Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

Я поднялся в западное крыло около полуночи. Не затем, чтобы просить прощения. По крайней мере, так говорил себе. Хотел убедиться, что Элиза не плачет из-за человека, которому не следовало иметь власть над её слезами.

У двери было тихо. Я постучал. Ответа не последовало. Сначала решил, что она спит. Потом почувствовал холодный воздух из служебной лестницы и запах – шерсть, сухие травы, дорожная кожа. Запах ухода.

Дверь оказалась не заперта. Комнаты были пусты. На кровати не лежал плащ. С полки исчезли тетради Норы. На столе остались ключ, моё разрешение и книга Мерсера. Рядом – записка для Клары о собаке.

Ни одного слова мне. Я стоял посреди комнаты и понимал: Элиза не собиралась доказывать свою невиновность. Она просто ушла от человека, который счёл её виновной. От меня.

Глава 11. Озеро и первый снег

Глава 11. Озеро и первый снег

За оградой Эшворта темнота стала гуще. Дворцовые фонари остались позади, и дорогу освещал только маленький ручной фонарь, взятый в лазарете. Его света хватало на несколько шагов: бледное пятно земли, мокрые листья, край канавы. Дальше начинался лес, бесконечный и одинаковый во всех направлениях.

Я шла быстро. Первые полмили дорога была знакома. По ней мы ездили с Джулианом в ближайшую деревню и с Кларой – за тканью для лазарета. У старого дуба следовало свернуть к южному тракту, затем держаться каменной ограды до постоялого двора. По крайней мере, так я помнила при дневном свете.

Ночью дубов оказалось слишком много. Каменная ограда исчезала под кустами, дорожные колеи после морозов затвердели и не отражали свет. Дважды я останавливалась, чтобы проверить направление. За спиной не слышалось погони. Эшворт ещё не заметил моего ухода. В груди жила странная смесь облегчения и боли.

Я ушла. Никто не остановил, не потребовал объяснений и не напомнил, чем обязана хозяину. Значит, Джулиан ошибался: двери не были заперты. Но часть меня всё равно ждала, что в темноте раздастся голос Рейнара.

Элиза.

Он произносил моё имя по-разному. С насмешкой, приказом, тревогой. Сегодня за ужином – холодно, почти презрительно. Именно этот голос следовало помнить. Я поправила ремень сумки и пошла дальше. К полуночи поднялся ветер. Низкие облака двигались над верхушками деревьев, воздух пах снегом – чистым железным холодом, который нельзя спутать с дождём. Я ускорила шаг. До постоялого двора оставалось не больше трёх миль.

Где-то далеко колокол пробил двенадцать раз. Закончился октябрь. Потом дорога разделилась. Налево уходила широкая колея. Правая тропа была уже, но возле неё стоял каменный столб. Я подошла ближе, подняла фонарь. Надпись заросла мхом, различались только две буквы и стрелка, указывавшая вправо. Я выбрала тропу со знаком. Через четверть часа поняла, что ошиблась. Вместо каменной ограды появились сосны, земля пошла под уклон, между деревьями заблестела вода. Возвращаться было разумно, однако позади поднялся туман. Он стелился по низинам, скрывая тропу, и за несколько минут поглотил каменный столб.

Я всё равно повернула назад. Дошла до поваленного дерева, которого прежде не видела. Затем до ручья, которого на пути тоже не было. Остановилась и признала очевидное. Я заблудилась. Паника пыталась подняться к горлу, но я заставила себя думать. Бежать нельзя. Нужно найти укрытие, переждать до рассвета и только потом искать дорогу. В сумке были еда, вода и огниво. Шерстяной плащ защищал от ветра. До настоящих зимних морозов ещё далеко.

Словно возражая, с неба упала первая снежинка. Она растаяла на рукаве. За ней появилась вторая, третья. В свете фонаря снег кружился редкими белыми точками, потом стал гуще. Первый снег. В Уиткомбе дети выбегали ловить его языками. Маменька ставила на огонь вино с яблоками и корицей, а я неизменно забывала убрать бельё со двора. Первый снег считался обещанием зимы, но редко оставался на земле.

