Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

Глава 2. Охотник без имени

Глава 2. Охотник без имени

Спасение человеческой жизни редко выглядит возвышенно.

В книгах раненого обычно укладывали на чистую постель, прикладывали к его губам кубок с целебным питьём и терпеливо ожидали, пока благодарный больной откроет глаза. В действительности незнакомец лежал поперёк моей общей комнаты, пачкал кровью выскобленный пол и весил примерно столько же, сколько мешок зерна, решивший сопротивляться переноске. До кровати я его не дотащила.

Пришлось стащить с лавки тюфяк, расстелить возле печи и перекатить мужчину на бок. Даже без сознания он будто упрямо не желал помогать: длинные ноги цеплялись за ножку стола, рука тяжело упала на пол, мокрый плащ подвернулся под спину. Рыжка крутилась рядом, тревожно сопела и дважды попыталась ухватить незнакомца за сапог, словно подозревала, что я по ошибке притащила в дом особенно крупную дичь.

– Если хочешь быть полезной, принеси воды, – сказала я собаке.

Рыжка посмотрела на меня с оскорблённым достоинством и улеглась у двери. Очевидно, в распределении обязанностей мы не сошлись.

Я сняла с незнакомца плащ. Застёжка не поддавалась, пальцы скользили от крови, и в конце концов пришлось разрезать плотную тесьму у ворота. Под плащом обнаружился тёмный охотничий камзол. Когти распороли его от плеча до поясницы, однако дорогая ткань не разошлась окончательно и прилипла к ранам.

Маменька учила никогда не отрывать присохшую материю. Я нагрела воду, добавила немного соли, нашла самое старое полотно и стала отмачивать ткань, понемногу освобождая кожу. Работа требовала спокойствия, которого у меня не было. За стенами ещё шумел дождь, в голове звучало предупреждение незнакомца, а возле топора на полу расползалась тёмная лужа.

Они могут идти следом. Кто – они? Люди? Охотники? Разбойники? Или раненый просто бредил после встречи со зверем? Я не знала. Зато знала, что кровь не станет ждать ответа.

Камзол пришлось разрезать по швам. Рубашка под ним была испорчена безнадёжно: тонкое полотно превратилось в мокрые красные лоскуты. Когда я наконец сняла их, Рыжка тихо заскулила.

На спине мужчины виднелись три глубокие борозды. Верхняя начиналась у плеча, пересекала лопатку и уходила к позвоночнику. Вторая была короче, третья задевала бок. К счастью, когти прошли по касательной и не распороли живот. К несчастью, слово «касательная» выглядело слишком спокойным для ран, в которые помещались мои пальцы.

Я осмотрела края, удаляя кусочки ткани и грязь. Пахло кровью, мокрой шерстью и резким мужским потом. На коже остались тёмные волоски – бурые, грубые, длиннее моей ладони.

Медведь. В наших лесах медведи редко нападали в конце лета. Ягоды ещё не отошли, в оврагах водилась рыба, а до зимней берлоги оставалось много времени. Разумный зверь избегал людей. Неразумный мог быть ранен, напуган загонщиками или доведён собаками.

Незнакомец вполне походил на человека, способного раздразнить медведя из одного упрямства.

– Если вы выживете, – сообщила я ему, промывая самую глубокую рану, – первым делом объясните, зачем полезли к зверю. Вторым – кто за вами гонится. Порядок может измениться в зависимости от вашей благодарности.

Он не шевельнулся. Я остановила кровь давящей повязкой, затем осмотрела остальное. На затылке обнаружилась рассечённая кожа, на рёбрах – тёмный кровоподтёк, на левом предплечье – длинная царапина. Кости, насколько я могла определить, остались целы. Это уже походило на чудо, хотя маменька не одобряла это слово, когда речь шла о больных.

«Чудо, – говорила она, – объясняет только то, что объяснять некому».

На теле мужчины были и старые шрамы. Тонкая белая полоса возле ключицы, круглый след под правым ребром, несколько отметин на руках. Не охотничьи царапины. Одна напоминала след от стрелы, другая – от клинка. Человек либо участвовал в войне, либо обладал поразительным талантом находить вооружённые неприятности.

