Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

– Документы леди Элизы будут переданы короне сразу после святок. Я лично отвечу за её безопасность и за то, чтобы каждый акр, каждая монета и каждая вещь дома Розвудов были возвращены законной владелице. Тот, кто захочет оспорить её право угрозой или клинком, будет иметь дело со мной.

Это уже не было признанием влюблённого мужчины. Так говорил хозяин Эшворта, воин и глава дома. Ни один человек в зале не усомнился, что предупреждение исполнится. Только после этого Рейнар подошёл ко мне. Остановился совсем близко и открыл деревянную коробку. На тёмном бархате лежало старинное кольцо: тонкий ободок из белого золота, светлый камень цвета зимней луны и две маленькие ветви по сторонам.

– Ты выйдешь за меня? – спросил он прямо.

Я смотрела на мужчину, который не оправдывался, не произносил длинных речей и не пытался подсказать правильный ответ. Он вернул мне имя, объявил врагам свои условия и теперь ждал одного слова, принадлежавшего только мне. Я вспомнила лесной дом, его кровь на пороге, наши ссоры, Сесилию в алом платье, поцелуй у озера и открытую дверь между спальнями. Вспомнила все ночи, когда боялась собственного желания, и все утра, когда искала его взгляд прежде, чем успевала подумать. Я любила этого мужчину. Не безрассудно и не слепо. Я знала его жестокость, гордость, слабости и тайны, которые он ещё не открыл. Любила не вопреки правде, а вместе с той правдой, которую уже успела узнать.

– Да, Рейнар, – ответила я. Голос дрогнул, но прозвучал достаточно громко. – Я согласна.

Зал взорвался аплодисментами. Рейнар закрыл глаза на одно короткое мгновение. Когда снова посмотрел на меня, в них было такое счастье, что всё внутри перевернулось. Он надел кольцо на мой палец. Оно подошло точно, будто много лет ожидало именно этой руки.

– Ты знал размер? – прошептала я.

– У меня был сообщник.

Клара за моей спиной всхлипнула и спрятала лицо в платок. Рейнар убрал пустую коробку и притянул меня ближе. Гости продолжали хлопать, кто-то поздравлял, музыканты заиграли торжественную мелодию. Но он не торопился повернуться к ним. Над нами висел шар с омелой.

– Кажется, обычай требует закрепить согласие, – сказал Рейнар.

– Ты снова придумал правило?

– Это очень старое правило.

– Тогда придётся уважить традицию.

Я сама поднялась на носки и обняла его за шею. Рейнар поцеловал меня перед всем залом. Сначала бережно, будто всё ещё не верил согласию, потом глубже и горячее. Его рука легла на мою талию, другая поддержала затылок. Я прижалась к нему, не думая ни о гостях, ни о приличиях, ни о завтрашних сплетнях.

Под ладонью, лежавшей на его груди, что-то изменилось. Холод, который я чувствовала во время приступа, исчез. Сердце билось сильно и ровно, а от кожи исходило живое тепло. Рейнар на мгновение замер, словно тоже это заметил. Затем крепче обнял меня и закончил поцелуй коротким прикосновением к виску.

– Моя невеста, – произнёс он так тихо, что услышала только я.

Теперь эти слова не рассердили.

– Мой жених, – ответила я.

Его улыбка стоила всех жемчужин на платье. Музыка стала громче. Гости окружили нас поздравлениями, женщины потребовали рассмотреть кольцо, мужчины пожимали Рейнару руку. Виконтесса Кроуфорд поцеловала меня в щёку и сообщила, что всегда считала платье исключительно подходящим для будущей хозяйки Эшворта. Я не стала напоминать ей прежние слова.

Капитан Холт хлопнул Рейнара по плечу.

– Теперь ты снова умеешь дышать?

– Нет, – честно ответил тот. – И не собираюсь.

Последний вальс принадлежал нам. Рейнар держал меня близко, кольцо согревалось на пальце, ель мерцала свечами, а за окнами падал снег. Я видела счастливые лица слуг у дверей, Клару с красными глазами, госпожу Марш, вытиравшую слёзы и делавшую вид, что в зал попал дым. Эшворт больше не казался чужим дворцом. Он стал домом, в котором меня попросили остаться. И я сама сказала да.

