Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

Глава 3. Два хозяина одного дома

Глава 3. Два хозяина одного дома

К утру Рейнар решил, что выздоровел. Его тело придерживалось иного мнения, но высказать его достаточно убедительно не сумело.

Я обнаружила больного возле стола. Одной рукой он держался за спинку стула, другой пытался застегнуть остатки камзола, разрезанного мною по швам. На нём уже была рубашка господина Мура – покойного мужа маменьки. Рубашка оказалась коротка в рукавах и тесна в груди, зато прикрывала повязки. Камзол не прикрывал ничего и после моих ножниц годился разве что на тряпки для мытья пола.

Рейнар выглядел так, словно проиграл сражение портному и намеревался взять реванш.

– Что вы делаете? – спросила я, поставив на стол корзину с яблоками.

– Одеваюсь.

– Я вижу. Зачем?

Он поднял на меня глаза. За ночь к его лицу вернулись краски, но под ними ещё лежала болезненная бледность. Тёмные волосы высохли и теперь непокорно падали на лоб. Это делало его почти домашним – впечатление совершенно ложное, потому что взгляд оставался настороженным и властным.

– Затем, что не имею привычки проводить день в постели.

– Вы провели его на тюфяке.

– Тем более пора встать.

– Три дня вы не могли поднять голову без моей помощи.

– Но сегодня поднял всё остальное.

Он отпустил стул, будто желая подтвердить свои слова, сделал шаг и немедленно побледнел. Я успела подхватить его под здоровую руку. Рейнар оказался горячим, тяжёлым и возмутительно довольным тем, что не упал на пол.

– Это не считается, – произнёс он, переводя дыхание.

– Разумеется. Пол тоже качнулся вам навстречу совершенно случайно.

Я усадила его на лавку. Он не сопротивлялся, однако смотрел на меня с тем мрачным достоинством, с каким раненый король мог бы принимать условия победителя. Только королю вряд ли пришлось бы сидеть в чужой короткой рубашке, босиком и с распоротым камзолом на коленях. Я забрала у него испорченную одежду.

– На улицу вы сегодня не пойдёте. Дрова лежат возле печи, вода принесена, завтрак будет через четверть часа. Если вам непременно хочется проявить самостоятельность, можете умыться. Таз на скамье.

– Благодарю за великодушие.

– Не благодарите. Кувшин тяжёлый.

Рейнар проводил меня взглядом до кладовой. Спиной я чувствовала его недовольство и почему-то едва не улыбалась. За последние дни дом привык к тишине, в которой любой звук напоминал об отсутствии маменьки. Теперь за стеной сердито скрипнула лавка, зазвенел умывальный таз, а затем кто-то вполголоса выругался на языке, которого я не знала. Тишина отступила, оскорблённая столь бесцеремонным вторжением.

Это не должно было меня радовать.

Чужой мужчина в доме означал опасность, лишние хлопоты и вопросы, на которые он не желал отвечать. Его могли искать те двое всадников. Его фамилия была выдумана. Застёжка с коронованным волком лежала в буфете рядом с кошелём, а слова о перерезанной подпруге не давали мне покоя.

И всё же, замешивая овсяную муку с водой, я поймала себя на том, что прислушиваюсь не к пустоте.

Рейнар вернулся к столу умытым и причёсанным пятернёй. Мокрые пряди лежали на висках, на щеках проступила тёмная щетина. Он заметил две миски, горшочек с мёдом и яблоки, но сел только после того, как я заняла своё место.

Манеры у охотника были лучше, чем его ложь.

– Прежде чем вы начнёте есть, – сказала я, наливая ему отвар, – нам придётся договориться.

– О плате?

Вопрос прозвучал спокойно, но его пальцы уже потянулись к карману несуществующего камзола. Он привык расплачиваться прежде, чем у него успевали попросить. Возможно, золото было самым простым способом держать людей на расстоянии.

– О правилах.

– Это хуже.

– Для человека, не привыкшего им следовать, несомненно. Первое: вы не встаёте без необходимости, пока я не осмотрю раны. Второе: если в дверь постучат, вы уходите за занавеску и молчите. Третье: не трогаете мои настои без спроса. Некоторые из них полезны только в количестве трёх капель, после четвёртой вам станет плохо, а после десятой мне придётся снова спасать вашу жизнь.