Я расстегнула пояс, чтобы проверить живот. В кожаном кошеле звякнули монеты. Не медяки, которыми расплачивались в деревнях, а серебро и по меньшей мере два золотых. Рядом висел пустой чехол для ножа. Самого оружия не было.

Внутри камзола обнаружился узкий потайной карман. Я нащупала твёрдый предмет и остановилась.

Личные вещи больного не относились к лечению. Но если там лежало письмо или знак, способный объяснить, кого я впустила, разумнее было посмотреть сейчас, чем ждать, пока неизвестные «они» постучат в дверь.

Я вытянула маленькую серебряную застёжку. На овальном щитке был выгравирован чёрный волк с поднятой головой, а над ним виднелась крошечная корона. Герб я не узнала. Волки украшали вывески, печати и надгробия во многих северных графствах: здесь ценили верность стае, силу и умение переживать суровые зимы. Корона могла означать преданность монарху, службу при дворе или обычное тщеславие владельца.

Застёжку я завернула в кусок полотна и положила вместе с кошелём в верхний ящик буфета. Потом сняла с его пальца простое светлое кольцо. Внутри обнаружилась надпись, но буквы были слишком мелкими, а времени рассматривать их не осталось: мужчина вдруг вдохнул полной грудью и выгнулся.

Повязка сразу потемнела.

Я прижала ладонь к ране. Незнакомец застонал, дёрнулся и попытался оттолкнуть меня. Глаза не открыл, но пальцы снова сомкнулись на моём запястье.

– Тише. Вы в доме. Я пытаюсь остановить кровь.

– Лошадь… – Голос был хриплым, почти неразборчивым. – Не ведите к оврагу.

– Здесь нет лошади.

– Подпруга… ножом…

Его хватка ослабла. Голова повернулась к огню, дыхание снова стало частым и поверхностным. Я замерла над ним.

Подпруга, перерезанная ножом, не имела отношения к медведю. Если, конечно, я правильно расслышала. Человек с большой потерей крови мог говорить о вчерашнем седле, давней войне или сне, в котором лошади пользовались столовыми приборами. Делать выводы было рано, я лишь запомнила слова.

До рассвета пришлось трижды менять повязку. Кровь понемногу остановилась, зато поднялся жар. Я укрыла больного тонким одеялом, оставив раненое плечо свободным, и каждые четверть часа давала воду. Глотать он почти не мог. Большая часть стекала по подбородку, пропитывала полотенце и добавляла ещё одну заботу к тем, которых и без того хватало.

Когда огонь начинал гаснуть, я подбрасывала полено. Когда веки слипались, умывалась холодной водой. Когда становилось страшно, считала удары его пульса и убеждала себя, что до следующего счёта он обязан дожить.

За окном посерело. Дождь прекратился перед рассветом. С крыши ещё падали тяжёлые капли, в саду кричали проснувшиеся птицы. Рыжка задремала возле двери, положив морду на лапы, но при каждом движении больного открывала один глаз.

Я поднялась на затёкших ногах и подошла к окну. Ночью мне казалось, что двор полон чужих теней. При дневном свете всё выглядело почти обычно: мокрые яблони, поваленная ветка у плетня, лужи на дороге. Только возле калитки темнели следы, взяв топор вышла проверить свои догадки.

Незнакомец пришёл со стороны северной тропы. Кровь оставалась на траве редкими каплями, затем превращалась в широкие пятна возле стены, где он, должно быть, впервые упал. Я прошла по следу до дороги. За поворотом отпечатки его сапог смешались с глубокими вмятинами копыт.

Лошадь здесь была. Она топталась на месте, оставив борозды и клочок чёрной шерсти на кусте. Потом следы уходили обратно к северу, но уже без человеческих шагов рядом. Возможно, испуганное животное сбросило раненого хозяина и убежало. Возможно, он сам отпустил его, чтобы увести преследователей.

На мокрой земле виднелись и другие отпечатки. Два подкованных коня прошли по дороге после дождя. Возле нашего поворота всадники придержали животных, затем двинулись дальше к деревне.

Я присела, рассматривая следы. Маменька научила меня отличать козью ногу от овечьей и больную корову от здоровой по тому, как та ставит копыто. В людских погонях она разбиралась хуже. Я могла сказать лишь, что всадников было двое и они не сворачивали к дому.

