишком тяжёлым, слишком высоким, и несколько шагов до постели превратились в настоящее сражение. Он пытался не опираться на меня всем телом, я злилась на его гордость и крепче держала за пояс. Добравшись до кровати, мы почти рухнули на неё вдвоём.

Я успела отстраниться и поправила халат.

Рейнар лежал, закрыв глаза. Дыхание понемногу выравнивалось, но пальцы оставались ледяными. На груди, там, где он прижимал ладонь, кожа была холоднее, чем на запястье. Не прохладной – почти мёртвой. Такого не могло быть от старой раны.

Я поднесла свечу ближе, осмотрела грудь и бок. На коже виднелись старые шрамы, однако ни один не воспалился. Зато под левым ребром проступала тонкая тень, похожая на расходящиеся ветви инея. Когда я коснулась её, Рейнар резко открыл глаза и перехватил мою руку.

– Не надо.

– Тебе больно?

– Нет.

– Тогда отпустите.

Он не отпускал ещё несколько мгновений. Его ладонь была холодной, но там, где наши пальцы соприкасались, кожа понемногу согревалась. Тень под ребром бледнела. Я смотрела на неё, не веря собственным глазам.

Рейнар тоже это заметил. В его взгляде мелькнуло чувство, которого я не успела понять: надежда или страх.

Он разжал пальцы и натянул рубашку.

– Старая рана, – повторил упрямо.

– Раны не покрываются инеем.

– Эта покрывается.

– Очень содержательно. Где ты её получил?

– В лесу.

– Когда?

– Давно.

– Чем тебя ранили?

Рейнар посмотрел на меня из-под опущенных ресниц.

– Любопытством целительницы.

Я едва не швырнула в него подушкой. Однако гнев отступил, когда он снова побледнел.

– Хорошо. Сегодня я не стану тебя допрашивать. Но не потому, что поверила. Ты расскажешь мне правду, когда сможешь сидеть и лгать убедительнее.

Я укрыла его одеялом, растёрла холодные руки и подбросила поленьев в камин. Затем через наружную дверь прошла на кухню. Дом спал, лишь дежурный лакей клевал носом в холле. Я попросила его никого не будить и сама приготовила настой: боярышник для сердца, мелиссу для ровного дыхания, щепоть пустырника и немного мёда, чтобы Рейнар не заявил, будто я снова сварила старые сапоги.

Когда вернулась, он лежал так же, но глаза были открыты.

– Ты ушла, – сказал он.

В этих двух словах прозвучало столько неприкрытой тревоги, что я остановилась.

– За лекарством.

– Я понял.

Нет, не понял. В то мгновение, когда проснулся один, он успел решить что-то другое. Я не стала спрашивать. Рейнар выпил настой без привычных жалоб. Я сидела на краю кровати, придерживая чашку, потому что его пальцы всё ещё дрожали. Когда он закончил, собиралась перейти в кресло, но Рейнар удержал меня за рукав. Не властно. Почти бессознательно.

– Останьтесь, – попросил он.

Впервые за долгое время он не скрывал слабости и не пытался превратить просьбу в приказ. Я накрыла его руку своей.

– Останусь.

Он отпустил рукав и закрыл глаза.

Я устроилась в кресле у кровати. Огонь потрескивал, за окнами снег серебрился в лунном свете, а ветер тихо осыпал с еловых ветвей белую пыль. Из коридора едва ощутимо пахло воском, хвоей и апельсинами. Даже в эту тревожную ночь дворец хранил тёплое ожидание праздника. Рейнар засыпал беспокойно. Иногда дыхание замедлялось так сильно, что я вставала и склонялась к нему, проверяя пульс. Тогда сердце начинало биться ровнее, словно одного моего прикосновения было достаточно.

Это пугало.

Но ещё сильнее пугало то, что мне хотелось не убирать руку.

Ближе к рассвету Рейнар открыл глаза. Взгляд был мутным от сна, но уже осмысленным. Он повернул голову к смежной двери. Та оставалась распахнутой, и за ней виднелась моя тёмная спальня.

– Ты всё-таки пришла, – прошептал он.

Я проследила за его взглядом.

– Ты слишком долго учился стучать, чтобы я сделала вид, будто не услышала твоего падения.