Глава 16. Заботливый дядя

Глава 16. Заботливый дядя

Наутро после бала я проснулась от поцелуев.

Сначала тёплые губы коснулись моего виска, затем скользнули к щеке и задержались возле уголка рта. Всё это происходило так бережно, что я ещё несколько мгновений оставалась между сном и явью, уверенная: продолжается одно из тех мучительно-сладких сновидений, после которых приходится краснеть перед собственным отражением. Но во сне подушка не прогибалась под тяжестью мужской руки, от прохладного воздуха не мёрзло открытое плечо, а знакомый запах кожи, зимнего леса и кофе не мог быть таким настоящим.

Рейнар сидел на краю моей постели, склонившись надо мной, и одной рукой опирался возле подушки. Волосы после сна растрепались, тёмная рубашка была небрежно застёгнута лишь на несколько пуговиц, а в голубых глазах не осталось ни вчерашней властной торжественности, ни привычного холода. Там светилось спокойное мужское счастье – почти мальчишеское и потому совершенно ему не свойственное.

Я не открывала глаз до тех пор, пока Рейнар не поцеловал меня в губы. Тогда притворяться спящей стало невозможно. Я обняла его за шею и ответила, ещё сонная, тёплая под одеялом и не успевшая вспомнить ни об осторожности, ни о приличиях.

Рейнар немедленно воспользовался моей несдержанностью. Его ладонь легла мне на талию, притянула ближе, и нежное утреннее приветствие стало глубже. Он целовал меня неторопливо, словно впереди у нас было не занятое хлопотами утро, а целая жизнь, в которой никто не посмеет войти без стука. От этой мысли сердце сжалось так сладко, что я сама потянулась к нему, запуская пальцы в растрёпанные каштановые волосы.

На моей щеке блеснул светлый камень. Рейнар заметил движение, перехватил левую руку и прижал губы к кольцу. Прохладный ободок коснулся кожи, и память окончательно прогнала сон: рождественская ель, сотни свечей, притихший зал, возвращённое имя и короткий вопрос мужчины, стоявшего передо мной с раскрытой шкатулкой.

«Ты выйдешь за меня?»

– Доброе утро, моя невеста, – произнёс Рейнар, удерживая мою ладонь возле своего лица. Голос после сна звучал низко и немного хрипло. – Я собирался разбудить тебя осторожно, но ты оказалась слишком отзывчивой.

– Значит, виновата я? – спросила я, стараясь придать голосу строгость и безуспешно скрывая улыбку.

– Разумеется. Я вошёл с самыми благородными намерениями.

Я посмотрела поверх его плеча. На столике возле камина стоял поднос с кофейником, двумя чашками и тарелкой вчерашних миндальных пирожных. Мой будущий муж действительно начал наше первое утро с ограбления собственной кухни.

– Благородные намерения обычно не приносят в женскую спальню до рассвета, – заметила я, поправляя сползшее одеяло.

Взгляд Рейнара проследил за моим движением, на мгновение задержался на обнажённом плече, а затем снова поднялся к лицу. Он не стал изображать невинность, которой не обладал.

– Я пришёл к женщине, которая вчера согласилась стать моей женой. Принёс ей кофе, завтрак и себя. Последнее, между прочим, является самым дорогим подарком.

– И самым самонадеянным.

– Ты знала, за кого соглашалась выйти.

Он сказал это с улыбкой, однако внимательный взгляд снова остановился на кольце. Рейнар не выпрашивал подтверждения и не сомневался в моём слове. И всё же ему было необходимо увидеть, что утром я не испугалась своего решения, не сняла кольцо и не заперла смежную дверь.

Я провела большим пальцем по светлому камню. Он рассмеялся, поцеловал меня ещё раз – коротко, но совсем не целомудренно – и поднялся. Пока я набрасывала халат, Рейнар подошёл к камину. Угли ещё хранили тепло, но пламя почти погасло. Я взяла щипцы, собираясь поправить поленья, однако он отобрал их, опустился возле очага и сам занялся дровами. Вчера этот мужчина стоял перед целым залом, объявляя моё настоящее имя. Сегодня держал кочергу, а к рукаву его дорогой рубашки прилипла щепка. Почему-то именно эта обыкновенная картина окончательно убедила меня: всё случившееся было правдой.