Рейнар поднёс кружку к губам, принюхался и отпил.

– А четвёртое?

– Не приказываете в моём доме.

– Я дал вам один совет.

– Таким тоном обычно объявляют приговор.

Он посмотрел на меня поверх кружки. В его глазах мелькнуло веселье, которого он не позволил губам.

– Хорошо. Тогда у меня тоже будет правило.

– Вы здесь больной, а не жилец.

– Пока я под вашей крышей, дверь должна оставаться запертой. Даже днём. Если ждёте кого-то, сначала смотрите в окно.

Я хотела возразить, но вспомнила следы двух лошадей на дороге. Это требование было разумным, хотя исходило от человека, благодаря которому дверь и следовало запирать.

– Согласна, – произнесла я. – При одном условии: вы не будете хвататься за топор всякий раз, когда придёт соседка с корзиной яиц.

– Я умею отличить соседку от вооружённого мужчины.

– В горячке вы принимали меня то за загонщика, то за какого-то Томаса.

Его рука застыла на полпути к кружке.

– Что именно я говорил?

Голос изменился едва заметно, однако исчезла вся ленивая насмешка. Теперь за столом сидел не выздоравливающий мужчина, а тот, кто проснулся вчера и первым делом пересчитал возможных свидетелей.

– Обрывки. О подпруге, овраге, людях в сером. И о том, что ребёнка нужно увести.

Последние слова заставили его нахмуриться.

– Какого ребёнка?

– Этого вы не сообщили. Судя по вашему удивлению, сейчас тоже не сообщите.

Рейнар отвёл глаза к окну. Несколько мгновений он молчал, медленно вращая кружку между ладонями. На правой руке у основания пальцев белели старые мозоли. Такие оставляли не охотничий нож и не топор, а рукоять меча.

– Иногда человеку снится то, что он хотел бы забыть, – сказал он наконец.

– А иногда он забывает то, что другим полезно знать.

– Не в этот раз.

Я не стала настаивать. Маменька говорила, что закрытую дверь можно выбить, но после этого в комнате тебя никто не обрадуется. Лучше дождаться, когда хозяин сам повернёт ключ. Пока неизвестно было даже то, считал ли Рейнар себя хозяином собственной тайны. Я поставила перед ним миску с кашей. Он посмотрел на неё с подозрением.

– Это еда или ещё одно лекарство?

– Сегодня еда. Вчера была бы лекарством, потому что вы не могли проглотить ничего другого.

– Она всегда такая серая?

– Только для неблагодарных больных.

– Тогда боюсь представить, чем вы кормите благодарных.

– Они получают мёд.

Я придвинула горшочек к себе. Рейнар перевёл взгляд с него на меня, затем со вздохом положил ладонь на грудь.

– Вы спасли мне жизнь, Элиза Мур. Промыли раны, зашили спину, сторожили три ночи и не выдали людям, которые могли желать мне зла. Моя признательность не знает границ.

– Годится.

Я подвинула ему мёд.

– Так просто?

– Нет. За простое «спасибо» получили бы ещё и яблоко.

Он рассмеялся. Смех тут же оборвался: Рейнар поморщился и прижал руку к боку. Я хотела напомнить, что веселье тоже следует принимать малыми порциями, но промолчала. В доме давно не звучал мужской смех. Маменька любила смеяться громко, запрокидывая голову, и уверяла, что от этого зимой лучше горит огонь.

Глупость, конечно. Но пламя в печи в то утро и правда казалось ярче.

После завтрака я сняла повязку. Края ран выглядели чистыми, краснота почти не расползалась, жар не вернулся. Заживление шло удивительно быстро. Человек, потерявший столько крови, должен был ещё неделю лежать, жалуясь на слабость, а Рейнар уже спорил, требовал одежду и пытался ходить.

– Вам прежде наносили подобные раны? – спросила я, промывая верхнюю борозду.

Он сидел ко мне спиной, упираясь ладонями в край лавки. Под моими пальцами напряглись мышцы.

– Медведь впервые.

– Я спрашивала не о медведе.

– Тогда зачем упомянули раны?

– Потому что вы поправляетесь слишком быстро.