Пока.

На обратном пути я тщательно затёрла кровавые пятна землёй, подняла сломанную ветку и закрыла калитку. Потом вымыла крыльцо щёлоком. Если кто-нибудь придёт спрашивать о раненом, ему не следовало видеть красный след, ведущий прямо к двери.

Такое решение могло оказаться глупостью. Я скрывала незнакомца, не зная его имени, прошлого и причин, по которым за ним могли гнаться. Возможно, он был преступником. Возможно, люди на дороге разыскивали его, чтобы помочь.

Но перед потерей сознания он думал не о золоте и не о собственной ране. Он требовал запереть дверь. А ещё кто-то перерезал подпругу. Этого хватило, чтобы повременить с доверием к случайным всадникам.

* * *

Утро принесло не только свет, но и обязанности.

Лепёшка требовала дойки, куры – зерна, печь – дров. Мёртвые, раненые и подозрительные не освобождали хозяйку от повседневной работы. Я накормила животных, принесла воду и замесила простой хлеб. Тесто плохо слушалось усталых рук, зато само действие успокаивало. Мука, вода, закваска и соль не скрывали намерений. Если соблюсти меру и дать им время, получался хлеб. Люди были устроены менее разумно.

К восьми часам незнакомец начал метаться. Жар усилился. На лбу выступил пот, дыхание стало хриплым, мышцы под кожей напрягались, будто он снова сражался со зверем.

Я сняла верхнее одеяло, обтёрла его тёплой водой и проверила повязки. К моему удивлению, кровь почти остановилась. Глубокие края ран всё ещё выглядели страшно, но отёк не увеличился, а кожа вокруг не посинела.

– У вас крепкое тело, – сказала я, меняя полотно. – Было бы неплохо, если бы к нему прилагался столь же крепкий здравый смысл.

Незнакомец нахмурился, словно услышал.

– Не туда, – пробормотал он. – Загонщики… назад.

– Вы про охоту?

– Серый…

– Что серое? Плащ? Лошадь?

Он резко открыл глаза, но смотрел сквозь меня.

– Это не случайность.

После этих слов тело обмякло. Я долго сидела рядом, удерживая его запястье. Пульс не исчез. Просто снова сделался слабым и быстрым. Не случайность.

Теперь обрывки складывались в неприятную картину: перерезанная подпруга, загонщики, медведь и всадники на дороге. Но картине недоставало половины частей. Я не знала, говорил ли он об одном происшествии. Не знала, кому принадлежал серый плащ. Не знала даже, был ли незнакомец жертвой.

Поэтому записала услышанное на обороте старого счёта и спрятала лист между страницами лечебника. В десять часов пришёл Фин Элмер.

Восемь лет не мешали ему нести на плече молоток с таким видом, будто деревня доверила ему строительство нового собора. За спиной висела сумка с гвоздями, в руке он держал узелок.

– Мамка велела плетень поправить, – объявил Фин, едва я открыла дверь. – А ещё принесла творог. И сказала посмотреть, поела ли ты.

– Для последнего поручения молоток не нужен.– со смехом сказала ему.

– Это для убедительности.– подбоченился и приподнял голову еще выше.

Мальчик попытался заглянуть мне за плечо. Я вышла на крыльцо и прикрыла дверь.

– Сегодня внутри беспорядок.

– Я не боюсь.

– Зато беспорядок может испугаться и убежать. Ты же не хочешь лишить меня единственного развлечения?

Фин задумался. Потом протянул узелок с творогом.

– Ладно. А почему Рыжка в доме?

– Гроза была сильная.

– Она грозы не боится.

– Зато я боюсь, что она выкопает маменькину могилу. Земля рыхлая.

Это было правдой, и оттого ложь прозвучала убедительно. Фин сразу посерьёзнел.

– Я могу камни принести.

– Принеси. Только сначала позавтракай. В узелке хватит на двоих.

Мы сели под навесом. Я отрезала хлеб, намазала творогом и добавила сверху немного мёда. Фин ел сосредоточенно, не тратя сил на разговор. Из дома не доносилось ни звука. Незнакомец лежал в дальней части комнаты, скрытый от окна занавеской, но один стон выдал бы нас.