Здесь он не обещал ничего хорошего. Я пошла к воде. Возле озера должны быть рыбацкие хижины или хотя бы сухой камыш для растопки. Склон оказался крутым. Дважды я поскользнулась, один раз упала на колено. Фонарь погас, масло пролилось. Осталась темнота. Я сидела на холодной земле, сжимая бесполезную ручку, и впервые позволила страху назвать вещи своими именами. Никто не знал, куда я пошла. Клара найдёт записку только утром. Рейнар, возможно, вообще не войдёт в мои комнаты. До рассвета несколько часов. Снег заметёт следы. Если я сломала ногу или выбрала противоположное направление, искать будут не там. Я могла умереть в лесу из-за обиды и гордости. Мысль была отрезвляющей.

– Прекрасно, Элиза, – сказала я вслух. – Вы доказали независимость. Теперь попробуйте независимо разжечь мокрые ветки.

Собственный голос прозвучал жалко, но тишина стала менее тяжёлой. Я ощупала колено. Кость цела, только ушиб. Поднялась, нашла в сумке свечу и зажгла от огнива. Прикрывая слабое пламя ладонью, спустилась к озеру. Вода была ближе, чем казалось. Лес внезапно расступился, и я вышла на широкую поляну. Озеро лежало передо мной чёрным зеркалом. Снег падал на поверхность и исчезал, не оставляя круга. На противоположном берегу темнели холмы. Ни лодки, ни хижины.

Возле воды росла старая ива. Её корни образовали небольшую сухую нишу. Я сложила туда сумки, собрала ветки и попыталась развести огонь. Кора была влажной, трут закончился после трёх попыток. Дым ел глаза, пламя вспыхивало и умирало. Наконец загорелась тонкая береста. Я подложила сухие стебли из лекарственной корзины – зверобой, шалфей, часть дорогой мяты. Было жаль, но замёрзнуть из уважения к запасам ещё глупее. Огонёк окреп. Я села на корень и завернулась в плащ. Снег ложился на берег, белил траву и тёмные ветви. Озеро становилось светлее, словно ночь медленно растворялась в воде.

Только теперь, оставшись одна, я позволила себе вспомнить ужин целиком. Не отдельные слова, а лицо Рейнара. Холодное, красивое, уверенное. Он видел меня с Джулианом и решил, что всё понял. Месяц молчал, наблюдал, позволял ревности расти, а потом превратил каждый мой поступок в доказательство расчёта.Я могла объяснить одной фразой:«Он поцеловал меня без разрешения».

Рейнар замолчал бы. Возможно, извинился. Возможно, избил Джулиана, а потом снова счёл себя моим защитником. Но причина осталась бы. Он не спросил. Не захотел услышать. Выбрал худшее, потому что худшее подтверждало его прежнюю уверенность во всех женщинах. Я для него не была Элизой. Только очередным доказательством. Слёзы потекли по щекам. На морозе они быстро остывали. Я вытирала их и всё равно продолжала плакать – о маменьке, доме, собственной глупости, о мужчине, которого полюбила вопреки здравому смыслу.

Слово больше не пугало. Ялюбила Рейнара. Не его лицо, хотя оно являлось во снах. Не Эшворт, титул или золото. Я полюбила человека, который съел подгоревшую кашу в наказание за самоуверенность, чинил мою крышу, знал имена детей караульных и сидел на полу, пока я плакала. Полюбила его силу, ум и редкие минуты честности. И ненавидела жестокость, которую он выбирал, когда боялся. Одно не уничтожало другого. От этого было больнее всего.

Вода у берега дрогнула. Я подняла голову. Сначала решила, что под поверхностью прошла рыба. Потом круги стали шире, хотя снег падал без ветра. Из глубины поднялся мягкий золотистый свет. Он медленно приближался, окрашивая воду, пока озеро не засияло изнутри. Я встала.Огонь за спиной погас. Свет достиг берега. Над водой появилась женская фигура. Она шла по озеру босиком. Тонкое платье цвета увядших роз не намокало, длинные серебристые волосы лежали на плечах, а вокруг ступней распускались цветы. Живые дикие розы возникали прямо из чёрной воды, раскрывали лепестки и исчезали за её спиной.

Я не могла пошевелиться. Женщина остановилась у берега. На вид ей могло быть и тридцать, и сто лет. Лицо было прекрасным, но не добрым. Так прекрасны бывают зимнее утро, море перед бурей и огонь – вещи, не обязанные щадить человека.