– Вы жалуетесь?

– Пытаюсь понять.

– Возможно, у вас лёгкая рука.

– Возможно, вы снова лжёте.

Он повернул голову. С такого расстояния я увидела тонкий шрам у виска, почти скрытый волосами, и усталость в уголках глаз. Рейнар был старше меня – насколько, определить я не могла, – но порой в его лице появлялось выражение человека, прожившего гораздо больше отведённых лет.

– Одно другому не мешает, – заметил он.

Ответ был наглый, однако честнее многих прежних. Я закрепила свежую повязку и велела надеть рубашку.

До полудня мы существовали мирно. Я перебрала яблоки, отложив побитые для повидла, натёрла на тёрке корень хрена и развесила под навесом связки шалфея. Рейнар читал один из лечебников маменьки, сидя у окна. Книгу он держал бережно, не загибал страницы и несколько раз возвращался к описанию лихорадок.

– Здесь ошибка, – сказал он наконец.

– Где?

Он указал на строку, советовавшую пускать кровь при сильном жаре.

– Если человек и без того ослаблен, это его добьёт.

– Поэтому маменька перечеркнула совет.

Возле абзаца действительно тянулась выцветшая чернильная линия, а на полях стояло: «Не делать. Проверено на старом Беннете – едва выжил».

Рейнар прочитал приписку и приподнял бровь.

– Ваша маменька была решительной женщиной.

– Она называла это опытом. Старый Беннет называл покушением.

– И всё же продолжал приходить?

– До самой смерти. Но кровь после того случая пускать не позволял даже свиньям.

Рейнар провёл пальцем по строчкам. Его руки были не руками учёного, однако читал он быстро и вдумчиво. Иногда взгляд задерживался на латинских названиях, и тогда губы едва заметно шевелились. Простой охотник, способный ругаться на трёх языках и читать медицинскую латынь, становился всё менее простым.

– Где вы учились? – спросила я.

– В разных местах.

– Очень содержательно.

– А вы?

Я взяла с подоконника следующую связку трав.

– Маменька научила меня буквам. Потом у нас появились книги.

– Появились?

– Люди иногда расплачиваются тем, что имеют. Учитель из Уиткомба отдал старую грамматику, когда я вылечила его жене ожог. Отец Финна принёс счётную книгу. Лечебники покупала маменька. Некоторые стоили столько, что после них мы месяц ели репу.

– И вы прочитали всё?

– Не сразу. Сначала я делала вид, что понимаю латынь, и очень убедительно кивала. Потом надоело обманывать саму себя.

Рейнар усмехнулся и перевернул страницу.

– Редкая щепетильность.

– Говорит человек по фамилии Рейн.

Он не ответил, но уголок его рта дрогнул.

Первой пришла госпожа Элмер, мать Финна. Я увидела её из окна: невысокая крепкая женщина поднималась по тропе с корзиной на локте, то и дело поправляя сбившийся платок. За ней шагал сам Фин, неся небольшую охапку сухих веток. Я заперла внутреннюю дверь лечебницы, отделявшую её от общей комнаты, и велела Рейнару оставаться за занавеской.

– Значит, днём вы принимаете пациентов, – сказал он.

– Если им нужна помощь.

– А если одному из них захочется пройти в дом?

– Они не проходят без приглашения.

– Седрик Харроу тоже?

Я обернулась.

– Откуда вы знаете его имя?

– Мальчик упомянул Харроуфилд. Вы вчера говорили о мужчине, явившемся с предложением. Владелец этих земель – очевидный выбор.

Объяснение было убедительным, однако неприятно напомнило, что Рейнар замечал больше, чем показывал.

– Сэр Седрик не войдёт, – произнесла я.

– Вы уверены?

– Нет. Но дверь всё равно будет заперта.

Я ушла в лечебницу прежде, чем он успел превратить тревогу в приказ.

Госпожа Элмер принесла двенадцать яиц, свёрток масла и новости, которых хватило бы на содержание небольшой газеты. Пока я осматривала её распухшие пальцы, она успела рассказать о сломанном колесе мельника, пропавшей гусыне госпожи Талбот и чужих всадниках, выехавших из деревни к вечеру.