– В деревне утром чужие проезжали, – сообщил Фин, принимаясь за второй кусок. – Двое. Спрашивали, не находили ли лошадь.

Нож остановился над хлебом.

– Какую лошадь?

– Чёрную. Большую. С белым пятном на задней ноге. Сказали, она ночью убежала.

– А о всаднике спрашивали?

– Нет. Только о лошади. – Фин облизал мёд с большого пальца. – У одного плащ серый был. Красивый, с серебряной застёжкой. Он мне монету дал.

– За что?

– Чтобы я первым прибежал, если увижу коня.

Я поставила нож.

– Покажи.

Фин достал медяк. Обычная монета, стёртая по краям. Никакой подсказки.

– Они назвали имена?

– Нет. Староста спросил, чьи будут, а серый сказал – из охотничьего отряда. Наверное, большого господина. У них сапоги дорогие.

– Куда они поехали?

– К Харроуфилду. – Фин нахмурился. – А ты видела лошадь?

– Только следы после дождя. Если увидишь её, не подходи. Испуганный конь может ударить.

– Я умею с лошадьми.

– Все мужчины умеют обращаться с лошадьми, пока не оказываются под копытами.

Он хотел возразить, но из дома донёсся глухой удар.

Фин повернул голову.

– Что это?

– Полено упало.

Второй удар прозвучал убедительнее первого. Затем Рыжка залаяла.

– Печь решила убежать вместе с беспорядком, – сказала я, поднимаясь. – Чини плетень и не входи. Там горячие угли.

Я захлопнула дверь прежде, чем мальчик успел ответить.

Незнакомец скатился с тюфяка и пытался подняться. Одна рука упиралась в пол, другая шарила возле пояса, разыскивая отсутствующий нож. Глаза оставались закрытыми.

– Лежите спокойно.

Он вскинул голову, открыл мутные голубые глаза и посмотрел на меня без узнавания.

– Где оружие?

– Не знаю. При вас его не было.

– Лжёте.

– Разумеется. Я всегда начинаю знакомство с ограбления полумёртвых мужчин. Ложитесь.

Он сделал попытку подняться. Раненое плечо не выдержало, и незнакомец рухнул вперёд. Я подхватила его под грудь, приняв на себя значительную часть веса. На мгновение его лицо оказалось возле моей шеи. Горячее дыхание обожгло кожу.

– Отпустите, – прорычал он.

– С удовольствием. Как только вы перестанете падать на мою мебель.

– Кто снаружи?

– Восьмилетний мальчик с молотком. Для вас он сейчас опаснее медведя, поэтому советую не сопротивляться.

Незнакомец попытался сосредоточить взгляд. Потом силы снова оставили его. Я уложила мужчину на тюфяк, поправила повязку и заставила сделать несколько глотков воды.

– Никому… – произнёс он, уже проваливаясь в беспамятство.

– Что никому?

– Не говорите.

– Пока не говорю. Но это не обещание.

Он уже не слышал.

Я сидела рядом, прислушиваясь к стуку молотка во дворе. Человек в сером плаще искал лошадь, но не всадника. Это могло иметь невинное объяснение. Возможно, они знали, что хозяин вернулся к отряду пешком. Возможно, сначала решили отыскать дорогое животное.

Только незнакомец, едва открыв глаза, спрашивал об оружии и людях снаружи.

До появления убедительных ответов он оставался моей тайной.

* * *

Первый день прошёл в жаре, запахе хлеба и непрерывной работе.

Фин починил плетень, принёс камни для могилы и ушёл, получив яблоко и строгий наказ не искать чужую лошадь. После полудня заглянула Гвен. Я приняла её в лечебнице, не пустив в дом. Один из близнецов плохо ел, но оказался здоров: просто засыпал раньше, чем успевал насытиться. Я показала, как не давать ему проваливаться в сон, и отправила молодую мать домой отдыхать.

Гвен оставила корзину слив. Обычно мы с маменькой сушили часть, из остальных варили густое повидло с мёдом. Сейчас одна мысль о медном тазу и нескольких часах у печи казалась непосильной. Но сливы не собирались ждать, пока я закончу горевать.

