Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

Но сейчас речь шла не о ней.

– Вы правы, – ответила я. – Я вам не доверяю. И сегодняшний день не помог.

Он вздрогнул так слабо, что другой человек мог бы не заметить. Я заметила.

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– В следующий раз не скрывайте от меня правду. Если другой мужчина придёт просить моей руки, позовите меня и скажите всё прямо. Мне. Не ему за закрытой дверью.

Рейнар перевёл взгляд на кольцо. В его лице больше не было растерянности. Передо мной снова стоял хозяин Эшворта – сильный, гордый и привыкший отвечать за собственные решения, даже дурные.

– Вы требуете, чтобы я позволил Мерсеру сделать предложение в моём доме?

– Я требую, чтобы вы не превращали меня в предмет вашего спора. Я сама могу отказать мужчине.

– А если не откажете?

Вопрос прозвучал резко. Рейнар не отвёл глаз и не попытался скрыть ревность за благородными рассуждениями. Именно этой прямоты я от него и хотела.

– Тогда вы скажете мне, что чувствуете, – ответила я. – Не прикажете. Не солжёте. Скажете мне, что ревнуете и не хотите меня терять.

Он приблизился на шаг.

– Я ревную. Не хочу, чтобы Мерсер смотрел на вас, дарил вам цветы или произносил ваше имя. Когда он положил это кольцо на мой стол, мне захотелось выбросить его вместе с хозяином в окно. Я не сделал этого только потому, что окна дороги, а доктор живёт достаточно далеко от Эшворта.

Несмотря на гнев, я едва не улыбнулась.

– Вот. Разве это было так трудно?

– Невыносимо.

– Привыкайте. Я не стану угадывать, что скрывается за каждым вашим приказом.

Рейнар подошёл совсем близко. Теперь я видела золотистые крапинки вокруг его зрачков и чувствовала тепло, исходившее от тела.

– Тогда и вы говорите прямо, Элиза. Вы приняли бы его предложение?

Я могла заставить его помучиться. После всего случившегося это казалось почти заслуженным. Но мы только что договорились не прятать правду, и начинать новое правило с собственной лжи было бы глупо.

– Нет.

Напряжение ушло из его плеч одним заметным движением.

– Почему?

– Джулиан поцеловал меня против моей воли, а в письме назвал это лишь недостойным поведением. Человек, который не способен честно назвать свой поступок, не станет моим мужем.

Рейнар посмотрел на коробку так, словно теперь кольцо оскорбляло его одним своим присутствием.

– Гидеон! – позвал он.

Дворецкий появился почти сразу. Вероятно, никуда не уходил и всё это время изучал картину в коридоре.

– Отправьте кольцо доктору Мерсеру, – распорядился Рейнар. – Без письма и объяснений. Он оставил чужую вещь в моём доме. Этого достаточно.

– Будет исполнено, ваша светлость.

Гидеон взял коробку и уже направился к двери, когда невозмутимо уточнил:

– Следует ли готовить дом к помолвке?

Рейнар медленно повернул к нему голову.

– Нет.

– Прекрасно. Тогда мне не придётся отменять приготовления, которых ещё не было.

Дверь закрылась прежде, чем хозяин Эшворта успел ответить.

– Он издевается надо мной, – мрачно произнёс Рейнар.

– Заслуженно.

– Возможно. Но жалованье я ему всё равно уменьшу.

– Не уменьшите. Вы слишком дорожите единственным человеком, который не боится говорить вам правду.

Рейнар задумчиво оглядел меня.

– Теперь таких людей двое.

Гнев ещё не прошёл, но в груди стало теплее. Он не написал унизительного оправдания и не стал просить у Джулиана прощения. Мне этого и не требовалось. Рейнар должен был быть честным со мной, а не отчитываться перед мужчиной, которому я всё равно собиралась отказать.

– Запомните наш разговор, – предупредила я. – Если вы хотите видеть меня своей женой, говорите со мной прямо. Обо всём, что касается нас.

– Запомню.

– И больше никаких объявлений о помолвке, пока я не соглашусь.

В глазах Рейнара снова появилось знакомое упрямство.

– Тогда мне придётся добиться вашего согласия.