– Один расспрашивал тихо, – сообщила она, морщась, когда я осторожно согнула её указательный палец. – А второй всё глазами шарил. В окна заглядывал, сараи считал. Нехорошие люди. Фин говорит, ты их тоже видела.

– Только следы на дороге.

– И хорошо. Одинокой женщине с чужаками разговаривать незачем.

Госпожа Элмер произнесла это с таким убеждением, будто сама не явилась к одинокой женщине за лекарством и советом. Я не стала указывать на противоречие. Её суставы воспалялись каждую осень. Я приготовила мазь из окопника и тёплого масла, объяснила, как накладывать её перед сном, и строго запретила таскать мешки с зерном хотя бы три дня.

– А кто их потащит? – возмутилась она. – Мой Уилл? Он надорвётся, бедняга.

Уилл Элмер был вдвое шире жены и моложе её на шесть лет.

– Тогда пусть Фин.

– У мальчика спина.

– У него восемь лет и прекрасная спина.

Фин, до этого делавший вид, что изучает банку с сушёными пиявками, испуганно выпрямился.

– Я лучше плетень Элизе поправлю.

– Плетень он поправит! – Госпожа Элмер всплеснула здоровой рукой. – Дома сначала научись гвоздь прямо вбивать.

Я отдала ей мазь и приняла яйца. Масло брать не хотела: за такой совет хватило бы половины корзины, но госпожа Элмер оскорбилась.

– Нора за пустое спасибо не работала и тебе не велела. Бери. Ты нам нужна сытая, а не святая.

Это были почти маменькины слова. В горле внезапно стало тесно. Я отвернулась к полке, будто искала подходящую тряпицу для банки.

– Тогда оставьте масло, – сказала я, справившись с голосом. – Но мешки не трогайте.

Госпожа Элмер ничего не сказала о моих глазах. Только завязала платок потуже и, уходя, велела Фину сложить ветки под навесом. Это была её форма сочувствия: заметить всё и не унизить человека утешением, которого он не просил.

Когда дверь закрылась, я несколько мгновений стояла к ней спиной. Из общей комнаты не доносилось ни звука. Потом скрипнула половица.

– Она была права, – произнёс Рейнар за дверью.

– Насчёт мешков?

– Насчёт платы.

Я отперла дверь. Он стоял, опираясь плечом о косяк. До занавески, где ему полагалось находиться, было четыре шага.

– Вы нарушили сразу два правила.

– Я не вошёл в лечебницу.

– Зато встали и подслушивали.

– Слышимость здесь такая, что для подслушивания достаточно дышать.

Я забрала корзину и понесла её в кладовую. Рейнар взял свёрток масла раньше, чем я успела возразить, и поставил на стол.

– Почему вы не берёте деньги?

– Потому что у госпожи Элмер их нет.

– А если бы были?

– Взяла бы.

Он, кажется, ожидал более возвышенного ответа.

– Значит, дело не в милосердии?

– Милосердием нельзя купить соль. Мне нужны яйца, мука, свечи, помощь с оградой и крышей. Людям нужно лечение. Мы меняемся тем, что у нас есть.

– А если у человека нет ничего?

– Тогда он приходит с пустыми руками.

– И вы всё равно помогаете.

– Разумеется. Но в следующий раз он принесёт хворост, починит ступеньку или посидит с чужим ребёнком. Здесь никто не остаётся должником надолго. Не из страха – из памяти.

Рейнар задумчиво провёл большим пальцем по краю стола. Мне показалось, что простая корзина яиц озадачила его сильнее серебряной застёжки в буфете.

– В местах, где я жил, – сказал он, – люди предпочитали расплачиваться золотом. Так проще.

– Для кого?

Он посмотрел на меня и не ответил.

К полудню пришёл Томас Кобб, младший сын мельника. Он привёз мешок ржаной муки и привёл за руку дочь – худенькую девочку лет шести с рассечённой бровью. Маленькая Мэг упала с лестницы, когда полезла за голубиным пером. Кровь уже остановилась, но Томас выглядел так, будто ребёнок лишился головы и только из вежливости продолжал держать её на плечах.

– Она уснёт и не проснётся, – шепнул он, пока Мэг деловито рассматривала мои ножницы. – Соседский мальчишка после падения уснул, а к утру умер.