Вечером я перебрала их, вырезала повреждённые места и поставила вариться первую порцию. Сладкий запах быстро наполнил дом, смешавшись с горечью лечебных трав. Незнакомец метался за занавеской, а я помешивала повидло и каждые несколько минут проверяла его дыхание.

Жизнь оказалась странным соединением несоединимого: мужчина мог умирать в трёх шагах от печи, но сливы всё равно пригорали, если забыть о них.

К ночи жар стал опасным. Незнакомец дрожал, хотя кожа горела. Он говорил на нескольких языках, два из которых я не понимала. Иногда отдавал короткие приказы, иногда называл имена – Ральф, Мартин, Кейн. Ни одно мне ничего не говорило.

Потом его голос изменился.

– Не трогайте мальчика, – сказал он отчётливо, будто обращался к человеку возле кровати. – Он передал письмо. Больше ничего.

Я наклонилась ближе.

– Какого мальчика?

– Возьмите меня.

Пальцы сжали край одеяла. На лице появилось выражение такой холодной ярости, что мне стало не по себе.

– Он ребёнок. Отпустите его.

– Здесь нет ребёнка. Вы в безопасности.

– Я сказал… меня.

Он рванулся вверх. Рана открылась, на повязке выступила кровь. Пришлось навалиться всем телом, удерживая его на месте.

– Тише! Вы разорвёте швы.

Незнакомец боролся ещё несколько секунд, затем обмяк. Я осталась сидеть рядом, тяжело дыша и прижимая ладонь к его плечу.

Если это воспоминание, то красивый незнакомец не оставил неизвестного мальчика в беде. Он предложил себя вместо него.

Это ещё не делало его хорошим человеком. Злодеи тоже иногда любили детей, собак или собственных матерей. Но впервые с ночи его появления я подумала не только о том, какую опасность он принёс в дом.

Я подумала о том, от какой опасности он мог пытаться кого-то защитить.

На вторую ночь я уснула возле тюфяка, сидя на полу и положив голову на край лавки.

* * *

Утром шея не поворачивалась вправо, повидло застыло прямо в тазу, а больной всё ещё был жив.

Последнее обстоятельство искупало первые два.

Жар немного снизился. Незнакомец по-прежнему не приходил в сознание, но дышал глубже и спокойнее. Я сняла повязки и несколько минут смотрела на раны, не веря собственным глазам.

Они затягивались.

Не просто подсыхали по краям. Самая глубокая борозда стала уже, на её дне появилась новая розовая ткань. Воспаления почти не было. Для обычного человека такая перемена потребовала бы недели, если не больше.

Я потрогала его лоб, проверила пульс и снова осмотрела спину. Ошибки не было.

– Кто же вы такой? – спросила я.

Он, разумеется, не ответил.

Весь второй день я ожидала нового визита всадников. Никто не приехал. По дороге прошли телега угольщика, стадо гусей и две женщины из дальнего хутора. Одна принесла яйца в обмен на мазь для больных суставов, вторая долго шепталась в лечебнице, краснея и глядя в пол.

Она боялась, что снова беременна. Пятого ребёнка семья могла не прокормить.

Я выслушала, задала несколько вопросов и объяснила, что по одним её ощущениям нельзя сделать вывод. Маменька никогда не обещала женщинам невозможного и не давала опасных средств только потому, что просившая плакала. Я тоже не стала. Приготовила безопасный успокаивающий сбор, велела прийти через неделю и пообещала молчать.

Женщина ушла чуть спокойнее. В качестве платы оставила моток грубой шерсти. Когда я вернулась в дом, незнакомец лежал на спине и смотрел в потолок. Я остановилась на пороге. Он не шевельнулся, но взгляд мгновенно переместился на меня. Теперь глаза были ясными. Очень голубыми и очень внимательными.

– Добрый день, – сказала я после паузы. – Если вы намерены снова обвинить меня в краже оружия, предупреждаю: за последние два дня я не стала терпеливее.

– Где я?

Голос оставался слабым, но в нём уже слышалась привычка получать ответы.

– В доме Норы Мур, возле деревни Уиткомб. До Харроуфилда шесть миль, до северного тракта около трёх.

– Кто знает, что я здесь?