– Попробуйте.

Он обхватил меня за талию, притянул к себе и поцеловал прежде, чем я успела сделать вид, будто не ожидала именно этого. Поцелуй был коротким, уверенным и горячим. Я сердито упёрлась ладонями в его грудь – и всё же ответила.

– Это не прощение, – напомнила я, когда он поднял голову.

– Знаю. Это начало моих стараний.

Самоуверенность этого мужчины когда-нибудь доведёт меня до беды.

Хуже всего было то, что я уже ждала продолжения.

Кольцо отправили в город ещё до ужина. Никакого письма Рейнар не приложил. Он не собирался оправдываться перед Джулианом, а я не собиралась заставлять его унижаться перед другим мужчиной. Разговор, который имел значение, состоялся между нами.

За ужином Рейнар был непривычно молчалив. Я тоже не стремилась к долгим речам. Между нами стояли свечи, блюда с запечённой форелью и тёплым салатом из репы, яблок и сельдерея, но напряжение уже не походило на прежний холод. Теперь мы оба знали, что именно произошло и чего ждём друг от друга.

Когда лакей подал десерт, Рейнар осторожно попробовал крем из печёных яблок.

– Здесь мало сахара, – заметил он.

Я подняла на него глаза.

– Вчера вам было слишком сладко.

– Вчера я был не в себе.

– А сегодня?

Он отложил ложку и посмотрел прямо на меня.

– Сегодня тоже. Но уже по другой причине.

Щёки предательски потеплели. Я опустила взгляд к тарелке, а Рейнар, к счастью, не стал объяснять. Он съел весь крем до последней ложки и попросил добавки.

Поздно вечером я переоделась в вишнёвую сорочку, но халат завязала до самого горла. Гнев ещё не прошёл, и наряжаться для Рейнара я не собиралась. По крайней мере, именно это я сказала себе, когда расчёсывала волосы дольше обычного.

Смежную дверь я не заперла. Оставила приоткрытой – не как прощение, а как напоминание, что один дурной поступок не отменяет всех честных разговоров, случившихся до него. Через некоторое время в проёме показался Рейнар. Он успел умыться и переодеться в домашние штаны и свободную белую рубашку. В одной руке держал шахматную доску, в другой – две чашки горячего шоколада.

Рейнар постучал костяшками по открытому косяку.

– Я не уверен, что сегодня мне позволено войти.

– А вы попробуйте не решать за меня и спросить.

Он принял укол без усмешки.

– Позволите провести с вами вечер?

Я помолчала, глядя на него. Это был всё тот же мужчина, который днём присвоил себе право назвать меня невестой. Но он не спрятался за титулом, когда я потребовала прямого разговора, и не стал оправдывать ревность заботой о моей безопасности. Сердце не перестало желать его только потому, что разум снова получил повод для осторожности.

– Позволю, – ответила я. – Но играть будем в карты. В шахматах вы сегодня заслужили поражение.

Рейнар вошёл и ногой прикрыл дверь, не закрывая её до конца. Мы сели у камина. Первые две партии прошли почти молча. В третьей он намеренно сбросил короля, хотя мог выиграть, и в качестве платы за поражение поцеловал мою ладонь.

– Это не предусмотрено правилами, – заметила я, чувствуя, как от его губ тепло поднимается по руке.

– Я продолжаю их изучать.

– И часто ошибаетесь.

– Тогда поправляйте меня. Только не закрывайте дверь, Элиза.

Я не дала обещания. Но когда Рейнар уходил, сама притянула его за ворот рубашки и поцеловала – коротко, сердито и слишком горячо для женщины, которая всё ещё собиралась дуться.

– Это не означает, что я вас простила, – предупредила я, выпуская ткань.

– Я понял.

– И не делает меня вашей невестой.

– Знаю.

Он провёл пальцами по моей щеке, но не стал удерживать. Ушёл к себе, оставив створку приоткрытой. Ночью он снова снился мне – упрямый, желанный и совершенно не раскаивающийся в поцелуе, которым ответил прежде, чем сон успел закончиться.

Джулиан

Кольцо догнало меня на южной дороге.

