Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

– Я всё ещё не доверяю вам и могу уехать.

На этот раз ответ дался ему не сразу. Рейнар выпрямился, посмотрел мне в глаза и произнёс:

– Знаю.

Одно слово прозвучало почти без голоса, но он сказал.

Я подошла к столу, коснулась отчёта и заметила на верхнем листе его пометки. Вопросы были написаны аккуратно, без приказов. Возле статьи о новом котле стояло: «исполнено». Возле жалованья помощниц: «увеличить с зимнего квартала». В самом конце: «Спросить госпожу Мур, что ещё требуется».

– Почему вы поселили меня рядом со своей спальней? – спросила я.

Рейнар замер.

– Вы могли выбрать любое гостевое крыло. Почему эти комнаты?

Он посмотрел в сторону, будто ответ находился среди гербариев его матери.

– Потому что хотел знать, что вы рядом.

– Ещё до того, как мы приехали?

– Да.

– Вы тогда не любили меня.

– Возможно, не хотел верить тому что происходит у меня в душе. Но когда увидел вас в карете и подумал, что в Эшворте вы окажетесь далеко, мне это не понравилось. Я выбрал смежные покои прежде, чем успел придумать разумное объяснение.

– А потом привели туда Сесилию.

Боль прошла по его лицу.

– Да.

Он не стал говорить о привычке, растерянности или проклятии. Только принял ещё одну часть вины.

– Вы противоречивый человек, Рейнар.

– Это самое мягкое определение, которое я заслужил за последнее время.

– Не обольщайтесь. Я просто устала.

В его глазах появилась осторожная улыбка. Я взяла отчёт и прижала к груди.

– Я услышала ваше извинение.

Надежда вспыхнула слишком быстро, но Рейнар удержал её, как у озера. Не подошёл, не потянулся за поцелуем.

– Благодарю.

– Это не значит, что я простила.

– Я понимаю.

– И не означает, что вы можете снова требовать отчёт накануне приезда Джулиана.

– Он собирается приехать?

Вопрос вырвался прежде, чем Рейнар успел его остановить. Я подняла бровь. Он закрыл глаза и тихо выругался.

– Исправление характера займёт больше недели, – признал он.

– Наконец-то разумный вывод.

На этот раз мы рассмеялись оба. Рейнар направился к наружной двери. Возле порога остановился и протянул мне ладонь. Загасив свечи, я вышла и закрыла кабинет, только после этого позволила вложить свою ладонь в его. Мы шли по спящему замку и держались за руки, исходящее от него тепло согревало мою душу не хуже печки, а собственное желание стать единственной для этого мужчины затмевало разум настолько, что я даже не успела заметить, как мы подошли к моим комнатам.

– Спокойной ночи, Элиза. – Рейнар осторожно поглаживал мою ладонь и смотрел с таким нескрываемым желанием, что колени медленно стали подводить меня к непременному соприкосновению с полом.

Я не знаю, сколько мы так стояли и смотрели друг на друга, но что-то щёлкнуло в моей голове. Да, будь что будет, я люблю этого невыносимого мужчину. Резко встав на цыпочки, я обняла Рейнара за шею и поцеловала в губы. Всё прошло настолько быстро, что он и сам не успел понять, что происходит. Я остановилась прежде, чем поцелуй мог перерасти за рамки возможного, и забежала в покои, и уже у самой двери сказала:

– Спокойной ночи, Рейнар.

Позже, уже лёжа в постели, я услышала три негромких удара с другой стороны стены. Не приказ. Не попытка войти. Просто стук. Я подошла к двери и положила ладонь на холодное дерево.

– Не сегодня, – сказала я.

За стеной помолчали.

– Хорошо, – ответил Рейнар.

Шаги удалились. Он действительно ушёл. Я не открыла дверь и не простила его. Но впервые поверила, что однажды смогу сделать и то и другое по собственной воле.

Глава 13. Ложная помолвка

Глава 13. Ложная помолвка

В ту ночь мне приснился Рейнар.