– Что тебя рассмешило? – спросил он, раздувая огонь.

– Думаю, как быстро жених превращается из героя баллады в человека, который топит печь.

– Герои баллад плохо приспособлены к зимней жизни. Они вечно бродят под окнами с лютнями и простужаются прежде, чем дама успевает ответить.

– А ты предусмотрительно принёс кофе.

– Я намерен прожить достаточно долго, чтобы жениться.

Он произнёс это легко, но пальцы на рукояти кочерги на мгновение сжались. Я вспомнила недавний приступ, ледяной холод его кожи и ту тайну, которую он обещал открыть позже. Радость дрогнула, словно пламя от сквозняка.

Рейнар поднялся и, заметив перемену в моём лице, сразу подошёл ближе.

– Что случилось?

– Ничего. Просто ты иногда говоришь о времени так, будто его у тебя меньше, чем у остальных.

Он замер.

Между нами оставалось полшага. Я видела тонкий шрам у его ключицы, чувствовала запах кофе и знакомое тепло, исходившее от тела. Рейнар мог отшутиться. Раньше непременно так и сделал бы. Но после разговора о моём имени ложь, даже произнесённая ради спокойствия, уже не могла показаться безобидной.

– У каждого человека меньше времени, чем ему кажется, – наконец ответил он. – А я слишком много своего потратил впустую.

– Это правда, но не вся.

– Не вся, – согласился Рейнар, не отводя взгляда. – Я расскажу. Не сегодня утром, когда ты босая, кофе остывает, а мне хочется думать только о том, что ты согласилась стать моей женой. Но расскажу до свадьбы. Обещаю.

Мне не понравилась отсрочка. Ещё меньше мне понравился страх, мелькнувший в его глазах. Однако это был не прежний отказ и не попытка решить, сколько правды я заслуживаю. Он признал существование тайны и назвал срок.

– До свадьбы, – повторила я.

– До свадьбы.

Я кивнула. Тогда он взял мою левую руку, коснулся губами кольца и задержал возле своей щеки.

– А теперь я намерен хотя бы одно утро побыть безнадёжно счастливым.

– Одно?

– Начну с него. Потом потребую следующее.

Мы завтракали возле камина, деля пирожные и обсуждая последствия бала. Капитан Холт уснул в комнате для карточной игры, обняв декоративные доспехи. Виконтесса Кроуфорд увезла с собой рецепт запечённых кореньев, предварительно потребовав назвать их французским блюдом. Двое молодых гостей поспорили из-за моего третьего танца, но помирились над чашей пунша и теперь намеревались вместе отправиться на морскую службу.

– Госпожа Марш утверждает, что праздник прошёл спокойно, – сообщил Рейнар, доливая мне кофе. – В переводе с языка экономок это означает: никто не умер, не поджёг занавеси и не сбежал с чужой женой.

– Значит, бал удался.

– Несомненно. Хотя один человек всё же похитил женщину у целого зала.

– Насколько я помню, она добровольно сдалась в плен любви и счастливой жизни в браке с самым лучшим мужчиной во всём королевстве.

– Тем хуже для моей скромности.

Он наклонился через стол и поцеловал меня. Поцелуй начался коротко, почти целомудренно, но Рейнар задержался. Его пальцы легли на мой затылок, губы стали настойчивее, и привычное тепло медленно потекло по телу. Я успела забыть о кофе, недоговорённой тайне и необходимости позвать Клару, когда в наружную дверь постучали.

– Мисс Мур? – раздался голос горничной. – Госпожа Марш спрашивает, спуститесь ли вы к позднему завтраку.

Рейнар неохотно отстранился.

– Скажи, что госпожа Мур уже завтракает, – ответил он вместо меня.

За дверью повисла выразительная пауза.

– Да, молодой господин.

Удаляющиеся шаги звучали подозрительно быстро.

– Через четверть часа об этом узнает весь дом, – сказала я.

– Через четверть часа? Ты слишком высокого мнения о выдержке Эшворта.