– Элиза Розвуд, – произнесла она.

Настоящее имя прозвучало над озером, и снег замер в воздухе.

– Кто вы?

– Сегодня – та, кто услышала женщину, плачущую у моей воды.

– Я никого не звала.

– Самые важные просьбы редко произносят вслух.

Она ступила на берег. Под босой ногой снег не таял. Я отступила.

– Вы фея?

– Люди любят короткие названия для того, чего не понимают.

– Значит, да.

В её глазах мелькнуло веселье.

– В тебе видна кровь матери.

– Вы знали её?

– Нет. Но вода помнит лица, которые кровь передаёт детям.

Сердце забилось чаще.

– Что с ней произошло? Кто хотел убить меня? Почему маменька велела скрывать имя?

– Это вопросы о людях. Ответы ищи среди людей.

– Тогда зачем вы пришли?

Фея посмотрела на мои следы, уже исчезавшие под снегом.

– Чтобы ты не приняла бегство за свободу.

– Я ушла по собственной воле.

– Да.

Она не стала спорить, и от этого мои слова прозвучали слабее.

– Он унизил меня, – сказала я.

– Да.

– Не поверил ни одному моему слову.

– Да.

– Тогда вы считаете, что я должна вернуться и простить?

Фея подошла ближе. От неё пахло розами после дождя и холодной землёй.

– Любовь не обязана терпеть жестокость. Прощение, вырванное страхом или жалостью, – другая разновидность клетки. Но иногда человеку приходится потерять тепло, чтобы понять, кого он заставлял мёрзнуть.

Я сжала края плаща.

– А если он не поймёт?

– Тогда потеря станет правдой.

– Вы говорите об Рейнаре.

Она не ответила.

– Вы его знаете?

– Дольше, чем он хотел бы помнить.

В голосе появилась печаль, смешанная с суровостью.

– Что вы с ним сделали?

– Я показала цену приговора, вынесенного без милосердия. Понять урок он должен сам.

Это не было объяснением, но слова соединились с тем, что я уже знала: старое раскаяние Рейнара, ненависть к сказке о наказанном гордеце, его страх перед собственными ошибками.

– Он проклят? – спросила я.

Фея посмотрела на меня так внимательно, что холод проник под кожу.

– Не тебе узнавать это от меня.

Значит, да.

– Если вернёшься, – продолжила она, – возвращайся не из жалости. Если уйдёшь – уходи без вины. Ни любовь, ни магия не требуют, чтобы женщина позволяла ломать себя ради спасения мужчины.

– Но вы хотите, чтобы я его спасла.

– Я хочу увидеть, способен ли он перестать губить тех, кого желает удержать.

Фея протянула руку. На ладони лежал медальон в виде дикой розы. Тёмное серебро образовывало стебель с шипами, лепестки были вырезаны из прозрачного красного камня. В самом центре мерцала золотая искра.

– Возьми.

– Зачем?

– Чтобы однажды позвать меня, если рядом не останется человеческой помощи.

Я не двигалась.

– За это придётся платить?

– За всё приходится. Но не всегда тому, кто получает дар.

– Я не понимаю.

– Поэтому спрашиваешь правильно.

Она сама надела цепочку мне на шею. Камень коснулся кожи и сразу стал тёплым. Фея наклонилась, поцеловала меня в лоб. Мир вспыхнул запахом роз. Я закрыла глаза лишь на мгновение. Когда открыла, берег был пуст. Снег снова падал, вода оставалась чёрной, а огонь окончательно угас. На груди лежал медальон. Встреча произошла наяву.

Я коснулась каменной розы и услышала рычание. Звук пришёл из леса – низкий, глубокий, настолько сильный, что отозвался в рёбрах. Я медленно повернулась. Между деревьями стоял волк. Сначала разум отказался принимать размеры. Обычный волк не мог быть выше пояса взрослому мужчине. Этот был почти с лошадь: массивная голова, широкая грудь, длинные лапы. Чёрная шерсть сливалась с ночью, на ней таял снег. Из пасти поднимался пар.

Голубые глаза смотрели прямо на меня. Я попятилась к озеру.

– Не подходи.

Волк оскалил зубы. Рычание стало громче. За спиной была вода, слева – ива, справа – открытый берег. Нож лежал в саквояже у корней. Достать не успею. Даже если успею, такое животное не остановит маленькое лезвие. Я подняла руки, стараясь не делать резких движений.