Во сне между нашими спальнями не было ни стены, ни двери, ни всех тех обид, которые наяву вставали между нами прочнее каменной кладки. Я сидела у огня с распущенными волосами, а он стоял позади и медленно собирал мои пряди в ладонь, открывая шею. Прикосновение его губ оказалось тёплым и долгим. Я не убегала, не прятала лицо и не напоминала себе, сколько причин у меня сердиться. Наоборот, откинула голову ему на плечо и сама потянулась навстречу следующему поцелую.

Рейнар что-то прошептал – низко, почти неслышно. Слов я не разобрала, зато почувствовала, как его руки обняли меня за талию. Во сне я была смелее, чем когда-либо наяву. Развернувшись в его объятиях, провела ладонями по широкой груди, прижалась губами к подбородку и ощутила под пальцами напряжение сильного мужского тела. Он поднял меня, словно я ничего не весила, и понёс к кровати, не переставая целовать.

Я проснулась прежде, чем он успел опустить меня на покрывало.

В спальне было темно и тихо. За окнами падал снег, отблески от углей дрожали на потолке, а моё сердце билось так быстро, будто я действительно только что вырвалась из объятий Рейнара. Губы горели. Всё тело помнило ласки, которых не было, и тянулось к мужчине, находившемуся всего в нескольких шагах – по другую сторону запертой двери.

Я натянула одеяло до подбородка и сердито закрыла глаза. Это не помогло. Стоило задремать, как Рейнар снова оказался рядом. К утру я ненавидела собственное воображение, смежную дверь и человека, который умудрялся лишать меня покоя, даже ничего не делая.

Зима тем временем вступила в свои права. Эшворт и лес вокруг него утонули в снегу, озеро сковало льдом, а на каменных волках над воротами выросли белые шапки. В доме топили все камины. Коридоры пахли воском, дымящимися поленьями и хвоей, которую слуги уже начали приносить для рождественских украшений.

За завтраком Рейнар выглядел отвратительно бодрым. Он сидел напротив в тёмном сюртуке, просматривал письма и пил кофе с видом человека, которому всю ночь снились исключительно государственные отчёты. Я же не могла смотреть ни на его руки, ни на губы, ни на расстёгнутую у горла рубашку, не вспоминая сон.

– Вы сегодня удивительно молчаливы, Элиза, – заметил он, откладывая письмо.

Я сосредоточилась на овсяной каше.

– Мне нечего сказать.

– Неужели? Вчера вечером вы были гораздо решительнее.

Ложка звякнула о край тарелки. Гидеон, разливавший кофе, не изменился в лице, но я была уверена, что дворецкий услышал каждое слово.

– Вчера вечером я пожелала вам спокойной ночи.

– Очень запоминающимся способом.

В голубых глазах Рейнара появилась тёплая насмешка. Не злая и не унижающая – мужская, довольная, от которой жар поднялся к щекам.

– Если вы намерены обсуждать это за завтраком, – прошептала я, – я больше никогда не стану желать вам спокойной ночи.

– Тогда я буду молчать до самого ужина.

Он снова взялся за кофе, однако улыбка не исчезла. Я хотела рассердиться и вместо этого едва удержалась от ответной улыбки.

Весь день меня преследовала мысль о двери. Накануне я сказала: «Не сегодня». Не «никогда». Рейнар услышал разницу – я знала это так же отчётливо, как чувствовала собственный пульс. Но он не воспользовался оговоркой, не постучал снова и не стал караулить меня в коридоре.

К вечеру ожидание сделалось невыносимым.

Я вымылась, позволила Кларе расчесать волосы и отпустила её раньше обычного. Затем переоделась в простую кремовую ночную рубашку, поверх накинула плотный синий халат и целую четверть часа ходила по спальне, убеждая себя, что собираюсь лишь проверить замок.

Конечно, замок был исправен. Я всё равно повернула ключ. Дверь открылась бесшумно. В комнате Рейнара горел камин, но его самого не было видно. Я уже решила, что он ушёл, когда из купальни донёсся плеск воды. Следовало немедленно вернуться к себе. Вместо этого я заметила на столе шахматную доску, расставленные фигуры и раскрытую книгу, которую мы обсуждали накануне.

Рейнар вошёл в спальню, вытирая полотенцем мокрые волосы.