– Мэг не теряла сознания, её не тошнило, она помнит, откуда упала. Это хорошие признаки.

– А если всё-таки…

– Тогда ты останешься с ней сегодня и разбудишь через несколько часов. Если начнёт путать слова, перестанет узнавать тебя или её стошнит – привезёшь немедленно, даже ночью.

Я говорила медленно, пока напряжение не стало уходить из его лица. Потом промыла рассечение и стянула края тонкими полосками полотна. Мэг ни разу не заплакала. За храбрость получила ложку яблочного повидла и разрешение выбрать перо из коробки маменьки.

Она выбрала самое большое – гусиное – и, уходя, торжественно сообщила:

– Голубиное всё равно было некрасивое.

Томас оставил муку и пообещал на следующей неделе перекрыть протекающий край навеса. Когда телега скрылась за деревьями, Рейнар снова вышел из-за занавески.

– Вы часто лечите детей повидлом?

– Только самых тяжёлых.

– Девочка поверила.

– Значит, средство подействовало.

Он подошёл к мешку и, прежде чем я успела остановить, подхватил его здоровой рукой. Плечи напряглись, лицо стало белым.

– Поставьте, – велела я.

– Я донесу.

– Вы сейчас разорвёте швы.

– Не разорву.

– Рейнар.

Он замер. Я впервые назвала его по имени без насмешки или вопроса. Странно, но это подействовало лучше приказа. Он поставил мешок у порога кладовой, хотя до нужного места оставалось два шага.

– Довольны? – спросил он сквозь зубы.

– Нет. Но когда я снова буду вас зашивать, вы хотя бы узнаете почему.

Я заставила его сесть и проверила повязку. Крови не было. Рана выдержала, зато на висках выступил пот.

– Вам трудно позволить другому человеку быть полезным? – спросила я, затягивая узел.

– Мне трудно лежать, пока женщина таскает мешки.

– Эта женщина притащила вас от порога до печи.

– Вы не упускаете случая напомнить.

– Я хочу, чтобы мои усилия не пропали из-за вашей гордости.

Он опустил взгляд на мои руки. Я затягивала повязку у него на боку, стоя совсем близко, и вдруг почувствовала себя неловко. Не потому, что видела его обнажённым – за три дня тело больного успело стать для меня совокупностью ран, жара и необходимых процедур. Теперь Рейнар был в сознании. Он следил за каждым движением, и в его взгляде появилось то спокойное мужское внимание, от которого собственные пальцы начали казаться слишком неуклюжими.

Я поспешно расправила рубашку.

– Готово.

– Вы покраснели.

– Мне жарко возле печи.

– Мы сидим у окна.

– Значит, у вас снова началась горячка и вы плохо различаете предметы.

В его глазах зажглась насмешка. К счастью, в дверь постучали прежде, чем он успел ею воспользоваться.

На пороге стояла молодая женщина, закутанная в старый коричневый плащ. Её звали Лиззи Мор. Она жила на дальнем конце Уиткомба с мужем, двумя детьми и свекровью, которая считала себя главой семьи на том основании, что пережила всех, кто мог возразить.

Лиззи держала пустую корзину. Обычно она приносила молоко или сыр, но сегодня её руки сжимали ручку так крепко, что побелели костяшки.

– Можно поговорить? – спросила она, не поднимая глаз.

– Конечно.

Я впустила её в лечебницу и заперла внутреннюю дверь. Разговоры, начинавшиеся таким тоном, не должны были проходить через тонкую перегородку, однако другого места у меня не было. Я посадила Лиззи подальше от стены и занялась травами, давая ей время собраться.

Она заговорила не сразу. Сначала спросила о погоде, потом о маменьке, потом снова замолчала. Я не торопила. Иногда человеку легче признаться в беде, если рядом не ждут признания.

Наконец Лиззи разжала пальцы. На запястье темнел синяк.

– Он не всегда, – прошептала она. – Только когда выпьет. А вчера ярмарка была.

Я поставила банку на стол.

– Дети видели?

Она кивнула.

– Есть куда уйти сегодня?

– К сестре. Но он придёт туда.

– Тогда к госпоже Элмер. Её Уилл не любит ссор, зато умеет стоять в дверях. Фин сбегает за твоей сестрой. Вместе решите, что делать дальше.