На губах Рейнара появилась едва заметная улыбка. Через мгновение он снова уснул. Я осталась до утра. Когда за шторами посерело небо, его лицо приобрело обычный цвет, руки согрелись, а пульс стал ровнее. Я поднялась, поправила съехавшее одеяло и тихо вернулась в свою спальню. У двери я задержалась. Достаточно было одного движения, чтобы плотно закрыть створку, отделить мои комнаты от его и убедить себя, что ночная тревога ничего не изменила. Я не стала этого делать. Оставила дверь распахнутой шире, чем прежде. Когда позднее Рейнар проснулся, он наверняка её увидел. Но за завтраком ничего не сказал. И именно поэтому я поняла, что поступила правильно.

Глава 15. Рождественский бал

Глава 15. Рождественский бал

За шесть дней до Рождества на кухне Эшворта пропали двести имбирных волков.

Бесс обнаружила исчезновение на рассвете. Её возмущённый крик поднял с постелей поварят, разогнал кошек и заставил дежурного лакея прибежать с кочергой, решив, что в дом ворвались грабители. В некотором смысле так оно и было. На длинном столе остались пустые противни, дорожка сахарной пудры и одинокий волчий хвост, валявшийся возле двери в кладовую.

– Двести штук! – повторяла Бесс, размахивая уцелевшим хвостом. – Я собственными руками вырезала им уши. Том два вечера обжигал пальцы о глазурь. А этот маленький разбойник съел целую стаю!

Обвиняемый сидел под столом и смотрел на нас с оскорблённой невинностью.

– Рыжка не могла съесть двести печений, – возразила я, опускаясь на колени. Живот у собаки не раздулся, на усах не осталось крошек, а дышала она без обычного чесночного запаха, появлявшегося после кухонных краж. – Она весит меньше одного противня.

– Значит, у неё сообщники.

Рыжка вильнула хвостом, услышав знакомое слово, и выронила из пасти обрывок красной ленты.

След привёл нас в прачечную. Там в большой корзине для чистых простыней обнаружились бумажные свёртки с печеньем. Юная судомойка Мэгги, двое поварят и конюшенный мальчик Финн собирались тайком отнести волков деревенским детям, которым, по их словам, «на господский праздник всё равно не попасть».

Бесс выслушала признание с лицом судьи, готового приговорить преступников к пожизненной чистке котлов. Потом отвернулась, шумно высморкалась в передник и велела перенести свёртки в кладовую.

– Нечего было красть, – проворчала она. – Я бы сама дала. И глазурь на этих мордах не высохла. Так дарить нельзя.

К обеду мы испекли ещё три сотни волков. Половину предназначили детям слуг и деревенских семей, четверть – гостям бала, остальные Бесс заперла в верхнем шкафу, ключ повесила себе на шею и всякий раз подозрительно ощупывала его, если рядом проходила Рыжка.

Так начиналась последняя неделя перед первым большим рождественским балом в Эшворте за много лет.

Дом жил от рассвета до глубокой ночи. В восточной галерее музыканты репетировали контрдансы, и звуки скрипок смешивались со стуком молотков. Горничные проветривали гостевые спальни, выбивали ковры на снегу и перекладывали постели нагретыми кирпичами. Лакеи начищали серебро, пересчитывали бокалы и развозили последние приглашения. Конюхи освобождали от снега подъездную дорогу, а плотники устанавливали вдоль неё фонари, чтобы экипажи не сбились с пути после полуночи.

Мне следовало лишь отдавать распоряжения. По крайней мере, так считал Гидеон.

– Хозяйка дома не обязана сама таскать корзины с остролистом, – сообщил он, застав меня на лестнице с охапкой колючих ветвей.

– Я не хозяйка дома.

– Тогда тем более не обязаны. Гостье положено сидеть в гостиной и жаловаться, что зелень подобрана не в тон обивке.

– Я не умею жаловаться без дела.

– Это серьёзный недостаток для светской дамы.

Гидеон отнял у меня корзину и передал проходившему лакею. Через минуту я взяла другую.

К вечеру главная лестница утонула в хвое, плюще и алых лентах. В высоких оконных нишах стояли белые свечи, обвитые веточками розмарина, а над центральной аркой садовники закрепили большой поцелуйный шар из омелы, остролиста, красных яблок и серебряных колокольчиков. Каждый сквозняк заставлял их едва слышно звенеть.

Ель занимала почётное место в парадном зале. Её верхушка почти касалась расписного потолка. На ветвях висели деревянные ангелы, стеклянные звёзды, засушенные апельсиновые кружки, позолоченные орехи и пряничные фигурки. Маленького волчонка с отломанным ухом я поместила в середину, где Рыжка не могла до него добраться.