На нём были только тёмные домашние штаны, низко сидевшие на бёдрах. Капли воды блестели на плечах и стекали по груди к животу. Я знала, что он красив. Видела его обнажённым у озера, касалась тела, когда обрабатывала медвежьи раны. Но тогда страх и тревога защищали меня от полного осознания. Сейчас защиты не было.

Рейнар остановился.

Его взгляд скользнул по моим распущенным волосам, халату и босым ступням, выглядывавшим из-под подола. Глаза потемнели. На мгновение в нём проступило то самое голодное желание, от которого у меня ослабли колени. Однако он не бросился ко мне и не потребовал объяснений. Медленно опустил полотенце на кресло.

– Вы открыли дверь.

– Я заметила.

– Боялся, что мне почудилось.

– Вы часто видите женщин в дверях своей спальни?

– Раньше – чаще, чем следовало. – Он сделал шаг ко мне и остановился совсем близко. – Но ни одну не ждал так, как вас.

Я сглотнула. Рейнар говорил без жеманства и красивых придворных оборотов. Спокойная уверенность человека, знавшего женщин и собственную привлекательность, смущала сильнее откровенной похвалы.

– Я пришла сыграть с вами в шахматы, – сообщила я первое, что пришло в голову.

Он посмотрел на доску, затем снова на меня.

– В ночной рубашке?

– Вы тоже одеты не для парадной гостиной.

– Я у себя дома.

– А я могу уйти.

Я повернулась к двери, но Рейнар обхватил меня за талию и вернул на прежнее место. Движение было быстрым, уверенным, однако не грубым. Его ладони легли поверх халата, а тёплая грудь оказалась так близко, что я перестала помнить, зачем вообще открывала дверь.

– Не можете, – произнёс он, глядя мне в глаза. – Вы обещали партию.

– Я ничего не обещала.

– Тогда обещайте сейчас.

– Вы невыносимы.

– Зато терпелив.

Рейнар наклонился и поцеловал меня. Не так, как у озера, когда в нас обоих говорили страх и отчаяние. Его губы двигались медленно, словно он действительно намеревался узнать меня, а не победить. Я могла отстраниться. Вместо этого положила ладони ему на плечи и ответила.

Поцелуй стал глубже. Рейнар тихо выдохнул, прижимая меня ближе, и я почувствовала, насколько сильно он сдерживается. Это открытие не испугало. По телу разлилось незнакомое сладкое томление, знакомое только по снам. Мне хотелось касаться его, чувствовать силу под ладонями и знать, что именно я заставляю этого уверенного мужчину терять спокойствие.

Я первой прервала поцелуй, но не отошла.

– Шахматы, – напомнила я, пытаясь восстановить дыхание.

– Ненавижу шахматы.

– На столе ваша доска.

– Теперь ненавижу.

Мы всё-таки сыграли. Рейнар надел рубашку, хотя не застегнул её, и сел напротив меня у камина. Первую партию он проиграл, потому что чаще смотрел на моё лицо, чем на доску. Во второй безжалостно загнал моего короля в угол и потребовал плату за победу.

– Какую ещё плату? – возмутилась я.

– Поцелуй.

– Вы сами придумали это правило только что.

– Все хорошие правила кто-нибудь придумал первым.

Я наклонилась через доску и быстро коснулась его губ. Рейнар успел поймать меня за затылок, продлив поцелуй ровно настолько, чтобы я забыла о проигранной партии.

После той ночи дверь осталась незапертой.

Мы не распахивали её настежь на весь день. У каждого оставались дела, обязанности и часы, когда хотелось побыть одному. Но вечерами Рейнар стучал по косяку и входил с книгой, колодой карт или двумя чашками горячего шоколада. Иногда я сама наведывалась к нему. Мы читали у камина, играли, спорили о хозяйстве и говорили обо всём, о чём прежде не находилось времени спросить.

Он рассказывал о первом корабле, на который тайком пробрался в двенадцать лет, о военной академии и о столице, которую одновременно любил и терпеть не мог. Я рассказывала о Норе, о лесном доме и о том, как однажды перепутала корни валерианы с пастернаком и накормила целую семью супом, после которого все уснули прямо за столом.

Рейнар смеялся. Не вежливо и не снисходительно, а по-настоящему – запрокидывая голову, отчего у глаз появлялись морщинки. Я всё чаще ловила себя на желании рассмешить его снова.