Он оказался прав. Когда мы спустились, Гидеон посмотрел на пустой поднос в руках лакея, затем на нас и бесстрастно сообщил, что впредь распорядится подавать в мои покои две чашки. Госпожа Марш прикрыла улыбку связкой ключей. Бесс, встретившая нас возле столовой, только хмыкнула и велела не жаловаться на остывшие пирожные.

Праздничное утро обещало быть ленивым. Большая часть гостей разъехалась на рассвете, оставшиеся спали. Слуги убирали зал, собирали оплывшие свечи и снимали со столов посуду. В воздухе ещё пахло хвоей, воском, вином и апельсиновой коркой. Мне хотелось провести день в кухне, проверить запасы после пира, затем прогуляться с Рейнаром по снегу и вечером закончить новую книгу у камина.

Планы разрушил звук рога у ворот.

Гидеон, как раз отдававший лакею распоряжение, поднял голову. Второй сигнал прозвучал короче и властнее.

– Герцог Блэкмор, – сказал дворецкий.

Рейнар перестал улыбаться.

Перемена была едва заметной: выпрямились плечи, взгляд стал собраннее, домашнее тепло исчезло за спокойствием хозяина. Он подошёл к окну. По аллее двигались шесть всадников и тяжёлая закрытая карета. На дверце темнел герб – коронованный волк среди переплетённых ветвей тёрна.

– Ты ждал его? – спросила я.

– Не раньше января. Аларик не любит северные дороги зимой.

– Аларик?

Рейнар обернулся.

– Мой дядя. Герцог Блэкмор.

О семье он рассказывал мало. Я знала о погибшей матери, об отце, проводившем большую часть года в столице, и о дяде, который научил его держать меч, переживать придворные ужины и не доверять людям, слишком охотно предлагающим дружбу. В редких воспоминаниях Рейнара Аларик всегда появлялся рядом: забирал мальчика из пустой детской после похорон, вёз на первую охоту, спорил с наставниками, приехал к нему в военный лагерь. Это был не просто родственник. Он принадлежал той части жизни Рейнара, куда меня пока не впустили.

Я машинально разгладила юбку. После вчерашнего бала я надела простое тёмно-зелёное платье, удобное для домашних дел. Волосы Клара собрала в низкий узел. На пальце сияло кольцо, но во всём остальном я меньше всего походила на женщину, которую собирались представить герцогу.

– Тебе не нужно готовиться к встрече с Алариком.

– Потому что он добр и снисходителен?

– Потому что ты моя невеста, а не просительница. Если ему что-то не понравится, это станет его затруднением.

– Пойдём. Познакомлю тебя с человеком, который уверен, что научил меня всему полезному.

– А кто научил остальному?

– Жизнь. И одна упрямая женщина из леса.

Мы вышли в холл вместе.

* * *

Герцог Аларик Вулфскар оказался мужчиной, которому невозможно было отказать в обаянии.

Он был старше Рейнара примерно на двадцать лет. Высокий, сухощавый, с прямой спиной и спокойной уверенностью человека, никогда не сомневавшегося, что перед ним откроют любую дверь. Тёмные волосы посеребрились у висков, но лицо сохранило жёсткую красоту. Голубые глаза напоминали глаза племянника, только в них было меньше зимы и больше внимательного света. Дорожный плащ из чёрной шерсти застёгивала серебряная ветвь тёрна.

Он вошёл в холл вместе с порывом холодного воздуха, отдал перчатки лакею и, увидев Рейнара, остановился. Несколько мгновений мужчины просто смотрели друг на друга. Потом Аларик пересёк холл и крепко обнял племянника.

– Живой, – произнёс он хрипло. – Проклятый мальчишка. Я уже выбирал, кого повесить первым.

Рейнар, обычно не позволявший даже дружеских прикосновений без необходимости, ответил на объятие.

– Разочарован?

– Безмерно. Пришлось отменить прекрасную казнь.

Аларик отстранился, положил ладони ему на плечи и внимательно осмотрел лицо, словно хотел убедиться, что перед ним не удачная подделка.