– Я не трону тебя. Возьми еду и уходи.

Волк шагнул на поляну. Я увидела на морде старый белый шрам возле глаза. На правой передней лапе – круглую отметину. Такие же шрамы были у Рейнара: у виска и на предплечье. Сердце пропустило удар. Нет. Этого не могло быть. Волк подошёл ещё ближе. Ноздри дрогнули. Он смотрел на меня с яростью и чем-то похожим на отчаяние.

– Рейнар? – прошептала я.

Рычание оборвалось. Голубые глаза опустились к медальону. Волк замер. Шерсть на загривке поднялась, потом медленно легла. Он узнал розу. Воздух вокруг его тела потемнел. Не вспыхнул и не засиял – словно ночь собралась плотнее, скрывая движение. Огромная фигура дрогнула. Лапы вытянулись, спина выгнулась, чёрная шерсть растаяла в тени. Я слышала тяжёлое дыхание и треск ветвей под изменившимся весом. Через несколько мгновений на снегу стоял Рейнар. Совершенно обнажённый.

Он тяжело дышал, каштановые волосы прилипли ко лбу, на плечах таял снег. Ни одежды, ни обуви. На груди и руках темнели знакомые шрамы. Я смотрела и не могла произнести ни слова.

– Где ты это взяля? – спросил он.

Голос был хриплым, почти не человеческим.

– Ты… волк.

– Медальон, Элиза. Кто дал его?

– Женщина из озера.

Рейнар закрыл глаза.

– Что она сказала?

– Что вы должны сами объяснить.

Он выругался вполголоса и шагнул ко мне. Я отступила. Рейнар остановился. Боль мелькнула в лице.

– Я не причиню тебе вреда.

– Сегодня уже причинили.

– Знаю.

Он произнёс это без защиты.

– Что ты такое?

– Человек.

Я посмотрела на следы огромных лап, заканчивавшиеся возле его босых ног.

– Не только.

– Не только, – признал он. – Волк тоже я. Это дар моего рода.

– Дар?

– Иногда.

– А иногда?

– Сейчас не время.

Прежний Рейнар ответил бы именно так. Половиной правды, требующей доверия. Я почувствовала, как возвращается злость.

– Для вас никогда не время. Не время назвать фамилию, объяснить герб, рассказать о ранах, людях и собственной природе. Но судить меня ты успеваешь сразу.

Он вздрогнул, словно от удара.

– Я пришёл не спорить. Ты замёрзла. Нужно вернуться в замок и там обо всем поговорить.

– Я не вернусь в Эшворт.

– Вернёшься, – отрезал он.

– Не указывайте, что я должна.

– Можете ненавидеть меня под крышей, возле огня и в сухом платье. Но ещё одного часа проветси в этом лесу я тебе не позволю.

Прежний Рейнар произнёс бы приказ холодно и остался бы уверен, что одного его титула достаточно. Теперь голос сорвался на последних словах. Он был не спокоен и не властен – он боялся, и этот страх оказался сильнее хороших манер.

– Я не ваша пленница.

– Нет. И утром, когда отогреетесь, мы поговорим о том, чего хотите вы. Сегодня я возвращаю вас в Эшворт.

Снег ложился на его плечи. Человеческое тело должно было дрожать от холода, но Рейнар словно не замечал.

– Как вы меня нашли?

– По запаху.

Ответ прозвучал так буднично, что я почти рассмеялась.

– Разумеется. Глупый вопрос.

– Элиза…

– Вы следили за мной как зверь?

– Искал. Вы ушли без лошади, снег заметал следы. Волком я быстрее.

Он посмотрел внимательнее.

– И возле дома в лесу видели следы в темноте.

– Да.

– Раны заживали быстро из-за этого.

– Да.

Каждое признание заполняло старую пустоту. Странности получали объяснение, но доверия не прибавлялось. Он мог рассказать раньше.

– Я боялся, что вас не найду, – сказал Рейнар. – Сначала решил, что вы поехали к Мерсеру. Потом увидел его экипаж у дома и понял, что он тоже ищет вас.

– Джулиан?

– Гидеон послал людей по дорогам. Мерсер вернулся в Эшворт после полуночи и потребовал разговора с вами. Он сказал, что вы поссорились.