Рейнар нашёл меня на лестнице в тот момент, когда я пыталась привязать к верхней ветке последнюю золотую ленту.

– Ты опять решила сломать шею без посторонней помощи? – спросил он снизу.

Я посмотрела через плечо. Он только что вернулся с объезда: чёрный плащ был припорошён снегом, щёки покраснели от мороза, а в волосах застряли две снежинки. Рейнар снял перчатки и положил ладони на лестницу, удерживая её, хотя с другой стороны уже стоял лакей.

– Я украшаю дом.

– С высоты двенадцати футов.

– Верхушка сама ко мне не спустилась.

– Неблагодарная ель.

Я закрепила ленту и начала спускаться. На третьей ступеньке подол зацепился за сучок. Лестница не качнулась – Рейнар держал крепко, – но я потеряла равновесие и оказалась у него в руках.

Он поймал меня легко, обхватив за талию. Лакей благоразумно отвернулся к стене. Я же смотрела Рейнару в лицо и вдруг забыла, что в зале находились слуги, плотники и целая толпа горничных.

– Я предупреждал, – негромко произнёс он.

– Ты только рад возможности меня поймать.

– Разумеется. Но это не делает твоё падение менее безрассудным.

Он не поставил меня сразу. Сделал вид, будто проверяет, твёрдо ли я стою, провёл ладонями по талии и задержал пальцы на спине. От прикосновения под шерстяным платьем разлилось знакомое тепло.

– Все смотрят, – прошептала я.

– Пусть завидуют.

– Слуги не завидуют хозяевам. Они потом обсуждают их в людской.

– Тогда подарим им достойную тему.

Рейнар наклонился и поцеловал меня. Недолго, но совершенно бесстыдно. В стороне кто-то уронил коробку с игрушками. Раздался сдавленный смешок госпожи Марш.

Я отстранилась, чувствуя, как пылают щёки.

– Ты неисправим.

– Я исправляюсь только в существенных вопросах. В приятных намерен остаться прежним.

Он всё-таки поставил меня на пол и поправил ленту в моих волосах, случайно развязавшуюся во время падения.

– Сегодня вечером я тебя не увижу? – спросил Рейнар уже тише.

– Увидишь за ужином.

– Я имел в виду после ужина.

Последние недели мы проводили вечера вместе. Иногда играли в шахматы, иногда читали у камина, а порой просто сидели рядом, разговаривая о прожитом дне. Эти встречи стали настолько привычными, что один вечер в одиночестве уже казался потерей.

– Мне нужно проверить гостевые комнаты и закончить подарки, – с сожалением объяснила я. – И ещё у меня назначена встреча с Кларой.

– Таинственная?

– Женская.

Рейнар прищурился.

– Это одно и то же.

Он не знал, что встреча была связана с тремя большими коробками, тайно доставленными через дверь для прислуги. Мадам Делакруа приехала лично, сопровождаемая двумя помощницами, и потребовала провести её в мои покои так, чтобы хозяин Эшворта не увидел ни лоскутка ткани.

Сохранить платье в тайне оказалось сложнее, чем приготовить бал на сотню гостей.

Первую примерку провели в кабинете покойной леди Элеоноры. Клара заперла наружную дверь, госпожа Марш встала на страже в коридоре, а Рыжку пришлось подкупить колбасой, чтобы она не царапалась внутрь. Мадам Делакруа разложила на диване слои шёлка, прозрачной органзы, жемчужные нити и золотую тесьму.

– Это не платье, – благоговейно выдохнула Клара. – Это морская пена.

– Морская пена не требует двух месяцев работы и не умеет выставлять счета, – отрезала модистка, вынимая лиф. – Осторожнее с жемчугом. Его пришивали по одной бусине.

Платье придумали по старой гравюре с изображением богини, рождающейся из волн. Корсетный лиф цвета тёплого жемчуга расходился мягкими линиями, напоминавшими створки раковины. Золотая вышивка поднималась от талии тонкими ветвями морских трав, среди которых сияли жемчужины, прозрачный бисер и бледные перламутровые камни. Юбка состояла из множества лёгких слоёв – слоновой кости, песочного золота, морской пены и едва заметной лазури. При каждом шаге оттенки перетекали один в другой, как вода на мелководье.