– Где ты был? Мне сообщили о медведе, крови на седле и двух мёртвых загонщиках. Потом твои люди прочесали половину графства, а ты появился через несколько дней без объяснений и запретил писать подробности.

– Я был ранен.

– Это я понял по слову «кровь».

– Меня нашли и вылечили.

Рейнар повернулся ко мне. Выражение его лица изменилось. Не смягчилось целиком – при слугах и дяде он оставался сдержан, – но во взгляде появилось тепло, которое я уже умела узнавать.

– Аларик, это Элиза Марианна Розвуд. Моя невеста.

Герцог посмотрел на кольцо, затем мне в лицо. Изумление продлилось не больше удара сердца. После него появилась безупречная улыбка.

– Значит, слух на почтовой станции не был следствием слишком крепкого рождественского эля. – Он подошёл и склонился над моей рукой. Его губы не коснулись перчатки, остановившись на положенном расстоянии. – Для меня большая честь познакомиться с женщиной, совершившей то, что девять лет не удавалось всему королевству.

– И что же именно мне удалось? – спросила я.

– Убедить моего племянника добровольно опуститься на колено.

– Понадобился полный зал свидетелей. Возможно, наедине он сумел бы устоять.

Аларик рассмеялся. Смех прозвучал легко, без притворства.

– Она тебе подходит, – сказал он Рейнару. – Надеюсь, ты понимаешь, насколько незаслуженно тебе повезло.

– Мне напоминают об этом с самого утра.

– Недостаточно часто.

Первое напряжение отступило. Герцог умел делать это удивительно быстро: замечал человека, обращался прямо к нему, шутил ровно настолько, чтобы не показаться фамильярным. Даже Гидеон, принимавший его меховой плащ, выглядел почти довольным.

Мы прошли в малую гостиную. Там ещё оставались рождественские украшения, в камине горел огонь, на столике стояли чай, горячие булочки и лёгкие закуски. Аларик отказался переодеваться прежде, чем услышит всю историю спасения племянника.

– Только без героических сокращений, – предупредил он, усаживаясь в кресло напротив меня. – Рейнар способен описать собственное воскрешение словами «было неудобно».

– На этот раз было больно, – поправил Рейнар.

– Потрясающая откровенность.

Я улыбнулась, однако слишком точное слово уже прозвучало: воскрешение.

Герцог начал с обычных вопросов. Где находился мой дом? Как далеко от оврага? В котором часу Рейнар появился у двери? Затем расспросы стали подробнее. С какой стороны были расположены раны. Сколько крови он потерял. На какой день спала горячка. Приходил ли в сознание. Что говорил в бреду. Насколько быстро затянулись швы.

Он не задавал их подряд. Между вопросами вспоминал детские болезни племянника, рассказывал, как двенадцатилетний Рейнар сбежал из постели с воспалением лёгких ради конных состязаний, и ругал его нынешнюю беспечность. Забота звучала убедительно. И всё же я постепенно перестала чувствовать себя невестой, знакомящейся с родственником, и снова стала целительницей, дающей показания доктору.

– Вы хорошо разбираетесь в ранах, ваша светлость, – заметила я, поставив чашку.

Аларик посмотрел на меня поверх тонкого фарфора.

– Двадцать лет при армии дают нежелательное образование.

– Вы служили лекарем?

– Хуже. Командиром. Лекари спасали тех, кого мы не сумели уберечь.

Ответ был достойным и печальным. Я почти устыдилась подозрения. Почти.

– А почему вас заинтересовало, что Рейнар говорил в горячке?

Рейнар перевёл взгляд с меня на дядю. Аларик не смутился. Он медленно поставил чашку на блюдце.

– Потому что человек нередко помнит лицо того, кто причинил ему вред, но способен назвать его только в бреду. Рейнар уверен, что нападение было устроено. Если он произнёс имя, оно могло бы спасти нам месяцы поисков.

– Имени не было, – ответила я. – Он говорил о перерезанной подпруге, людях возле оврага и сером плаще.

Пальцы герцога на мгновение замерли возле ручки чашки.

– Сером?

– Возможно. Он потерял много крови, а жар был сильным. Я не могу ручаться за точность каждого слова.