– И рассказал почему?

– Сказал, что поцеловал вас против воли.

Я замерла.

– Он признался?

– После того как я прижал его к стене.

– Вы его ударили?

– Нет.

Рейнар сделал паузу.

– Гидеон вошёл раньше.

Несмотря ни на что, я представила эту сцену и едва не улыбнулась. Улыбка сразу исчезла.

– Значит, теперь вы знаете.

– Да.

– И пришли, потому что я оказалась невиновна?

– Нет.

Ответ прозвучал резко. Рейнар шагнул ближе. Я не успела отступить: за пяткой был скользкий корень. Он схватил меня за талию, удерживая от падения. Наши тела соприкоснулись. Его кожа была горячей, несмотря на снег.

– Я пошёл бы за вами, даже если бы вы сами поцеловали его, – произнёс Рейнар. – Даже если бы согласились стать его женой. Не затем, чтобы вернуть силой. Чтобы знать, что вы живы.

– А потом?

– Отпустил бы.

Голос дрогнул на последнем слове. Я подняла глаза. В лице не осталось холодного хозяина Эшворта. Передо мной стоял мужчина, который бежал через зимний лес, боясь опоздать. Голый, босой, покрытый снегом и совершенно беззащитный в своём отчаянии.

– Вы не умеете отпускать, – прошептала я.

– Научусь, если это будет необходимо.

Он смотрел на мои губы. Я понимала, что произойдёт. Могла отойти, отвернуться, велеть не прикасаться. Вместо этого осталась. Рейнар наклонился и поцеловал меня. Первое прикосновение было почти осторожным – коротким, неверящим. Потом я сама схватила его за плечи. Все мысли исчезли. Его губы стали требовательнее. Рука на талии притянула ближе, вторая легла на затылок. Я ответила, не умея, но слишком долго представляя этот момент, чтобы теперь бояться неловкости. Рейнар тихо застонал и раскрыл мои губы своими.

Тепло охватило всё тело. Незнакомое, сильное, сладкое. Я чувствовала его грудь, твёрдые мышцы под ладонями, пальцы в моих волосах. Снег, холод, озеро – всё исчезло. Остался только мужчина, которого я любила и желала вопреки каждому разумному доводу. Рейнар оторвался на мгновение, тяжело вдохнул и снова поцеловал. Теперь без осторожности. Я прижалась ближе, забыла, что хотела уйти, забыла его слова за ужином.

И именно это вернуло память. Он назвал меня приманкой. Рассчётливой женщиной, меняющей скромность на более дорогие предложения. Поцелуй не стёр унижения. Желание не стало прощением. Я упёрлась ладонями ему в грудь. Рейнар сразу отпустил. Я отступила и ударила его по щеке. Звук разнёсся над озером. Он не попытался защититься. Повернул голову от удара, затем медленно посмотрел на меня. На щеке проступил красный след.

– Это за ужин, – сказала я, задыхаясь. – И за то, что решили, будто поцелуй всё исправит.

– Я так не решил.

– Тогда зачем?

– Потому что увидел вас и потерял остатки разума.

– Очень удобная болезнь. Объясняет и жестокость, и поцелуи.

Он закрыл глаза.

– Вы правы.

Согласие разозлило сильнее оправдания.

– Не соглашайтесь со мной так, будто это тоже способ закончить спор! Скажите хоть раз правду целиком.

– Я приревновал. Решил, что вы выбрали Мерсера. Что все ваши слова о характере, уважении и свободе действовали только до первого мужчины, предложившего удобную жизнь.

– И это оправдывает унижение?

– Нет.

– Тогда почему вы говорили?

Рейнар долго молчал. Снег таял на его волосах и стекал по лицу.

– Потому что хотел ранить вас раньше, чем вы раните меня.

Ответ был настолько честным и жалким, что моя ярость на мгновение потеряла дыхание.

– Я не собиралась вас ранить.

– Теперь знаю.

– Нет. Вы опять не понимаете. Даже если бы я полюбила Джулиана, вы не имели права превращать меня в грязь только потому, что я выбрала не вас.

Он опустил голову.

– Не имел.

– Вы всё время решаете, что знаете людей. Седрик считал, что знает, чего я хочу. Джулиан сегодня решил, что может поцеловать, потому что был добр. А вы решили, что видели достаточно. Все трое говорите разными голосами, но не слышите одного слова – моего.