Асимметричные складки открывали ногу во время движения почти до колена. Для привычной к закрытым шерстяным платьям женщины это казалось невероятной смелостью. Длинный прозрачный шлейф ниспадал сзади свободными волнами, а возле поясницы ткань собиралась в перламутровую раковину, от которой расходились тонкие жемчужные цепочки.

Когда помощницы затянули корсет и расправили юбку, я не сразу узнала женщину в зеркале.

Она была высокой, светлой и какой-то нездешней. Плечи оставались открытыми, талия казалась тоньше, а грудь – полнее из-за скульптурных линий лифа. Прозрачные верхние слои дрожали от дыхания. Я повернулась, и золотые нити поймали свет свечей.

– Это слишком, – прошептала я.

– Именно столько, сколько нужно, – возразила мадам Делакруа, поправляя драпировку. – На балу половина женщин постарается выглядеть богаче тебя. Другая половина – моложе. Ты же должна выглядеть собой, только так, чтобы никто не смог отвести глаз.

– Один человек особенно, – вставила Клара.

Я бросила на неё предупреждающий взгляд.

– Что? – невинно спросила она. – Мы ведь не ради госпожи Марш всё это скрываем.

Экономка за дверью громко кашлянула.

– Я всё слышу!

Мадам Делакруа потребовала пройтись по комнате, повернуться, сесть и подняться по двум ступеням приставной лестницы. После каждого движения она втыкала новые булавки, укорачивала одну складку и удлиняла другую. Наконец платье сняли и снова спрятали в коробки.

– До самого бала не показывать хозяину, – приказала модистка помощницам. – Мужчина, увидевший незаконченное произведение, обязательно скажет глупость и испортит женщине удовольствие.

– Рейнар скажет глупость, даже увидев законченное, – заметила я.

– Тогда хотя бы глупость будет искренней.

* * *

На кухне времени для тайн не оставалось.

За два дня до праздника там одновременно варили бульон, замачивали гуся, чистили рыбу, толкли миндаль и выясняли, куда исчезла половина засахаренной вишни. На одной печи доходил сливовый пудинг, на другой уваривался апельсиновый крем. С потолочных балок свисали связки пряных трав, возле дверей остывали пироги, а на дальнем столе Мэгги рисовала сахарной глазурью окна на маленьких пряничных домиках.

Я составила меню так, чтобы после ужина гости могли танцевать, а не лежать неподвижно, прощаясь с жизнью. Рядом с традиционным ростбифом и гусем с яблоками появились запечённая форель, зимние овощи в медовой глазури, салат из свёклы, яблок и орехов, лёгкий бульон с кореньями. Бесс сначала назвала салат «кормом для коз», но, попробовав заправку из горчицы и орехового масла, потребовала записать рецепт в её личную книгу.

– Только не говорите гостям, что там свёкла, – распорядилась она. – Знатные люди едят её охотно, пока не знают, что едят.

Рейнар появлялся на кухне несколько раз в день. Официально – проверить приготовления. На деле он воровал вишню, пробовал крем и мешал мне работать.

– Тебе нечем заняться? – спросила я, отнимая у него миску с миндальным тестом.

– Я хозяин дома. Мне положено следить за качеством.

– Ты съел шесть пирожных.

– И уже могу уверенно заявить, что все шесть были превосходны.

Он стоял за моей спиной слишком близко, положив ладони на край стола по обе стороны от меня. Я чувствовала его дыхание у виска и тепло груди сквозь платье. Бесс демонстративно гремела кастрюлями, но не прогоняла.

– Если ты не отойдёшь, я испачкаю тебя мукой.

– Угрожаешь?

Я зачерпнула муку двумя пальцами и провела белую полоску по его щеке.

Рейнар замер. Потом медленно улыбнулся.

– Нападение на хозяина Эшворта при свидетелях.

– Суд оправдает меня.

– До суда ты не доживёшь.

Он перехватил меня за талию, развернул и прижал к столу. Я успела упереться ладонями в его грудь, но отступать было поздно. Рейнар коснулся губами уголка моего рта, потом щеки и наконец поцеловал по-настоящему – медленно и сладко, со вкусом украденного миндаля.

– Молодой господин, – сурово произнесла Бесс, – если вы намерены соблазнять мою помощницу, делайте это подальше от пудинга. Он легко впитывает чужие запахи.

Рейнар оторвался от меня, но рук не убрал.