Он ухаживал настойчиво, но не пустыми подарками. Приносил редкие книги о травах, заказывал для лазарета то, о чём я лишь вскользь упоминала, и каждое утро оставлял у моей чашки один цветок из оранжереи. Иногда это была роза, иногда веточка мирта или крошечная фиалка. К цветам не прилагалось записок. Рейнар сидел напротив и наблюдал, как я подношу их к лицу, с таким спокойным удовлетворением, будто уже получил всё желаемое.

Я тоже училась выказывать внимание. Оставляла для него на кухне вишнёвые конфеты, которые он любил, грела вино со специями после долгих объездов, зашивала оторванную пуговицу прежде, чем одежду успевали унести слуги. Однажды решилась поправить ему шейный платок перед ужином. Рейнар замер, позволяя моим пальцам коснуться его горла, а потом медленно поцеловал внутреннюю сторону запястья. После этого я весь вечер не могла вспомнить ни одного блюда, которое сама же велела подать.

Почти каждую ночь он снился мне. Во сне я не была робкой. Сама целовала его, распускала тесёмки рубашки, гладила плечи и грудь. Рейнар отвечал ласками, от которых я просыпалась разгорячённой, растерянной и жаждущей того, чему не знала названия. Утром я краснела при одном его взгляде, а он наблюдал за мной слишком внимательно, словно и его ночи не проходили спокойно.

В город к модистке меня увезла Клара. Я сказала, что нуждаюсь в нескольких тёплых зимних сорочках. Это было правдой лишь отчасти. Из салона мадам Делакруа мы вышли с двумя сундуками: в одном лежали повседневные платья, бельё и новые чулки, в другом – ночные рубашки и домашние наряды.

Самым смелым оказался комплект цвета тёмной вишни: длинная шёлковая сорочка с закрытой грудью, тонкой вышивкой по вороту и узкими кружевными манжетами, а поверх – мягкий халат, подчёркивавший талию. В нём не было ничего неприличного. И всё же ткань следовала за каждым движением тела так послушно, что я трижды велела Кларе вернуть покупку и трижды останавливала её у двери.

– Госпожа, – вздохнула она наконец, укладывая сорочку, – если вы хотите, чтобы мужчина ничего не заметил, купите мешок из-под муки. Всё остальное его светлость заметит.

Я надела вишнёвый комплект через два вечера.

Рейнар пришёл после полуночи – только что из купальни, босой, без рубашки, в одних тёмных спальных штанах. Он прекрасно понимал, какое действие производит. Это было видно по неторопливой походке и едва заметной улыбке. Но когда я поднялась из кресла и свет камина лёг на новую сорочку, уверенность исчезла с его лица.

Рейнар остановился на пороге.

– Вы собираетесь читать? – спросила я, делая вид, будто не замечаю его взгляда.

– Я забыл, зачем пришёл.

– Кажется, вы принесли книгу.

Он посмотрел на собственную руку, словно только сейчас обнаружил в ней томик стихов.

– Бесполезная вещь.

– Вчера вы утверждали, что это лучший поэт королевства.

– Вчера на вас не было этой сорочки.

Я вспыхнула, но не отвернулась. Рейнар положил книгу на стол и подошёл. Его пальцы коснулись вышивки у моего запястья, медленно скользнули по рукаву к плечу и остановились у шеи. От лёгкого прикосновения дыхание сбилось.

– Вы купили её для меня? – спросил он без улыбки.

Можно было солгать. Сказать, что понравился цвет или мадам убедила. Но весь смысл нашей новой близости заключался в том, чтобы перестать прятать правду за удобными словами.

– Да.

Рейнар закрыл глаза, будто это простое признание ударило сильнее пощёчины. Затем обнял меня, прижал к себе и поцеловал так, что книжка соскользнула со стола. Его ладонь легла мне на спину, другая запуталась в волосах. Я отвечала, сама поднимаясь на носки и прижимаясь к нему всем телом.

Он оторвался первым. Тяжело дышал и смотрел на меня с желанием, которого больше не скрывал.