Рейнар побледнел. Не от холода.

– Я слышу сейчас.

– Потому что я ушла. Если бы осталась, вы бы продолжили считать себя правым.

Он не стал спорить. Слова, которые я сдерживала с первой встречи, выходили одно за другим. О вымышленной фамилии. О приказах в моём доме. О проверках сапфирами и Сесилией. О том, как он то приближал, то отталкивал, каждый раз ожидая доказательства худшего.

– Вы хотите, чтобы кто-то увидел вашу душу, – сказала я, – но сами показываете её маленькими кусками и наказываете, если человек не угадывает остальное. Так нельзя, Рейнар. Я не буду любить загадку вместо мужчины.

Последние слова выдали больше, чем я хотела. Он вскинул голову.

– Вы сказали «любить».

– Не смейте цепляться только за это.

В голосе появилась хриплая надежда, но Рейнар удержал её. Не подошёл, не потребовал признания и не попытался снова поцеловать.

– Всё, что вы сказали, правда, – произнёс он. – Я не стану просить простить сейчас. Но верну вас в Эшворт, согрею и осмотрю повреждения. Утром выскажете мне всё остальное, а я на этот раз выслушаю до конца.

Верить было рано. Но оставаться у озера – глупо. Я сняла с плеч тёплую шаль и протянула ему.

– Обвяжитесь.

Рейнар посмотрел на ткань, потом на себя. Кажется, только сейчас вспомнил, что стоит передо мной совершенно голым.

– Вам будет холодно.

– На мне плащ. А вы пугаете своим видом даже деревья.

– До этого они держались достойно.

Прежняя насмешка мелькнула и сразу исчезла. Он взял шаль, обернул вокруг бёдер и завязал сбоку. Ткань едва доходила до колен. Я невольно опустила взгляд и тут же отвернулась. После поцелуя стесняться его наготы было поздно, но тело не интересовалось логикой.

– Дорога далеко? – спросила я.

– Вы ушли в противоположную сторону от тракта. До Эшворта около пяти миль.

– Я уже сказала, что не хочу возвращаться.

– А я услышал. – Рейнар поднял мою сумку и саквояж, затем подошёл так близко, что пришлось запрокинуть голову. – Услышал и запомнил. Но вы заблудились, ушибли ногу и дрожите от холода. Я не оставлю вас на дороге и не отправлю одну в незнакомый дом, чтобы доказать собственное благородство. Эшворт находится в пяти милях. Там ваши вещи, Рыжка, Клара и люди, которые всю ночь ищут вас. Мы возвращаемся. Сейчас я единственный из нас вижу тропу, не замерзаю босиком и способен донести вас, если колено перестанет держать. Можете спорить всю дорогу. Это хотя бы не даст вам уснуть.

Я хотела возразить, но в этот момент попыталась сделать шаг. Нога подломилась, и Рейнар успел подхватить меня прежде, чем я упала. Сумки оказались в снегу, одна его рука легла мне под колени, другая – под спину. Он поднял меня легко, словно я весила не больше охапки сухих трав.

– Поставьте меня, – потребовала я, цепляясь за его плечи.

– Как только сможете пройти десять шагов и не побледнеть от боли.

– Я вас ненавижу.

– Знаю. – Рейнар прижал меня крепче, заслоняя от ветра собственным телом. – Сегодня я это заслужил.

Он сказал без колкости и не попытался обратить мои слова в шутку. От такой покорной честности сердиться было труднее, но я постаралась.

Мы вошли в лес. Первые несколько минут Рейнар нёс меня молча, босиком ступая по снегу так уверенно, будто ночь сама подсказывала ему дорогу. Потом колено перестало пульсировать, и я настояла, чтобы меня опустили. Мои уговоры не дали никакого результата, в ответ я только получица одно единственное – поцелую.

Рейнар шёл босиком по снегу, словно не чувствовал холода. В темноте видел тропу лучше меня днём. Несколько раз останавливался, прислушивался и выбирал направление без колебаний.

На окраине леса нас встретили фонари. Гидеон выслал людей цепью от озера до северной дороги, и первый же всадник, увидев Рейнара в моей шали и меня с дорожными сумками, едва не свалился с седла. Он молча отдал хозяину плащ, завернул меня в собственную овчину и помчался к замку сообщить, что мы нашлись.