– Разумно. – Аларик снова улыбнулся, но теперь улыбка не коснулась глаз. – Бред – плохой свидетель.

– Иногда. Однако перерезанную подпругу нашли и без его показаний.

– Нашли, – подтвердил Рейнар. – И следы четырёх лошадей там, где должна была находиться только моя группа.

Мужчины заговорили о поисках. Герцог привёз новости: один из пропавших егерей был замечен в порту, деньги семье погибшего загонщика поступили через менялу из столицы, а оружие возле оврага принадлежало не местным людям. Аларик называл даты, имена и суммы без записей. Он явно занимался расследованием, пока Рейнар восстанавливался.

Это должно было успокоить. Вместо этого мне вспомнился Джулиан, так же легко перечислявший подробности медвежьих ран. Я спрятала беспокойство за чашкой.

Обед подали поздно. После рождественских излишеств я не позволила Бесс снова заставлять стол тяжёлыми пирогами и жирными соусами. В меню вошли прозрачный бульон с кореньями, запечённая форель, салат из свёклы с яблоками и орехами, тушёная капуста с тмином и небольшие корзиночки с лимонным кремом. Герцог изучил тарелки с выражением человека, которому вместо праздничной еды предложили нравственное исправление.

– Я ехал через снег почти двое суток, – сообщил он, глядя на салат. – Неужели не заслужил жареного кабана?

– Если вы провели двое суток сидя в тёплой карете, кабан станет наказанием, а не наградой, – ответила я. – Начните с бульона.

Аларик повернулся к племяннику.

– Она всегда отдаёт приказы за твоим столом?

Рейнар спокойно намазал маслом кусок хлеба.

– Только разумные. Неразумные я исполняю по собственному желанию.

Я почувствовала, как краснеют щёки. Герцог перевёл взгляд на меня, потом на Рейнара и негромко рассмеялся.

– Теперь понимаю, почему в письмах Гидеона стало меньше жалоб на твой характер. Я решил, что дворецкий стареет и утрачивает наблюдательность.

– Гидеон никогда не жалуется, – возразил Рейнар.

– Он ставит точку в конце особенно короткого отчёта. В его исполнении это равносильно крику о помощи.

За столом Аларик был ещё приятнее, чем в гостиной. Он рассказывал о дороге, неудачной попытке ночевать в доме сельского судьи и кучере, который отказался ехать дальше, пока герцогский камердинер не накормит лошадей собственным завтраком. Он знал имена слуг, спрашивал госпожу Марш о больном брате, поблагодарил Бесс за лимонный крем и уговорил её принести вторую порцию, хотя десерт прежде назвал подозрительно маленьким. При этом не упускал ничего.

Когда лакей подал Рейнару вино, Аларик проследил, сколько тот выпил. Когда племянник ненадолго прижал ладонь к груди, герцог замолчал посреди рассказа. Когда я потянулась к Рейнару и он сразу убрал руку, будто всё было в порядке, дядя посмотрел на наши лица с непроницаемым выражением. Рейнар заметил внимание.

– Это несварение, – сказал он сухо.

– После прозрачного бульона? – Аларик приподнял бровь. – Тогда леди Роузвуд напрасно лишила меня кабана.

– Я говорил не о сегодняшнем обеде.

Они смотрели друг на друга дольше, чем требовала шутка.

– Разумеется, – произнёс герцог и снова взял вилку.

Я не стала вмешиваться. Однако под столом коснулась пальцами руки Рейнара. Он переплёл наши пальцы и сразу расслабился. Ничего особенного не произошло: ни приступа, ни боли, ни внезапного холода. И всё же Аларик увидел это прикосновение. На его лице сохранилась улыбка, а серебряный нож замер над тарелкой.

После обеда Гидеон принёс две кожаные папки, доставленные вместе с герцогом. Мужчины собирались запереться в кабинете и обсуждать поиски, но Рейнар предложил мне остаться.

– Элиза слышала мои слова в первые дни после нападения и видела людей, расспрашивавших обо мне возле Уиткомба. Её наблюдения важнее половины донесений.

Аларик не возразил.