Ни благодарности, ни удивления. Маменька сказала бы, что воспитание человека лучше всего проявляется до завтрака. Незнакомец пропустил уже несколько завтраков, но это не оправдывало его полностью. Я поставила корзину на стол и сняла плащ.

– Я, собака и коза. Коза ненадёжна, но далеко не уйдёт.

Его брови сошлись.

– Я спрашиваю серьёзно.

– Тогда научитесь задавать вопрос вежливо. Вы лежите в моём доме, на моём тюфяке и в повязках, которые я меняла трое суток. Начните хотя бы с имени.

Он посмотрел на окна, дверь, занавеску возле тюфяка. Оценивал расстояния и возможные выходы. Я уже видела такой взгляд в первую ночь.

– Сначала ответьте: сюда кто-нибудь приезжал?

– Двое мужчин искали чёрную лошадь. Один был в сером плаще с серебряной застёжкой. Они расспрашивали в деревне, но к дому не свернули.

Лицо незнакомца осталось неподвижным. Только рука, лежавшая поверх одеяла, медленно сжалась.

– Когда?

– Вчера утром.

– Что вы им сказали?

– Ничего. Я их не видела.

Он перевёл взгляд на меня.

– Почему скрыли меня?

– Потому что вы попросили. Потому что они искали лошадь, но не раненого всадника. И потому что один упрямый человек в бреду сообщил мне о перерезанной подпруге.

Несколько мгновений он молчал. В голубых глазах появилось раздражение, направленное скорее на себя, чем на меня.

– Что ещё я говорил?

– Достаточно, чтобы я поняла: охота прошла неудачно. Недостаточно, чтобы узнать причину.

– Забудьте.

– Прекрасный совет. Жаль, человеческая память не подчиняется приказам незнакомцев.

Он попробовал сесть. На этот раз двигался осторожнее, опираясь на здоровую руку. Я не стала помогать. Иногда человеку требовалось лично убедиться, насколько мало общего имеют его намерения и возможности.

На середине движения лицо больного побледнело. Он всё же сел, но спиной к стене не прислонился: повязки мешали. Одеяло соскользнуло до пояса, открыв грудь и старые шрамы.

– Ложитесь, – велела я. – Ваши раны затягиваются удивительно быстро, но потерянная кровь от этого не возвращается.

– Сколько я был без сознания?

– Три дня.

Он резко посмотрел на меня.

– Сегодня какой день?

Я назвала дату.

Незнакомец тихо выругался. Не по-деревенски и не особенно изобретательно, зато на трёх языках подряд.

– Впечатляет, – заметила я. – Вы ругаетесь как образованный человек.

– Воды.

– «Дайте мне воды, пожалуйста».

Он медленно повернул голову. Даже измученный, бледный и наполовину раздетый, мужчина умудрялся смотреть свысока. Для этого требовался редкий талант или очень высокое происхождение.

– Вы всегда мучаете больных хорошими манерами?

– Только тех, кто достаточно окреп, чтобы спорить.

На его губах мелькнуло нечто похожее на улыбку.

– Дайте мне воды, пожалуйста.

Я налила кружку, но не протянула сразу.

– Имя.

Он вздохнул и на мгновение закрыл глаза.

– Рейнар.

– Только Рейнар?

– Рейн.

Ложь прозвучала гладко. Так гладко, что я почти восхитилась.

– Очень приятно, господин Рейн. Я Элиза Мур.

– Вы живёте одна?

– Это не относится к вашему имени.

– Относится к безопасности.

– Моей или вашей?

Он не ответил. Я поднесла кружку. Рейнар потянулся здоровой рукой, но пальцы дрожали. После первой попытки вода выплеснулась на одеяло.

– Я сам.

– Вижу.

– Тогда отпустите.

– Чтобы вы залили тюфяк? Мне и без вас хватит стирки.

Я села рядом и придержала кружку. Ему это не понравилось, но жажда победила гордость. Рейнар пил медленно, маленькими глотками. Вблизи я заметила золотистые крапинки вокруг зрачков и тёмные тени под глазами. Ресницы у него оказались неприлично длинными. Мужчинам вообще доставались вещи, которыми они не умели пользоваться: удобная одежда, свобода путешествовать в одиночку и густые ресницы.

Он допил и задержал взгляд на моём лице.

– Вы меня раздели.