До Эшворта ехали в закрытой карете, присланной от караульного дома. Рейнар сидел напротив, уже одетый в чужой плащ и запасные брюки, которые привёз слуга. Он не сводил глаз с моего лица, но не начинал нового разговора. Несколько раз я замечала, как его рука поднимается, будто он хочет коснуться моего ушибленного колена или поправить сбившийся край овчины, и каждый раз он останавливал себя.

У парадного входа ждали Гидеон, госпожа Марш, Клара и половина домашней прислуги. Рыжка вырвалась из рук конюха, бросилась ко мне и едва не сбила с ног. Клара плакала, не скрываясь. Госпожа Марш побледнела от облегчения, но вместо объятий велела немедленно приготовить ванну, горячий бульон и растирание для ноги.

– Госпожу Мур проводить в её покои, – распорядился Рейнар, снимая с моих плеч овчину. Голос снова обрёл привычную власть, однако пальцы заметно дрожали.

Сесилия стояла выше на лестнице в тёмном шёлковом халате. Её взгляд остановился на моей руке, всё ещё лежавшей на локте Рейнара, затем на его босых ногах и моей шали, повязанной вокруг его бёдер под распахнутым плащом. Она поняла достаточно. Лицо осталось прекрасным и спокойным, но рука на перилах побелела.

– Какое счастье, что вы нашли нашу беглянку, – произнесла она с мягкой улыбкой. – Весь дом не спит из-за одной дамской обиды.

Рейнар поднял голову. Рядом со мной его холодность снова дала трещину, но на этот раз тепло обернулось яростью.

– Ещё одно слово, Сесилия, и карета, которая привезла Элизу, отвезёт вас в столицу до рассвета.

В холле стало тихо. Леди Вейн медленно убрала руку с перил и присела в безупречном реверансе, скрыв лицо.

– Разумеется, Рейнар. Я лишь беспокоилась.

Он не ответил. Подхватил меня на руки прямо перед слугами, не обращая внимания ни на мой возмущённый вдох, ни на шёпот за спиной, и понёс вверх по лестнице.

– Я могу идти, – прошипела я ему в самое ухо.

– Можешь, но только завтра.

– Вы невозможный человек.

– Это мне уже сообщали. Сегодня даже дважды.

На пороге голубой спальни он поставил меня на ноги, дождался Клару и только после этого отступил. Смежная дверь в его комнаты была закрыта, но впервые не казалась знаком чужого права. Теперь я знала: Рейнар выбрал эти покои не ради удобства и не случайно. Он хотел, чтобы я оставалась рядом, задолго до того, как сумел признаться в этом хотя бы самому себе.

– Отдыхайте, Элиза, – сказал он негромко. – Утром я выслушаю всё, что вы ещё захотите сказать. И не стану оправдываться прежде, чем вы закончите.

Это обещание стоило больше сапфиров, хотя верить ему я пока не решалась. Рейнар ушёл в свои комнаты. Через стену не донеслось ни голоса Сесилии, ни музыки, ни шагов. Только один раз возле смежной двери скрипнула половица – словно он подошёл, остановился и так и не решился постучать.

Между нами больше не было непроговорённых обвинений. Зато осталось столько правды, что она заполняла весь Эшворт.

Рейнар

Я нашёл её по запаху. Снег почти уничтожил следы, ветер разметал тепло человеческого тела, а лес был наполнен сотнями других запахов: мокрой корой, холодной водой, прелыми листьями, лисьими норами и дымом далёких домов. Но Элизу я узнал бы среди тысячи людей. Лаванда, травы, шерсть её плаща и едва уловимое тепло кожи, которое волк запомнил раньше меня.

В ту ночь её запах смешивался со страхом. Он и гнал меня вперёд.

Я не думал о ветках, хлеставших по морде, о камнях под лапами и первом снеге, забивавшем глаза. Не думал, что оставил одежду на полу спальни и выскочил из окна прежде, чем Гидеон успел договорить. Мир сузился до одной необходимости – найти её живой.