– Если люди узнают…

– Люди уже знают, Лиззи. Они просто делают вид, что нет, потому что так удобнее. Тебе не должно быть стыдно за чужую руку.

Её лицо дрогнуло. Она закрыла рот ладонью, сдерживая всхлип, и я пересела рядом. Не обняла – Лиззи плохо переносила прикосновения, когда была напугана, – только положила на стол чистый платок.

Мы ещё долго говорили. Не о том, как исправить мужа одной правильной травой или терпением, потому что таких средств не существовало. Мы обсуждали, где спрятать детей, кто сможет встретить их у дороги, что взять из дома и кому сообщить, если он станет искать. Я дала мазь для синяка и немного настоя, чтобы она смогла уснуть, но главное лекарство состояло из трёх имён и двух дверей, которые перед нею не закроют.

Когда Лиззи ушла, в корзине остался маленький моток льняных ниток. Она, должно быть, положила его незаметно, стесняясь, что не принесла большего.

Я отперла внутреннюю дверь. Рейнар сидел там же, где я его оставила, но книга на коленях была раскрыта на той же странице.

– Вы всё слышали? – спросила я.

– Не всё.

Он ответил без обычной усмешки. Лицо стало жёстким, пальцы сжимали край переплёта.

– Достаточно.

– Тогда забудьте имя.

– Я умею хранить тайны.

– Свои – несомненно. Теперь попробуете хранить чужую.

Рейнар принял колкость спокойно. Несколько мгновений смотрел на закрывшуюся наружную дверь.

– Почему она не уходит от него навсегда?

– Куда? Дом записан на мужа. Землю обрабатывает его семья. У неё двое детей, нет денег и есть сестра, которая сама живёт в одной комнате с пятью людьми. Можно произнести «уходи» за одно дыхание. Жить после этого приходится годами.

– Его можно привлечь к суду.

– Можно, если судья захочет слушать жену крестьянина против её мужа. Если соседи подтвердят. Если она переживёт его гнев до разбирательства. В ваших местах, вероятно, закон работает быстрее.

Он посмотрел на меня так, словно услышал в последней фразе больше, чем я сказала.

– Не всегда, – признал Рейнар.

– Тогда не спрашивайте, почему человек не выбрал дверь, которой перед ним нет.

Он закрыл книгу.

– А вы эту дверь строите.

– Госпожа Элмер строит. Я только показала, где поставить петли.

Рейнар долго молчал. Потом поднялся, медленно, на этот раз не пытаясь скрыть слабость, и перенёс моток ниток с края стола в корзину с моей работой.

– Она заплатила, – сказал он.

– Да.

– Хотя вы не просили.

– Поэтому и заплатила.

В его голосе не было насмешки. Это почему-то тронуло меня сильнее благодарности.

Остаток дня прошёл спокойнее. Я сварила густой суп с репой, луком и последним куском копчёной грудинки. Рейнар очистил овощи, хотя сначала держал нож так, будто собирался вызвать репу на поединок. Он срезал кожуру слишком толсто, и я отобрала у него второй корнеплод.

– Вы половину выбрасываете.

– Я устраняю всё лишнее.

– Если бы крестьяне рассуждали так же, зиму переживали бы только свиньи.

– Вы можете показать, вместо того чтобы оскорблять мои способности.

Я встала рядом, взяла его руку с ножом и повернула лезвие. Его ладонь оказалась намного больше моей. На мгновение он замер, и я тоже почувствовала эту неподвижность – странную, внезапную, словно простое прикосновение изменило воздух возле стола.

– Тонко, – сказала я, поспешно отпуская его пальцы. – Снимайте только верхний слой.

– Я понял.

Теперь уже он смотрел исключительно на репу. Кожура легла на доску ровной длинной лентой.

– Видите? – спросил Рейнар. – Я способен учиться.

– После одного урока рано делать выводы.

– Вы сделали вывод обо мне ещё до первого.

Я хотела возразить, но не смогла. Он был прав. С той минуты, как очнулся и потребовал ответов, я отвела ему роль богатого, опасного и избалованного человека. Доказательств богатства и опасности хватало. Избалованность пока подтверждалась лишь его отношением к каше.