Снег шёл с полудня, забивался за ворот плаща, а гнедая кобыла то и дело проваливалась в рыхлые перемёты. Когда за спиной послышался топот, я решил, что хозяин Эшворта всё-таки прислал слугу вслед за мной. Всадник поравнялся, поклонился в седле и протянул знакомую коробку, обёрнутую промасленной тканью, словно вёз не простое украшение, а сердце святого.

В некотором смысле так и было.

Я открыл коробку. Кольцо лежало на прежнем месте. Ни письма, ни объяснения, ни хотя бы визитной карточки Вулфскара внутри не оказалось.

– Хозяин ничего не передал? – спросил я посыльного.

– Только коробку, господин доктор.

Разумеется. Рейнар Вулфскар не счёл нужным оправдываться. Объявил Элизу своей невестой, выставил меня за дверь и вернул кольцо так, будто вопрос был исчерпан одним его словом.

Я и раньше подозревал, что помолвка могла быть выдумана. Счастливый жених не смотрит на соперника с такой яростью и не держит руки стиснутыми, чтобы не ударить. Но доказательств у меня не было. Элиза не знала о моём приезде и не отказала мне сама. За неё снова ответил он.

Я спрятал коробку за пазуху и уже собирался ехать дальше, когда впереди показалась остановившаяся карета. Заднее колесо провалилось в заметённую снегом придорожную канаву, кучер ругался вполголоса, а лакей безуспешно подсовывал под обод ветки. На чёрной дверце блестела серебряная буква «В».

Шторка отодвинулась.

– Доктор Мерсер? – удивлённо позвала женщина. – Неужели само провидение прислало мне врача в этот отвратительный сугроб?

Леди Сесилия Вейн выглянула из кареты в дорожном капоре. Даже в сером сумраке её лицо оставалось безупречно красивым. Только улыбка стала тоньше, чем я помнил по вечерам в Эшворте.

– Вы ранены, миледи?

– Только в самое чувствительное место – в гордость. Я покинула поместье с таким видом, будто собиралась начать новую жизнь, и через четыре мили сломала колесо. Садитесь. Пока слуги изображают борьбу с природой, вы расскажете, отчего смотрите на мир так, словно желаете его отравить.

Мне следовало отказаться. Сесилия была последним человеком, с которым стоило обсуждать Элизу. Но снег усиливался, а письмо за пазухой жгло даже через холодную рубашку.

Я передал поводья лакею и сел в карету.

Внутри пахло розовыми духами, вином и нагретым бархатом. На сиденье напротив лежали дорожные перчатки и раскрытая книга, которую Сесилия явно не читала. Она внимательно оглядела меня, заметила коробку и понимающе приподняла брови.

– Так вот оно что. Вы сделали предложение, а наша скромница отказала?

– Я не успел.

– Рейнар?

Я промолчал, и этого оказалось достаточно.

Сесилия откинулась на подушки. В её глазах вспыхнуло удовлетворение, но тут же исчезло, уступив холодному вниманию.

– Он объявил её своей невестой, – догадалась она. – Как грубо. И как на него похоже.

– Вы считаете, это была ложь?

Сесилия тихо рассмеялась.

– Если бы Элиза согласилась стать его женой, об этом уже знали бы все слуги Эшворта, половина графства и каждый портовый голубь. Рейнар способен скрывать государственные тайны, но не победу, которой ждал столько лет. Особенно от мужчины, явившегося с кольцом.

Она взяла коробку, покрутила её в пальцах и вернула мне.

– К тому же он отослал украшение без единого слова. Не оправдывался и не объяснял. Значит, Элиза уже высказала ему всё, что думает, а он решил, что вам знать подробности необязательно. В этом я узнаю Рейнара гораздо лучше.

В голосе Сесилии не было обычной женской обиды. Она рассуждала трезво, почти безжалостно, словно речь шла о слабом месте крепостной стены.

– Вы ненавидите её, – сказал я.

– Разумеется. Но ненависть не мешает мне видеть правду. Чаще даже помогает. – Она склонила голову и посмотрела на меня с улыбкой. – А вы, доктор, убеждаете себя, что желаете её спасти. Это очень благородно. Почти правдоподобно.

– Вулфскар опасен для неё.

– Безусловно.