– Элиза, я хочу, чтобы вы понимали. Мне не нужна от вас одна ночь. И даже десятка ночей мне будет мало. Я хочу видеть вас за своим столом, спорить с вами по утрам и находить ваши книги среди своих. Хочу, чтобы вы ругали моих управляющих, меняли меню и однажды посадили розы у восточной башни. Я хочу вас на всю жизнь.

Сердце замерло, а потом забилось так сильно, что стало больно. Рейнар провёл большим пальцем по моей щеке. Хотелось обнять его и сказать, что каждую ночь во сне я уже принадлежу ему. Но любовь не уничтожила обиды, а желание не вернуло доверие одним прикосновением.

Я сама поцеловала его ещё раз.

– Сегодня вам придётся довольствоваться этим.

– Сегодня, – согласился Рейнар, прижимаясь лбом к моему лбу. – Но завтра я снова буду за вами ухаживать.

– Вы весьма самоуверенны.

– Вы купили для меня вишнёвую сорочку. У меня появились основания.

Я толкнула его в грудь. Рейнар рассмеялся, перехватил мою руку и поцеловал каждый палец.

Так проходили наши вечера – за разговорами, играми, украденными поцелуями и прикосновениями, после которых я долго не могла уснуть. Мы не стали прежними и не забыли причинённого друг другу. Но постепенно учились желать не молча, заботиться не из долга и быть рядом не потому, что один из нас распорядился, а другой подчинился.

В кухне, где постоянно что-нибудь варилось, пеклось и остывало на решётках, я по-прежнему проводила большую часть утра – проверяла меню, разговаривала с Бесс или, по её словам, собственноручно портила ей порядок.

Бесс именно так и выражалась.

– Госпожа Мур опять явилась портить мне порядок, – объявляла она, едва я показывалась на пороге. Затем снимала с крюка чистый передник, протягивала его мне и добавляла уже гораздо добродушнее: – Сегодня портить будем яблоки. Те, что из северного погреба, долго не пролежат.

Яблоки мы не портили. Мы вырезали тёмные места, тушили мякоть с мёдом и корицей, а потом заворачивали начинку в тонкое тесто. Для госпожи Марш, страдавшей от больного желудка, я велела оставить несколько яблок без пряностей. Для прачек, работавших в сырости, в тесто добавили орехи. Отдельный маленький пирог Бесс посыпала сахаром и, делая вид, что это произошло совершенно случайно, поставила на поднос, который лакей должен был отнести в кабинет молодого господина.

Я заметила. Бесс заметила, что я заметила, и нахмурилась так грозно, словно была готова защищать сахарницу с тесаком в руках.

– Его светлость со вчерашнего обеда ничего толком не ел, – проворчала она. – Нечего так на меня смотреть. Я отвечаю за то, чтобы в доме никто не умер с голоду. Даже если кто-то упрям, как старый кабан, и считает кофе полноценной пищей.

– Я ничего не сказала.

– Вот именно. Когда вы молчите таким голосом, у меня мука в мешках сворачивается комками.

Я рассмеялась и отвернулась к столу, однако при виде маленького пирога сердце всё-таки дрогнуло. Рейнар со вчерашнего вечера занимался счетами и действительно мог забыть о еде. Я положила пирог на тарелку сама, добавила к нему две вишнёвые конфеты и велела лакею отнести поднос в кабинет.

Бесс многозначительно подняла брови.

– Ни слова, – предупредила я.

– Я яблоки режу, госпожа. А они умеют хранить тайны.

В тот день после кухни я собиралась идти в лазарет. Колено почти перестало болеть, и Клара уже не следовала за мной по пятам с таким видом, будто я была хрустальной вазой, которую ей поручили доставить королю целой. Я успела снять передник и вымыть руки, когда в кухню вошёл Гидеон.

Дворецкий никогда не торопился. Даже пожар он, вероятно, встретил бы степенным шагом, предварительно поправив манжеты. Однако сейчас серебряный поднос в его руках был наклонён едва заметно, и этого хватило, чтобы я насторожилась.

На подносе лежало письмо.

– Вам доставили послание, госпожа Мур, – произнёс Гидеон своим обычным ровным голосом. – Курьер ожидает ответа в людской.