Когда обнаружил пустую комнату, внутри что-то оборвалось. Открытый шкаф, исчезнувший саквояж, снятый с крючка плащ объяснили всё быстрее, чем разум успел придумать утешение. Она ушла не прогуляться и не остыть после ссоры. Элиза решила покинуть мой дом ночью, в незнакомой местности, лишь бы больше не оставаться под одной крышей со мной.

Я сам заставил её бежать.

Эта мысль преследовала всю дорогу.

Сначала я боялся, что Элиза направилась к Мерсеру. Потом увидел его экипаж возле восточных ворот, услышал признание о поцелуе и понял, что ошибся снова. Стало только страшнее. Если она не у доктора и не возвращается в лесной дом, значит, идёт куда глаза глядят. Элиза знала травы, людей и собственную работу, но совершенно не знала здешних дорог. Упрямства у неё хватило бы дойти до края света, а сил после тяжёлого дня – лишь до первого оврага.

Я представлял её лежащей под снегом. Представлял, как нахожу слишком поздно. Волк выл внутри меня, а затем перестал быть чем-то отдельным. Остались четыре лапы, обострённые чувства и ярость на человека, который отнял у неё чувство безопасности. На меня самого.

Возле озера запах стал сильнее. К нему примешивалось что-то ещё – дикая роза после грозы, вода из глубокого колодца и старая магия, от которой шерсть поднялась на загривке. Я выбежал на поляну и увидел Элизу.

Она стояла у чёрной воды, маленькая, промокшая, живая. Несколько мгновений я не мог сделать ни шага. Сердце билось так сильно, что я слышал его даже в зверином облике. Хотел броситься к ней, прижать, убедиться, что под плащом действительно есть тепло, но Элиза увидела волка и испугалась.

Меня.

В её запахе страх стал острым. Она отступила, и нога скользнула возле корня. Тогда я заметил кулон у неё на груди – металлическую дикую розу, знакомую по снам, семейным книгам и тому дню, когда моя жизнь получила срок.

Фея нашла её раньше меня.

От этой мысли стало холоднее, чем от снега под лапами. Я не знал, что она сказала Элизе и зачем оставила свой знак. Надежда была слишком опасной. Девять лет она приходила всякий раз, когда я позволял себе поверить, что очередная женщина может оказаться спасением, а потом смотрела, как вера превращается в пепел.

Но передо мной стояла Элиза. Не придворная красавица, не дочь герцога и не женщина, выучившая мои привычки ради короны. Та самая упрямая лекарка, которая отказалась от сапфиров, назвала меня невоспитанным и ушла из богатого дома, потому что достоинство оказалось дороже удобства.

Я обернулся человеком, не подумав, что останусь голым на снегу. В тот миг это не имело значения. Нужно было увидеть её глазами человека, услышать голос и убедиться, что я не нашёл очередной след, запах или видение измученного разума.

Она назвала моё имя. Я едва не упал на колени от облегчения. Вместо этого схватил её за руку, притянул и поцеловал. Глупее поступить было невозможно. Элиза только что увидела зверя, узнала тайну, замёрзла и всё ещё ненавидела меня за слова, каждое из которых я выбирал с намерением причинить боль. Следовало попросить прощения. Я поцеловал.

Потому что её губы были тёплыми. Потому что она оказалась живой. Потому что страх, державший меня за горло всю ночь, разжал пальцы, и вместе с ним исчезло последнее подобие разума. Сначала Элиза замерла. Я почувствовал и уже собирался отпустить, проклиная себя за новую несдержанность. Потом её руки легли мне на плечи, пальцы сжались – и она ответила. Мир остановился.

Я целовал многих женщин. Красивых, опытных, нежных, смелых. Знал, как заставить дыхание сбиться, как прикоснуться, чтобы женщина сама подалась навстречу, как превратить близость в удовольствие и не спутать его с обещанием. Когда-то эти знания казались силой. Позже стали привычкой, в которой не оставалось ничего, кроме тела.

Поцелуй Элизы уничтожил весь мой опыт.

Она отвечала неловко, слишком искренне и без всякого расчёта. Не пыталась понравиться, не угадывала моих желаний – просто прижималась ко мне так, словно тоже слишком долго запрещала себе это. Её губы дрожали. Под ладонью бешено билось сердце. Я чувствовал каждый вдох, тепло живота, тонкую шею под пальцами и хотел больше с такой силой, что волк внутри рванулся к ней, признавая раньше человека.Моя.