– И вы можете это доказать?

Сесилия отвернулась к окну. По стеклу ползли тающие снежинки, и за ними её отражение казалось размытым, почти призрачным.

– Я знаю о Рейнаре достаточно, чтобы Элиза никогда больше не посмотрела на него прежними глазами. А вы, полагаю, знаете, как оказаться рядом, когда ей понадобится утешение.

Снаружи раздался стук молотка и победный возглас кучера: колесо удалось высвободить. Карета качнулась.

– Чего вы хотите взамен? – спросил я.

Сесилия медленно надела перчатки.

– Пока – только беседы. Люди слишком часто недооценивают беседы, доктор. Между двумя разумными людьми они могут изменить судьбу целого королевства.

Она протянула мне руку для прощания. Я коснулся губами её пальцев и вышел под снег. Карета тронулась первой. Серебряная буква на дверце мелькнула и исчезла в тумане, а я ещё некоторое время стоял посреди дороги, держа поводья. Мы ни о чём не договорились. Но оба поняли, что встретимся снова.

Глава 14. Снежные сказки

Глава 14. Снежные сказки

К началу декабря зима окончательно утвердилась в Эшворте. Снег снова валил всю ночь – густо, неторопливо, засыпая свежие следы на дорогах, каменные ступени и чёрные ветви старых дубов. К утру парк побелел до самого горизонта, лёд на озере окреп, а башни дворца поднялись над заснеженными елями, как островерхие вершины сказочного города. Даже мрачные волчьи головы над воротами обзавелись пушистыми шапками и теперь выглядели не грозно, а немного нелепо.

Вместе со снегом в доме появилось ожидание праздника. До Рождества оставалось меньше месяца, и по моему предложению Рейнар согласился впервые за много лет устроить в Эшворте большой бал. Гидеон отправил гонцов с приглашениями к соседним дворянам, офицерам, почтенным горожанам и владельцам мануфактур. Госпожа Марш достала из кладовых коробки с лентами, позолоченными орехами и хрупкими стеклянными звёздами. Горничные натирали подсвечники, лакеи развешивали над дверями ветви остролиста, а с кухни с самого утра тянуло мёдом, апельсиновой цедрой и пряностями. Бесс замачивала сухофрукты для рождественского пудинга и никому не позволяла приближаться к большой глиняной миске без чистой ложки и добрых намерений.

После истории с ложной помолвкой Рейнар не превратился в другого человека.

Он по-прежнему терпеть не мог опозданий, дважды за одну неделю довёл управляющего лесными угодьями до заикания и однажды выгнал из кабинета сборщика податей за предложение взыскать недоимку с семей, чьи дома пострадали от осеннего разлива. Правда, прежде чем выгнать, заставил переписать все расчёты, отменил штрафы и распорядился выдать этим семьям сухие дрова из господских запасов.

Слуги ещё долго обсуждали не милость хозяина, а судьбу дверной ручки, оставшейся в руке у перепуганного сборщика.

– Его светлость не рассчитал силу, – объяснил Гидеон за завтраком, когда Рейнар с мрачным видом разглядывал лежавший возле тарелки кусок бронзы.

– Его светлость прекрасно рассчитал силу, – возразила госпожа Марш, разливая чай. – Он не рассчитал стоимость новой ручки.

Рейнар поднял на неё глаза.

– Вы теперь обсуждаете расходы за моим столом?

Экономка поджала губы, но под его взглядом не дрогнула.

– Я обсуждаю их везде, где вы их создаёте, ваша светлость. Если в следующий раз пожелаете напугать чиновника, пользуйтесь голосом. Он у вас бесплатный и действует не хуже.

Я опустила голову, пряча улыбку в чашке. Рейнар заметил.

– Тебе весело, Элиза?

От непривычного обращения я подняла голову. Накануне вечером, когда мы снова засиделись за картами возле моей спальни, Рейнар внезапно заявил, что после всех поцелуев и разговоров через открытую дверь церемонное «вы» звучит между нами почти насмешкой. Он попросил называть его по имени и на «ты». Я согласилась, хотя тогда новое слово так и не решилась произнести. Теперь Рейнар напомнил о договорённости прямо за завтраком, совершенно не смущаясь присутствия слуг.