Я вытерла пальцы о полотенце и взяла конверт. Бумага была дорогой, плотной, с тонким запахом бергамота. На тёмно-зелёном сургуче отпечатался жезл Асклепия – личная печать Джулиана Мерсера.

Бесс, только что громко отчитывавшая поварёнка за подгоревшее масло, внезапно замолчала. Клара тоже перестала складывать полотенца. Обе старательно смотрели не на меня, но оттого их любопытство стало лишь заметнее.

– Если вы сейчас все отвернётесь, – предупредила я, подцепляя ногтем сургуч, – это будет выглядеть ещё подозрительнее.

– Я яблоки считаю, – немедленно сообщила Бесс.

– На стене?

– А где им ещё быть?

Клара фыркнула и поспешно прикрыла рот ладонью.

Письмо оказалось коротким и на первый взгляд безупречно учтивым. Доктор спрашивал о моём здоровье, выражал сожаление из-за своего недостойного поведения и просил позволения приехать. Ему хотелось объясниться лично и обсудить вопрос, который он считал слишком важным для переписки.

«Недостойное поведение» было удобным выражением. Оно могло означать и опоздание на обед, и поцелуй, которого женщина не желала.

Я перечитала письмо, надеясь найти между ровными строками то, чего там не было: раскаяние, неловкость, хотя бы понимание причинённой обиды. Джулиан признавал, что поступил неправильно, но ни разу не назвал своего поступка. Словно, не произнеси он слова вслух, случившееся становилось меньше.

И всё же я не хотела оставлять этот разговор незавершённым. Не ради него – ради себя.

– Передайте курьеру, что доктор Мерсер может приехать завтра после полудня, – сказала я Гидеону, складывая лист. – Я приму его в малой гостиной. Дверь останется открытой, а Клара будет поблизости.

Клара выпрямилась, сразу утратив улыбку.

– Я буду не просто поблизости, госпожа. Я сяду за дверью с кочергой.

– С вышиванием, – поправила я.

– Одно другому не мешает. Кочерга длинная, пяльцы маленькие.

Гидеон кашлянул, пряча улыбку, и поклонился.

– Будет исполнено.

Он уже повернулся к выходу, когда в дверях кухни появился Рейнар.

На нём был тёмный сюртук для верховой езды, на сапогах таял снег, а волосы были зачёсаны назад рукой. Видимо, он только что вернулся с объезда. Щёки покраснели от мороза, и от него пахло лошадью, хвоей и холодным воздухом – запахами, совершенно не подходившими тёплой кухне, но почему-то сразу вытеснившими аромат яблок и корицы.

Его взгляд скользнул по письму в моей руке, задержался на сломанной печати и сделался неподвижным.

– От доктора? – спросил он.

Простой вопрос прозвучал слишком спокойно. Я уже знала эту его манеру: чем сильнее Рейнар сердился, тем тише становился его голос.

– Да. Он приедет завтра.

Рейнар посмотрел на Гидеона.

– Курьер ещё здесь?

– В людской, ваша светлость.

– Накормите его, прежде чем отправлять обратно. У мельницы намело по самые ступицы, пусть едет через каменный мост.

Он говорил с дворецким, но смотрел на меня. Ни запрета, ни вопроса, ни тени прежнего приказа – только слишком прямая спина и пальцы, медленно сжимавшие перчатки.

– Я приняла меры предосторожности, – пояснила я, хотя Рейнар не спрашивал. – Разговор состоится в гостиной, при открытой двери.

– Разумеется.

Одно слово. Вежливое, гладкое и холодное.

Я ждала продолжения, но он лишь взял с подноса маленький яблочный пирог, который Бесс предназначала ему втайне, и откусил прямо на ходу.

– Недурно, – сообщил Рейнар хозяйке кухни, прожевал и добавил: – Но сахара слишком много.

– В следующий раз положу перца, – невозмутимо пообещала Бесс.

Он ушёл, а я ещё несколько мгновений смотрела на пустой дверной проём.

– Сахара там в самый раз, – оскорблённо сказала Бесс. – Это у некоторых господ жизнь горчит, вот им и кажется всякое.

Я не стала спорить.

* * *

На следующий день Джулиан приехал раньше назначенного времени.