Мы перешли в кабинет. Рождественские ветви здесь не развешивали, только на краю письменного стола стоял подаренный мною пряничный домик. Рейнар отказался позволить кому-либо его съесть, и теперь сахарная крыша плохо сочеталась с картами, оружейными описями и запечатанными письмами.

Гидеон разложил привезённые бумаги. В первой папке находились показания, списки людей и счета. Во второй – несколько предметов в полотняных мешочках: обломок пряжки, две пули, медная монета, кусок серого сукна и круглая пластинка тёмно-красного воска.

– Это нашли у второго загонщика, – объяснил Аларик, указывая на воск. – Не в одежде. Пластинку зашили между слоями сапога. Кто-то передал ему приказ или знак, позволявший получить плату.

Рейнар взял воск и поднёс к свету. Оттиск сохранился плохо. Я различила вытянутую морду волка, маленькую корону и переплетение колючих ветвей по краю.

– Вулфскар, – произнёс он без удивления. – Этого следовало ожидать. Половина северных наёмников охотно носит нашего волка, надеясь придать разбою почтенный вид.

– Корона делает подражание слишком точным, – заметила я.

– Корона делает его удобным обвинением, – ответил Аларик. – Если заказчик хотел направить подозрение к семье Рейнара, лучшего знака не придумать.

Он потянулся за пластинкой. На правой руке блеснул тяжёлый перстень.

Я уже видела его в гостиной, но не рассматривала близко. Теперь печать оказалась рядом с восковым оттиском. На ней был тот же коронованный волк, окружённый ветвями чёрного тёрна – герб Блэкмора. В нижней части оправы имелась крошечная неровность, похожая на обломанный шип. На воске под волчьей лапой темнела такая же впадина.

Сходство могло ничего не означать. Воск деформировался в сапоге, гербы одного рода повторяли друг друга, а мастера нередко пользовались одинаковыми образцами. И всё-таки узкая выемка располагалась слишком точно.

Я подняла глаза. Аларик смотрел на меня. Не на воск. На меня. Его лицо оставалось спокойным, но прежнее радушие исчезло. На мгновение передо мной оказался не заботливый родственник, проехавший двое суток ради племянника, а человек, привыкший первым замечать опасность.

Я улыбнулась и коснулась обломка пряжки.

– В лесу часто используют волчьи знаки. Даже застёжка Рейнара показалась мне обычной, пока я не увидела герб над воротами Эшворта.

– Наблюдательность спасает жизнь, – медленно произнёс герцог.

– Иногда. А иногда заставляет видеть узор там, где его нет.

Напряжение исчезло так быстро, что я могла его вообразить. Аларик откинулся в кресле, Рейнар продолжил читать показания и ничего не заметил.

Я больше не смотрела на перстень.

Оставшуюся часть расследования обсуждали почти час. Выяснилось, что охоту готовили заранее. Медведя ранили и выгнали к оврагу, двоих верных загонщиков отвлекли ложным следом, подпругу на седле Рейнара надрезали так, чтобы она лопнула во время скачки. Злоумышленники рассчитывали на смерть от когтей или падения. Если бы Рейнар пережил первое нападение, на дороге его должны были найти всадники в серых плащах.

– Значит, он оказался у моего дома раньше них только случайно, – сказала я, изучая карту.

– Аргус сбросил его возле ручья, – пояснил Гидеон. – Конь вернулся по дороге, а молодой господин пошёл в противоположную сторону. Преследователи, вероятно, искали вдоль следов лошади.

– Я не шёл, – сухо уточнил Рейнар. – Большую часть пути полз и падал.

Аларик отвёл глаза к огню.

– Если бы поблизости не было дома госпожи Мур, они нашли бы тебя утром.

– Нашли бы тело, – спокойно ответил племянник.

В комнате стало тихо.

Я знала это с первой ночи. Знала, когда зашивала раны и считала удары пульса. Но за последние недели воспоминание отдалилось, заслонённое ссорами, ревностью, поцелуями и праздником. Теперь смерть снова оказалась рядом – простой возможностью, почти свершившейся у лесного ручья.

Рейнар нашёл мою руку и сжал пальцы.

– Не нашли, – сказал он уже мне. – Явернулся к тебе.