– Я лишь подумала, что госпожа Марш проявляет достойную заботу о вашем имуществе.

– Моё имущество переживёт одну ручку.

– Несомненно. Однако господин Бэрроу может вернуться с целой дверью, если узнает, что за ущерб ему ничего не будет.

Несколько мгновений Рейнар смотрел на меня с подчёркнутой суровостью, затем отодвинул бронзовый обломок.

– Гидеон, вычтите стоимость ремонта из жалованья госпожи Марш. Это она научила госпожу Мур дерзить за завтраком.

– Боюсь, ваша светлость, – невозмутимо ответил дворецкий, – жалованья госпожи Марш не хватит на возмещение всех последствий её воспитательной деятельности.

Госпожа Марш победно поставила перед Рейнаром тарелку с овсяными лепёшками, украшенными маленькими звёздочками из засахаренной апельсиновой корки. Он с подозрением осмотрел праздничное угощение, тяжело вздохнул, но больше никому не угрожал.

Вот таким он оставался: резким, властным, порой совершенно невыносимым. Перемена заключалась не в том, что исчезли его дурные черты. Рейнар начал замечать мгновение, когда они причиняли другим вред, – и всё чаще останавливался прежде, чем становилось поздно.

Я наблюдала за ним настороженно. После письма Джулиану мне хотелось верить, что это не короткий приступ раскаяния. Но доверие не было хлебным тестом: его нельзя поставить ближе к теплу и получить к обеду вдвое больше. Оно росло медленно, почти незаметно, и могло опасть от одного неосторожного движения.

Ответ доктора так и не пришёл.

Джулиан не вернулся в своё городское жилище ни на следующий день, ни через неделю. Слуга говорил посыльным, что хозяина вызвали к тяжёлому больному в южную часть графства. К кому именно, не сообщал. Письмо Рейнара он принял, но передал ли доктору – никто не знал.

Это молчание тревожило меня сильнее, чем возмущённый ответ. Однако я запретила себе строить догадки. Джулиан был врачом и действительно мог уехать к пациенту. То, что после последней встречи я перестала считать его безусловно добрым человеком, ещё не превращало каждый его шаг в преступление.

Сесилия тоже не давала о себе знать.

Тем временем снега становилось всё больше. Каждое утро конюхи расчищали дорожки, а к полудню ветер снова заметал их лёгкой порошей. На пруду уже катались деревенские мальчишки, во внутреннем дворе плотники сколачивали длинные столы для рождественского угощения слуг, а в старой оранжерее садовники конопатили рамы паклей, спасая от мороза розмарин, мирт и поздние розы. Госпожа Марш решила превратить оранжерею в зимний сад для праздничного вечера, поэтому среди кадок появились корзины с еловыми ветвями, мотки алых лент и деревянные фонари.

Там мы с Рейнаром и начали разговаривать снова.

* * *

В оранжерею я пришла ради аптекарского сада и одновременно для того, чтобы помочь с украшениями. Большую часть лекарственных корней выкопали ещё в октябре, но в тёплой земле под южной стеной оставались шалфей, зимний чабер и несколько кустов лаванды. Их следовало укрыть соломой, а освободившиеся кадки передвинуть ближе к окнам, чтобы между ними поместились маленькие ели. Я ожидала увидеть старшего садовника и пару служанок с лентами, однако возле клумбы стоял Рейнар с лопатой в руках.

На нём не было ни сюртука, ни перчаток. Рукава рубашки он закатал, ворот расстегнул, а волосы растрепал холодный сквозняк, гулявший сквозь щели в рамах. За стеклянной крышей медленно кружились снежинки, но внутри пахло влажной землёй, хвоей и перепревшими листьями. Возле сапог Рейнара лежала куча навоза, а на плече каким-то образом зацепилась алая праздничная лента.

– Только не говори, что решил заменить садовника, – попросила я, снимая плащ. – Дверные ручки хотя бы не могут пожаловаться, если ты обращаешься с ними слишком сурово.

Рейнар опёрся на лопату и оглядел себя.

– Господин Фелпс сказал, что эта работа требует сильной спины и отсутствия обоняния. Одно из двух у меня есть.