– Тогда приготовьте завтрак завтра, – предложила я. – Это будет второе испытание.

– С удовольствием.

– Каша в синем горшке. Крупа в жестяной банке. На одну чашку овса – две воды.

– Я запомнил.

Уверенность в его голосе должна была меня насторожить.

За ужином мы говорили мало. Рейнар расспросил о дороге к Уиткомбу и о том, как часто в лесу появляются люди Седрика. Я отвечала лишь на те вопросы, которые казались безопасными. Сэр Седрик охотился осенью, устраивал облавы на волков и считал весь лес продолжением собственных владений. Его егеря знали каждую тропу. Услышав это, Рейнар нахмурился, но причины не объяснил.

Я, в свою очередь, спросила, где его лошадь.

– Если повезло, вернулась к людям.

– К каким людям?

– К тем, кто умеет о ней заботиться.

– Удобный ответ.

– Правдивый.

– Вы очень экономно обращаетесь с правдой. Выдаёте маленькими порциями, чтобы хватило до зимы.

– Зима может оказаться долгой.

Он сказал это легко, но лицо на секунду помрачнело. Я не поняла почему и не стала спрашивать. У каждого человека существовали места, куда чужому любопытству не следовало заходить в грязных сапогах.

Ночевать на тюфяке Рейнар отказался. Он заявил, что не позволит мне снова спать в кресле, пока сам занимает лучшее место у печи. Спор продолжался до тех пор, пока я не уступила ему маленькую комнату для посетителей, примыкавшую к лечебнице. Там стояла узкая кровать, которой обычно пользовались роженицы или больные, не способные добраться домой до темноты.

– Дверь не запирается изнутри, – предупредила я.

– Вы опасаетесь за мою честь?

– За своё имущество. Если ночью снова решите выздороветь, услышу раньше, чем вы доберётесь до топора.

– Я начинаю понимать, почему Харроу получил отказ.

– Не произносите его имя так, будто знаете этого человека.

Рейнар прислонился к косяку. Насмешка исчезла.

– Я знаю мужчин, которые принимают чужое «нет» за приглашение торговаться.

– Вы один из них?

Вопрос вырвался прежде, чем я успела решить, хочу ли услышать ответ. Рейнар посмотрел прямо на меня; впервые за весь день в его лице не осталось даже тени насмешки.

– Нет. Но однажды я считал, что могу лучше другого человека знать, чего ему следует хотеть. Разница не так велика, как мне тогда казалось.

Он произнёс это без гордости и без оправдания. Я ждала продолжения, однако Рейнар лишь отвёл взгляд, давая понять, что дальше меня не пустит.

– Спокойной ночи, Элиза.

– Спокойной ночи, господин Рейн.

– Рейнар.

– Это тоже может оказаться выдумкой.

– Тогда пользуйтесь ею, пока не узнаете настоящего имени.

Я закрыла дверь и ещё долго стояла в темноте, держа ладонь на защёлке. Утром меня разбудил запах дыма. Я вскочила, накинула платье поверх рубашки и выбежала в общую комнату. Рейнар стоял у печи, вооружённый деревянной ложкой. Синий горшок шипел, из-под крышки выползала густая серая масса и падала прямо в огонь.

– Не приближайтесь, – предупредил он. – Я почти победил.

– Кого?

– Завтрак.

Я сняла горшок с крюка. На дне обнаружился слой подгоревшей каши, над ним – овсяный ком, способный выдержать попадание из арбалета.

– Одну чашку овса на две воды, – напомнила я.

– Так и сделал.

– Чем отмеряли?

Он указал на большую глиняную кружку для воды и маленькую жестяную чашку, которой я набирала крупу.

Я посмотрела на него. Рейнар посмотрел на меня. Рыжка, сидевшая возле стола, отвернулась, как соучастница, не желающая давать показаний.

– Чашки должны быть одинаковыми, – объяснила я.

– Вы этого не сказали.

– Я не сказала также, что воду не следует приносить в сапоге.

– Сапог я не использовал.

– Уже успех.

Несколько мгновений он сохранял серьёзность, затем рассмеялся. Я тоже не выдержала. Смех пришёл внезапно, почти болезненно, и пришлось опереться о стол. После похорон я боялась смеяться, словно радость могла стать предательством. Но маменька не вернулась бы оттого, что я до конца жизни стану есть только подгоревшую кашу с постным лицом.