Аларик смотрел на нас. В его взгляде появилось что-то сложное, похожее одновременно на печаль и расчёт. Я не успела понять. Он закрыл папку.

– Нам нужен человек из столицы, который оплатил загонщиков. Я продолжу поиски. Вы после святок всё равно собирались приехать?

Рейнар не ответил сразу.

– Да. Но прежде мы должны обсудить ещё одно дело.

Рейнар положил ладонь на мою руку. Накануне он уже назвал моё настоящее имя перед всеми гостями Эшворта. Теперь предстояло перейти от торжественного объявления к делу.

– Это касается возвращения дома Розвудов, – начал он. – И потребует помощи при дворе.

– Всё, что в моих силах, – отозвался Аларик.

Я вынула медальон из-под платья и положила на стол. Дикая роза сверкнула в свете лампы.

Герцог уже слышал моё имя. Но украшение и портреты стали первым доказательством того, что это не рождественская прихоть хозяина Эшворта. Он раскрыл створки и на несколько мгновений перестал дышать.

– Где вы это взяли?

Впервые с момента приезда его голос прозвучал резко.

– Получила по наследству.

Аларик медленно поднял голову.

– Значит, вчера Рейнар говорил совершенно серьёзно.

– Рейнар редко шутит о том, что считает делом чести, – ответила я. – Моё полное имя – Элиза Марианна Розвуд. Я дочь Эдмунда Розвуда и Амалии Вэрн.

Кресло едва слышно скрипнуло под рукой герцога. Он откинулся, не сводя с меня глаз. Тот единственный миг, когда его лицо осталось без защиты, сказал больше вежливых слов. Аларик был не просто удивлён. Новость его испугала. Сразу после этого он снова стал безупречен.

– Наследница Розвудов погибла шестнадцать лет назад вместе с кормилицей.

– Так сочли мои родственники. Кормилица увезла меня и воспитала под своей фамилией.

– У вас есть доказательства, кроме медальона?

– Свидетельство о рождении, письма отца, брачный договор родителей и записи Норы. Всё хранилось в лесном доме.

Аларик повернулся к Рейнару.

– Ты проверил бумаги?

– Да. Для того чтобы объявить Элизу под моей защитой, мне достаточно её слова и печатей, которые я видел. Подлинность для возвращения имущества установят юристы.

Герцог перевёл взгляд на кольцо, затем снова на медальон.

– Разумеется. Я спросил лишь потому, что дело будет трудным. Земли разделены между боковыми наследниками, часть продана, часть заложена короне. Появление взрослой дочери Эдмунда разрушит десятки договоров. Вам станут угрожать, предлагать деньги, обвинять в самозванстве.

– Мне уже угрожали, – ответила я. – Это не заставило исчезнуть.

– Вы не понимаете придворной травли.

– Зато понимаю, что такое десять лет жить под чужим именем из-за людей, желавших моей смерти. Слухи не страшнее ножа.

Аларик прищурился. Я ожидала возражения, но он неожиданно улыбнулся.

– Теперь вижу, почему Рейнар выбрал вас.

– Я выбрал её прежде, чем узнал имя, – произнёс Рейнар. Его голос был спокойным, но пальцы крепче сжали мою ладонь. – После святок привезу Элизу в столицу. Она представит бумаги королю, а я добьюсь немедленного открытия дела. До решения суда она находится под моей защитой. После решения получит назад всё, что принадлежало её родителям.

– Защиту? – Герцог посмотрел на соединённые руки. – Полагаю, об этом ты уже позаботился.

– Я отвечаю за неё.

– А свадьба?

– После признания её имени. Я не хочу, чтобы кто-либо заявил, будто присвоил права Розвудов через брак прежде, чем их вернули Элизе.

Я повернулась к нему. Этого решения мы ещё не обсуждали. Рейнар не просил разрешения защищать меня и не собирался отступать перед людьми, присвоившими чужие владения. Но свадьбу отделял от наследства намеренно: никто не должен был заявить, будто его дом добыл земли Розвудов браком.

Аларик медленно провёл большим пальцем по перстню.

– Благородно, – сказал он. – И политически неосторожно. Если претенденты поймут, насколько ценна невеста, они постараются разорвать помолвку.