Из-за грядки поднялась лысая голова садовника.

– Я сказал, ваша светлость, что ваше место у камина, а не в навозе.

– Именно это я и пересказал.

– Ни одного моего слова вы не пересказали.

Господин Фелпс снова скрылся за кустами, ворча о знатных людях, которые сначала лезут помогать, а потом месяц лечат простуженную поясницу. Я взяла с лавки рабочие перчатки.

– Зачем ты пришёл?

– Хотел посмотреть, куда ушли деньги, выделенные на ремонт рам.

– И нашли их в навозе?

– Пока нет. Но поиски становятся всё интереснее.

Я рассмеялась. Рейнар тоже улыбнулся и отвернулся к грядке, будто эта простая реакция застала его врасплох.

Мы работали рядом почти час. Он переносил тяжёлые корзины и маленькие ели, я связывала травы, раскладывала солому и проверяла, не появилась ли на корнях плесень. Потом мы натянули между столбиками красную ленту и подвесили к ней сушёные ломтики апельсина. Когда сквозь стеклянную крышу пробивалось зимнее солнце, они светились, как маленькие янтарные окошки. Разговор то начинался, то затихал. Впервые молчание между нами не было ни наказанием, ни защитой. Рейнар не пытался коснуться меня без причины, не смотрел с прежней вызывающей насмешкой, но я чувствовала его присутствие так остро, словно пропитанный хвоей воздух в оранжерее сделался плотнее.

Когда я потянулась за следующим снопом, наши руки встретились.

Он сразу убрал пальцы.

Прежде Рейнар непременно задержал бы ладонь, посмотрел бы на меня тем самым взглядом и заставил смутиться. Теперь он только передал мне солому.

И почему-то именно эта сдержанность заставила сердце забиться быстрее.

– Ты всегда любила возиться с растениями? – спросил он, возвращаясь к работе.

– Маменька говорила, что растения честнее людей. Если им плохо, они сохнут. Если хорошо – растут. Не притворяются из вежливости.

– Нора была мудрой женщиной.

– Она была ужасно упрямой женщиной. Однажды лечила ногу лесника и три дня не замечала, что у самой началась лихорадка. Мне пришлось спрятать её сапоги, чтобы она не ушла к следующему больному.

– Помогло?

– Нет. Она надела мои.

Рейнар тихо рассмеялся. Я замерла над пучком чабера. В первый раз я услышала его смех в своей спальне – сразу после того, как он гнался за мной от купальни, поддавшись звериному азарту. Тогда этот звук удивил и испугал. Сейчас в нём не было ни угрозы, ни торжества. Только искренняя весёлость, делавшая Рейнара удивительно живым.

– А твоя мать? – спросила я, прежде чем успела решить, стоит ли. – Она любила сад?

Улыбка погасла не сразу. Он воткнул лопату в землю и провёл большим пальцем по гладкому черенку.

– Розы. У неё был собственный розарий у восточной башни. Белые, красные, почти чёрные – из разных земель. Она могла отличить каждый сорт по запаху, даже не открывая глаз.

– Кабинет в восточном крыле тоже принадлежал ей?

– Да.

– Поэтому ты почти не входишь туда.

Он бросил на меня внимательный взгляд.

– Ты многое замечаешь.

– Не всё. Но люди часто говорят о важных вещах тем, кто стараются их не касаться.

Рейнар отвернулся. За мутными стёклами ветер поднимал с дорожек белые снежные хвосты, а на дальней лужайке слуги устанавливали высокую ель, выбранную для главного зала. Я уже пожалела о вопросе, когда он заговорил снова:

– После её смерти отец приказал выкорчевать розы. Сказал, что не желает смотреть на цветы, которые она больше не увидит. Я не позволил. Это была наша последняя ссора.

– Розарий сохранился?

– Несколько кустов. Остальные погибли в ту зиму. Я был в столице и вернулся слишком поздно.

Он произнёс это ровно, но пальцы на черенке побелели. Я не стала говорить, что он не виноват. Такие слова редко помогают, когда человек уже много лет носит в себе противоположную уверенность.