– Она первая напала.

– Я видела. И полностью её поддерживаю.

Он отпустил меня, забрал с противня седьмое пирожное и ушёл, оставив всю кухню смеяться. Я попыталась вернуться к тесту, но руки дрожали, а сердце отказывалось помнить приличный ритм.

Тело и вправду не умело сердиться так долго, как разум. Оно откликалось на каждый взгляд, ожидало его шагов за смежной дверью и просыпалось ночами от снов, в которых Рейнар касался меня без всякой сдержанности. Я всё ещё не знала многого о мужской любви, но уже знала собственное желание. Оно жило под кожей тихим жаром и усиливалось всякий раз, когда Рейнар обнимал меня так, словно ему было трудно отпустить.

И всё же между нами оставалась моя главная ложь.

* * *

В ночь перед Рождеством снегопад прекратился.

Над Эшвортом раскинулось чистое звёздное небо. Луна серебрила парк, ель в парадном зале мерцала незажжёнными украшениями, а дом наконец затих. Даже кухня уснула после полуночи. Завтра слуги встанут до рассвета, запылают печи, зазвонят колокола и к воротам потянутся первые экипажи. Но несколько часов дворец принадлежал тишине.

Я сидела на кровати, держа на коленях медальон матери. Рядом лежала папка с бумагами, найденными в сундуке Норы: моё свидетельство о рождении, письма отца, копия брачного договора родителей и старый лист с гербом – розовым деревом на серебряном поле. Всю жизнь эти документы означали опасность. Из-за них меня могли найти люди, пожелавшие получить земли и состояние Розвудов. Нора учила: имя следует вернуть только тогда, когда рядом окажется человек, которому я смогу доверить не только жизнь, но и право знать правду.

Я не была уверена, что подобное время действительно наступило. Но на следующий вечер Рейнар увидит меня среди сотни гостей. Он будет смотреть, танцевать, улыбаться и, возможно, говорить о будущем. Я не могла позволить ему любить женщину, имени которой он не знал.

Смежная дверь была приоткрыта. Я поднялась, взяла бумаги и вошла. Рейнар находился у камина. На нём были тёмные домашние штаны и расстёгнутая у горла рубашка. Он сидел в кресле, держа на коленях небольшую деревянную коробку, но при моём появлении быстро закрыл крышку и поставил коробку на стол.

– Не спится? – спросил он.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Рейнар сразу поднялся. Улыбка исчезла, взгляд стал внимательным.

– Что случилось?

Я протянула медальон. На его лицевой стороне была вырезана дикая роза. Рейнар нажал скрытую защёлку, и створки раскрылись. Внутри сохранились крохотные портреты моих родителей и тот же герб, что на бумагах. Он узнал его. Это стало ясно по тому, как замерли пальцы.

– Розвуды, – произнёс Рейнар. – Этот знак принадлежал дому Розвудов.

– Принадлежит, – поправила я. Голос прозвучал тише, чем хотелось. – Дом ещё не исчез.

Рейнар поднял на меня глаза.

– Элиза…

– Мур – фамилия Норы. Она дала её мне, когда увезла из родового поместья. Моё полное имя – Элиза Марианна Розвуд. Я единственная дочь лорда Эдмунда Розвуда и леди Амалии Вэрн. Единственная законная наследница.

Я положила папку на стол и раскрыла документы. Рейнар не перебивал. Читал печати, даты и подписи, пока я рассказывала о смерти родителей, родственниках, слишком быстро поделивших опеку и имущество, ночном бегстве и десяти годах в лесу.

Слова давались трудно. Я привыкла помнить отдельными картинами: руку Норы, зажавшую мне рот, чтобы я не заплакала в карете; огни родового дома за деревьями; новое серое платье деревенской девочки; ножницы, которыми кормилица обрезала мои длинные детские локоны. Произнося всё вслух, я впервые соединяла картины в одну историю.

– Они хотели моей смерти, – закончила я. – Возможно, хотят до сих пор. Седрик знал, кто я. Поэтому так настойчиво добивался брака. Получив мою руку, он получил бы возможность требовать земли Розвудов.

Рейнар молчал так долго, что страх начал подниматься из глубины живота. Теперь он видел не лесную целительницу. Перед ним стояла наследница древнего рода, за которой тянулись богатство, исчезновение, спорные земли и враги. Для человека его положения это могло оказаться подарком или обузой – в зависимости от расчёта.