Я как раз меняла повязку старому конюху, рассёкшему ладонь о ржавый гвоздь. Рана была неглубокой, но грязной, а сам больной – упрямым настолько, что сестре Агнес пришлось держать его за локоть, пока я промывала порез вином.

– Доктор Мерсер прибыл, – сообщила Клара с порога. На её лице отразилось такое неодобрение, словно доктор приехал не с визитом, а привёз с собой чуму. – Гидеон проводил его в кабинет молодого господина.

Я подняла голову.

– В кабинет Рейнара? Почему?

– Доктор сам попросил. Сказал, что сначала обязан поговорить с хозяином дома.

Это было странно. Джулиан просил встречи со мной, а не с Рейнаром. Впрочем, правила приличия часто казались мне перечнем способов обсудить судьбу женщины до того, как она войдёт в комнату. Возможно, доктор решил извиниться и перед хозяином Эшворта за скандал в саду. Возможно, хотел заверить его, что не причинит мне вреда.

Возможностей было много, и ни одна мне не понравилась.

– Пусть ждёт в малой гостиной, когда закончит, – сказала я, возвращаясь к повязке. – Я не брошу господина Тейта с открытой раной ради того, кто приехал на полчаса раньше.

– Вот разумная женщина, – одобрил конюх и тут же зашипел, когда я затянула узел. – Хотя руки у вас всё равно как клещи.

– Это потому, что разумные женщины не любят, когда им мешают работать.

Я закончила перевязку, заставила господина Тейта пообещать не трогать гвозди хотя бы два дня и только потом пошла наверх. По дороге Клара успела поправить мне воротник, разгладить юбку и шёпотом перечислить все предметы, которыми собиралась ударить доктора, если он снова забудет о приличиях.

Мы почти дошли до гостиной, когда навстречу вышел Гидеон.

Лицо его оставалось безупречно спокойным, однако губы были сжаты сильнее обычного.

– Доктор Мерсер уехал, госпожа Мур.

Я остановилась.

– Уехал? Но он не поговорил со мной.

– Нет, госпожа.

– Тогда зачем он приезжал?

Гидеон бросил короткий взгляд на дверь кабинета. Она была закрыта. За ней не слышалось ни голосов, ни шагов, но я почему-то сразу поняла: Рейнар там.

– Доктор сообщил его светлости о намерении сделать вам предложение, – осторожно произнёс дворецкий. – После беседы он счёл дальнейший разговор излишним.

У меня похолодели пальцы.

Я не собиралась становиться женой Джулиана. После случившегося в саду не хотела даже думать об этом. Но услышать, что он приехал просить моей руки, и узнать об этом от дворецкого, когда сам претендент уже покинул дом, было настолько нелепо, что первые мгновения я просто смотрела на Гидеона.

– Что именно сказал ему Рейнар?

Дворецкий едва заметно поморщился. Он не любил передавать чужие слова и ещё меньше любил, когда эти слова ставили дом в неловкое положение.

– Его светлость заявил, что вы не можете принять предложение доктора, поскольку уже помолвлены.

Мне показалось, что коридор качнулся.

– С кем?

Гидеон посмотрел на меня с искренним удивлением.

– С его светлостью.

Клара тихо ахнула. Где-то на нижнем этаже звякнул поднос, пробили половину четвёртого часы, а за окном с карниза мягко сползла тяжёлая снежная шапка. Эшворт продолжал жить, будто его хозяин только что не объявил меня собственной невестой, позабыв об одной незначительной подробности – спросить саму невесту.

Я медленно сняла с плеч шерстяную накидку и передала её Кларе.

– Благодарю, Гидеон.

– Госпожа Мур… – начал он с беспокойством.

– Не тревожьтесь. Я не стану разбивать ему о голову чернильницу.

Дворецкий перевёл взгляд на массивную дверь кабинета.

– Она бронзовая, – серьёзно заметил он. – Слишком тяжёлая. На письменном столе есть песочница. Серебряная.

Я не ожидала подобного от Гидеона и невольно улыбнулась. Совсем ненадолго.

– Постараюсь обойтись словами.

– В таком случае я буду в конце коридора, – отозвался он с достоинством. – Если понадобятся… ещё слова.