– Весной мы можем восстановить его, – предложила я. – Не таким, как прежде. Прежние сады не возвращаются. Но можно посадить новые розы рядом со старыми.

Рейнар медленно поднял глаза.

– Ты будешь здесь весной?

Вопрос прозвучал негромко. Без давления, без попытки поймать меня на обещании. Всё равно я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

– Не знаю.

Он кивнул, принимая ответ.

– Тогда Фелпсу придётся сохранить кусты до весны на случай, если ты решишь остаться.

– А если не решу?

– Они всё равно будут цвести.

Рейнар снова взялся за лопату. И только по тому, как осторожно он теперь переворачивал землю вокруг корней, я поняла: разговор был для него важнее, чем он показал.

* * *

Через несколько дней он поехал со мной в деревенский лазарет.

Не сопровождал, как хозяин владений, проверяющий работу подчинённых, а именно поехал вместе. Для глубокого снега вместо коляски подали закрытые сани. На дуге звенели бубенцы, полости были подбиты мехом, а возле наших ног Гидеон распорядился поставить нагретые кирпичи, завёрнутые во фланель. Рейнар положил на колени ящик с лекарствами и всю дорогу придерживал его на поворотах, пока я просматривала списки больных.

За окнами проплывал настоящий зимний праздник. Крыши деревенских домов утонули в снегу, плетни украсились белыми гребнями, а на дверях уже висели венки из хвои и остролиста. Дети лепили возле церкви огромного снежного великана, нацепив ему вместо шляпы старое деревянное ведро. Увидев хозяйские сани, они расступились, но не поклонились чинно, как взрослые, а замахали варежками. Рейнар постучал костяшками по стеклу, и кучер замедлил лошадей, чтобы мы не обдали ребят снегом.

– У мельника снова воспалились суставы, – сказала я, проводя пальцем по строчке. – Сестра Агнес пишет, что он отказывается от припарок.

– Лишите его пива.

– Каким образом это вылечит суставы?

– Никаким. Зато он сразу согласится на припарки.

Я посмотрела на Рейнара поверх листов.

– Ты пугающе хорошо знаешь своих людей.

– Мельник однажды три недели скрывал сломанную руку, потому что боялся, что лекарь запретит ему пить. Пришлось запретить лекарю лечить его, пока он не протрезвеет.

– И что произошло?

– Через час он явился ко мне трезвый, умытый и с бутылкой в подарок.

– Ты её принял?

– Разумеется. Не пропадать же добру.

В лазарете его появление вызвало переполох. Сестра Агнес уронила связку ключей, две служанки одновременно бросились поправлять покрывала, а мельник, увидев хозяина, попытался спрятать кружку под подушку.

– Даже не начинайте, – предупредил Рейнар, остановившись у его койки. – Госпожа Мур уже рассказала о вашей храбрости перед припарками.

Мельник покраснел до корней волос.

– Да я не против, ваша светлость. Оно только пахнет так, будто дохлая коза решила второй раз помереть.

– Значит, запах вам знаком и тревожить не должен.

Сосед по койке хрюкнул от смеха, сестра Агнес спрятала улыбку, а мельник покорно протянул распухшие руки.

Пока я осматривала больных, Рейнар не мешал. Он поговорил с плотником о новых лавках, проверил, достаточно ли сухих дров, и долго слушал молодую мать, жаловавшуюся на крышу, не выдержавшую тяжести первого снега. Не обещал немедленно построить ей дворец и не бросал монеты, чтобы отделаться. Уточнил, где просели балки, подозвал старосту и договорился, кто привезёт доски. Потом велел записать всех одиноких стариков, которым требовалась помощь с расчисткой дворов, и распорядился доставить им к Рождеству муку, свечи и по небольшому куску солонины.

Я смотрела на него из-за занавески, накладывая повязку мальчику с обожжённой рукой.

Этот Рейнар был мне знаком. Не обольститель, привыкший к женскому вниманию. Не разъярённый зверь и не холодный хозяин, карающий одним взглядом. Здесь он был человеком, который помнил имена крестьянских детей и знал, сколько досок понадобится для чужой крыши.

– Больно? – спросила я мальчика, заметив, что он морщится.

– Нет, госпожа, – мужественно соврал тот.