– Иначе лечить спину пришлось бы через камзол.

– Вам часто приходится раздевать незнакомых мужчин?

В голосе появилась слабая насмешка. Вот теперь передо мной был не испуганный раненый, а человек, привыкший проверять действие собственной привлекательности даже на пороге смерти.

– Постоянно, – невозмутимо ответила я. – Лес ими полон. Иногда за один вечер набирается очередь.

Он посмотрел внимательнее, пытаясь решить, шучу я или нет.

– А вы смелая.

– Нет. Просто усталая. Усталость часто принимают за храбрость, потому что человеку уже лень бояться как следует.

Я забрала кружку и поднялась.

– Сейчас принесу бульон. Потом снова осмотрю раны. Если попытаетесь встать, упадёте. Если откроете дверь, Рыжка укусит. Если полезете в буфет за кошелём, я ударю ложкой.

– Значит, вы всё-таки обыскали меня.

– Я спасала вашу одежду от печи. Кошель, кольцо и застёжка лежат в верхнем ящике. Оружия не было.

При упоминании застёжки его взгляд стал жёстче.

– Вы рассмотрели герб?

– Ворона под короной? Рассмотрела. Не узнала.

Напряжение в его плечах немного ослабло.

– Обычная охотничья застёжка.

– Разумеется. Каждый деревенский охотник носит серебро, золотые монеты и рубашки тоньше моего праздничного платка.

– Мне везёт на богатую добычу.

– А медведю, судя по вашей спине, повезло на самоуверенного охотника.

На этот раз улыбка появилась отчётливее. Она сильно меняла его лицо, убирая суровую складку между бровями. На мгновение Рейнар стал моложе и опаснее – не потому, что сердился, а потому, что прекрасно знал силу этой улыбки.

– Вы всем больным читаете нотации, Элиза Мур?

– Только тем, кто врёт о фамилии.

Улыбка исчезла.

Мы смотрели друг на друга через небольшую комнату. Он – настороженно, с холодным расчётом человека, привыкшего скрывать правду. Я – уже почти без страха, потому что три дня видела его беспомощным, меняла повязки и вытирала воду с подбородка. Трудно трепетать перед мужчиной, которого недавно удерживала на тюфяке, пока он спорил с людьми из собственного бреда.

– Вы не похожи на деревенскую простушку, – произнёс Рейнар.

– А вы не похожи на господина Рейна. Хорошо, что первое впечатление бывает обманчивым.

– Допустим, Рейн – не вся моя фамилия.

– Допустим, Мур – не вся моя история.

Его взгляд задержался на мне, но спрашивать он не стал. Это было первое разумное решение, принятое им после пробуждения.

Я направилась к печи.

– Элиза.

Имя в его голосе заставило меня обернуться.

Рейнар больше не улыбался. Он сидел, с трудом удерживая спину прямой, и выглядел не красивым незнакомцем, а человеком, который трое суток пробыл неизвестно где, пока кто-то, возможно, разыскивал его ради второй попытки.

– Вы правильно сделали, что никому не сказали, – произнёс он. – Но если всадники вернутся, не спорьте с ними и не пытайтесь защищать меня. Отправьте их к северному тракту, а сами уходите через сад.

– Это предупреждение или приказ?

– Совет человека, который лучше вас знает тех, кто может прийти.

– Тогда расскажите, кого мне следует опасаться.

Он отвёл взгляд к окну.

– Пока не могу.

– Не можете или не хотите?

– Для вас сейчас нет разницы.

– Для меня разница есть всегда.

Я подбросила полено в печь и поставила бульон разогреваться. Разговор закончился не потому, что мы пришли к согласию, а потому, что Рейнар снова побледнел и был вынужден лечь. Закрывая глаза, он всё ещё хмурился, словно даже слабость считал личным неповиновением тела.

Я смотрела на него, помешивая бульон.

Три дня назад в доме умерла единственная женщина, которую я называла матерью. Вчера сюда явился мужчина, считавший моё одиночество удобным поводом для брака. Ночью на пороге оказался раненый лжец с серебряным волком, золотом в кошеле и людьми на следе. Маменька предупреждала, что зима приходит раньше, чем её ждёшь. Но она ничего не говорила об охотниках, падающих с грозой прямо в дом.