Я постучала и, не дождавшись ответа, вошла.

Рейнар стоял у окна ко мне спиной. Сюртук он снял и бросил на кресло, шейный платок ослабил, а рукава рубашки закатал до локтей. На столе лежала раскрытая коробка, в которой на тёмном бархате виднелось кольцо.

Не фамильное и не слишком дорогое – тонкое золотое, с небольшим светлым камнем. Такое мог позволить себе состоятельный врач. Такое Джулиан, вероятно, собирался показать мне.

Увидев его, я разозлилась ещё сильнее.

– Вы забыли отдать доктору его кольцо.

Рейнар обернулся. Лицо у него было неподвижным, только желваки перекатывались под кожей.

– Он оставил его намеренно.

– Чтобы вы передали его своей невесте?

Мой голос прозвучал спокойно. Это спокойствие далось мне с таким трудом, что ногти впились в ладони.

Рейнар выдержал мой взгляд.

– Гидеон рассказал.

– Гидеон не стал участвовать в вашей лжи. Не перекладывайте на него ответственность.

– Не стану.

– Тогда объясните мне, как именно я успела обручиться, не заметив этого события. Должно быть, я была очень занята в лазарете.

Он провёл ладонью по лицу, отвернулся к окну, но тут же снова посмотрел на меня. Прежде Рейнар спрятался бы за холодностью, заставил меня угадывать, что происходит у него внутри. Сейчас же раздражение и досада были видны слишком отчётливо – и направлены они были прежде всего на него самого.

– Мерсер сказал, что намерен жениться на вас.

– И вы решили избавить его от необходимости спрашивать моё мнение?

– Я решил, что он не имеет права снова приближаться к вам после того, что сделал.

– Это решать не вам.

– Он удерживал вас силой.

– Я помню, – отрезала я, повысив голос. – Я там была.

Рейнар замолчал. В камине треснуло полено, и несколько искр взвились к дымоходу. На столе между нами лежало чужое кольцо, маленькое и нелепое свидетельство того, как двое мужчин сумели поговорить о моей судьбе без меня.

– Вы могли позвать меня, – продолжила я уже тише. – Могли сказать доктору, что ответ дам я. Могли выставить его за дверь, если считали присутствие опасным, и объяснить мне причину. Но вы выбрали единственное, чего не имели права делать. Назвали меня своей.

На последних словах голос дрогнул. Не от страха – от воспоминания. Слишком недавно Рейнар уже распоряжался моей жизнью, моим домом, моими комнатами и даже тем, что мне следовало чувствовать. Он извинился. Пообещал, что больше не станет решать за меня. И при первом же испытании вернулся к прежнему.

Рейнар услышал эту дрожь. Его лицо изменилось.

– Элиза…

– Не надо произносить моё имя так, будто оно что-нибудь исправит.

Он опустил руки. Впервые я увидела его не грозным, не властным и даже не холодным – растерянным. Для человека, привыкшего одним приказом приводить в движение целое поместье, это состояние оказалось почти унизительным.

– Я солгал, – произнёс он наконец. – Не потому, что заранее решил вас присвоить, и не потому, что считаю эту ложь правильной. Я услышал о его намерении и…

Рейнар оборвал себя, стиснул зубы и с явным усилием договорил:

– Я не вынес мысли, что он может получить ваш ответ раньше, чем я сумею заслужить право задать тот же вопрос.

Я замерла.

В его голосе не было красивой исповеди. Он не пытался понравиться, не подбирал слов. Признание вышло резким, почти сердитым, и оттого прозвучало правдивее любой нежности.

– Почему не имеете? – вопрос сорвался прежде, чем я успела его удержать.

Рейнар посмотрел на меня так, что захотелось отступить. Не из страха. В его глазах было что-то гораздо опаснее – желание ответить честно и невозможность это сделать.

– Потому что одного моего желания недостаточно, – сказал он после долгой паузы. – Потому что рядом со мной вам уже было больно. Потому что вы мне не доверяете.

Он не упомянул ни проклятия, ни волка, ни странной феи у озера. Не объяснил, отчего Сесилия назвала его обречённым, а розу – опасной. Тайна осталась между нами закрытой дверью, к которой Рейнар даже не приблизился.