– Тогда почему пытаетешься откусить себе губу?

Он перестал кусать губу и нахмурился.

– Чтобы не плакать. Господин Рейнар увидит.

– Господин Рейнар однажды упал с пони в навозную кучу и плакал так громко, что сбежались все конюхи, – сообщил сам Рейнар, подойдя к нам.

Мальчик распахнул глаза.

– Правда?

– Ни слова правды, – признался Рейнар. – Но если заплачешь, я тоже никому не скажу.

Ребёнок подумал, потом всё-таки всхлипнул и позволил мне закончить перевязку.

Когда мы вышли из лазарета, уже смеркалось. Мороз окреп, снег под сапогами скрипел, а над трубами висел сизый дым. В окнах домов один за другим зажигались огоньки; возле церкви репетировал хор, и детские голоса выводили знакомую рождественскую песню немного нестройно, зато с таким усердием, что прохожие улыбались. Рейнар помог мне сесть в сани, поднялся следом и вдруг замер, крепко ухватившись за дверцу.

– Что с вами? – спросила я.

Он ответил не сразу. Лицо побледнело, возле рта залегли резкие складки. Несколько мгновений Рейнар стоял, опустив голову, будто ждал, когда земля перестанет качаться.

– Старая рана, – произнёс он наконец и сел напротив. – На холоде иногда сводит бок.

– Какая рана?

– Полученная давно.

– Это исчерпывающее медицинское описание. Доктора во всей стране сейчас лишились ремесла.

Он попытался усмехнуться, но вышло плохо.

– Тебя не обманешь.

– Меня можно обмануть. Ты уже доказал. Но не настолько неумело.

Я пересела ближе и потянулась к его запястью. Рейнар хотел отнять руку, однако передумал и позволил проверить пульс. Под пальцами кровь билась слишком медленно – несколько тяжёлых ударов, затем пугающая пауза.

– Сердце? – тихо спросила я.

– Нет.

Ответ последовал слишком быстро.

– Тогда что?

– Я сказал: старая рана.

Голос стал жёстче, и я отпустила его руку. Рейнар отвернулся к окну, словно рассматривал деревенские дома. По стеклу скользило его отражение – бледное, усталое, с глубокой тенью под глазами.

Мне хотелось потребовать правду. Напомнить, что именно скрытность превратила его жизнь в клубок лжи. Но заставить человека довериться было невозможно. Открытая смежная дверь позволяла нам чаще видеть друг друга, однако не давала права взламывать те двери, которые Рейнар пока держал внутри себя.

– Хорошо, – сказала я. – Но сегодня ты не пьёшь вина и ложишься спать до полуночи. Я приготовлю настой боярышника с пустырником.

– Ты только что заявила, что не веришь моему объяснению, а теперь собираешься меня лечить?

– Одно другому не мешает. Ты можешь быть лжецом и больным одновременно.

Он повернул голову. В глазах появилось слабое веселье.

– Утешила.

– Я целительница, а не придворный льстец.

К Эшворту Рейнар приехал уже в обычном состоянии. Спрыгнул в снег прежде, чем лакей подал ступеньку, сам взял ящик и сделал вид, будто никакой слабости не было. Во дворе зажигали фонари, в распахнутые двери главного зала вносили ель, а несколько горничных бежали следом, подбирая осыпавшуюся хвою. Я сделала вид, что поверила Рейнару, и только проследила, чтобы он вошёл в дом, прежде чем сани отправились на конюшню.

Но вечером, когда принесла настой в малую библиотеку, он спал в кресле у камина.

На коленях лежала раскрытая книга, голова была откинута, одна рука бессильно свисала вдоль подлокотника. В покое лицо Рейнара утратило привычную суровость. Я вдруг ясно увидела усталость, которую он скрывал за насмешками, делами и бесконечной властью над собой.

Он выглядел не просто утомлённым. Изнурённым.

Я поставила чашку на стол и осторожно забрала книгу. Рейнар проснулся мгновенно, перехватив моё запястье прежде, чем успел открыть глаза.

– Это я, – прошептала я.

Пальцы сразу разжались.

– Простите. Привычка.

– Отдыхать с таким усердием, будто на тебя нападают?