Рейнар смотрел на меня молча. Веселье в его глазах постепенно сменилось каким-то другим выражением – внимательным, задумчивым. Мне стало неловко.

– Придётся сварить новую, – сказала я, убирая волосы за ухо.

– Нет. Это моё поражение, я его и съем.

– Тогда к обеду мне понадобится средство от желудочных колик.

– Значит, у вас будет работа.

Он действительно съел кашу. Всю. Лицо при этом оставалось таким непроницаемым, будто перед ним находилось изысканное столичное блюдо. Я дала ему мёд из жалости, но он отказался.

– За что вы себя наказываете? – не выдержала я.

– За самоуверенность.

– Одного горшка мало.

– Тогда я начал с малого.

День оказался ясным. После дождей лес блестел, будто его заново вымыли: на паутине висели капли, мокрые папоротники пахли землёй, над садом поднимался лёгкий пар. Я вынесла на солнце подушки, проверила ульи и собрала позднюю малину вдоль изгороди. Рейнар остался на скамье под навесом. На коленях у него лежала книга, но взгляд чаще уходил к дороге.

Посетители приходили один за другим. Старик Беннет принёс две восковые свечи и жаловался на поясницу. Вдова Талбот отдала меру сушёной фасоли за настой от бессонницы, а потом ещё четверть часа рассказывала, что бессонница появилась исключительно из-за безнравственности соседей. Под вечер явилась девица Пруденс Кейн с мешочком муки и просьбой приготовить средство, после которого сын кузнеца наконец заметит, что она существует.

– Средства, заставляющего человека полюбить, у меня нет, – сказала я.

Пруденс разочарованно надула губы.

– А маменька Нора делала любовные капли.

– Маменька делала настой из женьшеня, корицы и дамьяны. Он придаёт бодрость, иногда – смелость. Но если мужчина не желает на тебе жениться, бодрее он от этого не станет.

– А если добавить больше?

– Получишь жениха с больным животом.

Из-за двери донёсся звук, похожий на кашель. Я знала, что Рейнар смеётся. Пруденс тоже услышала и испуганно повернулась.

– У тебя кто-то есть?

– Больной.

– Мужчина?

– Если лечение подействует.

Она попыталась заглянуть мне за плечо, но я мягко вытеснила её за порог, отдала простой укрепляющий настой и велела прежде поговорить с сыном кузнеца без помощи трав. Пруденс ушла недовольная, зато с обещанием попробовать.

Когда я вернулась, Рейнар сидел у стола и рассматривал корень женьшеня.

– Значит, вы всё-таки торгуете любовью.

– Бодростью. Любовь каждый добывает сам.

– Жестоко.

– Вам ли жаловаться? Судя по вашему лицу, вам никогда не требовались капли, чтобы обратить на себя женское внимание.

Я произнесла это раньше, чем подумала, и сразу занялась банками. Рейнар медленно положил корень на стол.

– Внимание и любовь – разные вещи.

В его тоне не осталось ни капли веселья.

– Иногда, – продолжил он после короткой паузы, – человек слишком поздно понимает, насколько разные.

Мне захотелось спросить, кого он вспоминал. Женщину? Нескольких женщин? Возможно, в одном из его «разных мест» осталась жена, которая считала его погибшим. Эта мысль почему-то была неприятна.

Я задвинула банку на полку сильнее, чем требовалось.

– А иногда человек принимает красивую фразу за откровенность, – заметила я. – Особенно если её произносит мужчина с вымышленной фамилией.

Рейнар прищурился, но спорить не стал.

К вечеру корзина наполнилась платой: яйца, мука, фасоль, моток ниток, две свечи и маленький свёрток соли. На крыльце лежали новые доски для навеса, принесённые Томасом. Богаче я не стала, однако зима выглядела чуть менее страшной.

Рейнар помог мне занести мелкие вещи. На этот раз не хватал мешков, а спрашивал, куда поставить каждую банку. Его осторожность казалась вынужденной, но всё же была осторожностью.

– Теперь понимаю, почему к вам идут, – произнёс он, укладывая свечи в ящик.