Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

– Потому что до врача шесть миль.

– Нет. Врач сообщил бы, чем болен человек. Вы позволяете ему не чувствовать себя жалким.

Я закрыла крышку ящика.

– Болезнь и без того отнимает достоинство. Незачем помогать ей.

– Вас этому тоже научила маменька?

– Нет. Этому научили люди.

Он кивнул, словно запомнил ответ.

После ужина я занялась счетами. До смерти маменьки мы вели их вместе: она называла расходы, я записывала. Теперь на странице оставалась только одна рука. Я подсчитала запасы муки, свечей и соли, вычла то, что понадобится до ярмарки, и нахмурилась. Денег хватало, но крыша лечебницы требовала ремонта, а яблочный урожай был хуже прошлогоднего.

Рейнар сидел напротив и точил кухонный нож. Движения были ровными, уверенными. Он пару раз взглянул на цифры, затем спросил:

– Сколько стоит перекрыть крышу?

– Не знаю. Томас обещал посмотреть.

– Я заплачу.

– Нет.

– Вы даже суммы не услышали.

– Она ничего не изменит.

Он отложил нож.

– Вы приняли яйца, муку и свечи. Почему не золото?

– Потому что эти люди платили за помощь. Вы хотите купить право не чувствовать себя обязанным.

Его лицо стало неподвижным.

– А если я действительно не люблю долгов?

– Тогда поправляйтесь и уходите живым. Это будет достаточной платой.

– Для вас?

– Для меня.

– А для меня нет.

– Вот и мучайтесь. Иногда это полезно.

Рейнар поднялся и подошёл к окну. В стекле отражалось его лицо, а за ним лежал тёмный сад. Он долго смотрел наружу, затем произнёс:

– Деньги не всегда означают презрение, Элиза.

– Я этого не говорила.

– Но подумали.

– Я подумала, что вы привыкли платить, когда не знаете, как благодарить иначе.

Он обернулся. Взгляд был холодным, но не сердитым – скорее слишком внимательным.

– И как же иначе?

Я пожала плечами.

– Не сжигать кашу. Не рвать швы. Не лгать без необходимости. Для начала хватит.

Несколько мгновений Рейнар молчал, а потом неожиданно улыбнулся.

– С кашей ничего не обещаю.

На этом спор закончился.

Я легла поздно. В доме пахло сушёными яблоками, дымом и мазью из окопника. За стеной один раз скрипнула кровать, затем всё стихло. Рыжка устроилась возле моей двери. Я думала, что не усну: слишком много нового появилось в привычных комнатах, слишком часто взгляд возвращался к узкой двери лечебницы, за которой лежал человек с чужой фамилией.

Однако усталость победила быстро. Разбудил меня не звук, а отсутствие собаки. Рыжка никогда не покидала своё место ночью. Теперь возле двери лежало только смятое одеяло. Я села, прислушалась и услышала снаружи короткое глухое рычание.

В доме было темно. Огонь в печи осел до красных углей. Дверь в комнату Рейнара стояла открытой, кровать пустовала.

Я накинула плащ, взяла лампу и вышла на крыльцо.

Ночь оказалась холоднее предыдущих. Над садом висел тонкий туман, трава серебрилась от росы. Рыжка стояла у северного угла дома, шерсть на загривке поднялась. Рядом, присев на корточки, находился Рейнар. Он успел надеть сапоги и тёмный плащ, но под ним всё ещё белела чужая рубашка.

– Вы решили нарушить все правила до рассвета? – спросила я шёпотом.

Он поднял палец к губам.

Я хотела возмутиться, однако выражение его лица остановило меня. Вся слабость исчезла. Рейнар смотрел в темноту между деревьями, чуть повернув голову, будто прислушивался к звуку, которого я не слышала.

– Погасите лампу, – произнёс он едва слышно.

Я прикрыла заслонку. Мир сразу сузился до тёмных очертаний дома, бледной дороги и его плеча рядом.

– Что случилось?

– Кто-то был у окна.

– Вы видели?

– Следы.

Он указал на землю. Сначала я различала только примятую траву, затем глаза привыкли. Под окном общей комнаты отпечатался каблук. Человек стоял там достаточно долго, чтобы влажная почва просела. Второй след виднелся у стены, третий – возле куста бузины.

Я опустилась рядом. Следы были свежими, края ещё не осыпались. Они начинались со стороны леса и уходили туда же, минуя дорогу.

– Может быть, Томас вернулся за инструментом, – прошептала я.

– Ночью? Через лес?

– Или кто-то из деревни не хотел стучать.

– Тогда зачем подходил к каждому окну?

Рейнар взял меня за запястье и отвёл на шаг в сторону. Там, возле стены лечебницы, обнаружился ещё один глубокий отпечаток. На подоконнике осталась тонкая царапина, будто человек пытался приподнять раму ножом.

Холод, до этого касавшийся только босых щиколоток, поднялся выше.

– Всадники? – спросила я.

– Не знаю.

Впервые Рейнар не спрятал неизвестность за уверенным тоном. Он действительно не знал, и от этого стало страшнее.

Рыжка снова зарычала, глядя в лес. Рейнар мгновенно оказался передо мной. Он двигался слишком быстро для раненого: ещё мгновение назад держал моё запястье, теперь заслонял собой и всматривался в деревья.

Ничего не произошло. Где-то далеко треснула ветка, ухнула сова, с яблони упал перезревший плод. Но тишина уже не была мирной.

– В дом, – сказал Рейнар.

– Я хочу проверить сарай.

– Проверите утром.

– Там коза.

– Если человек пришёл за козой, он выбрал слишком сложный путь.

– Она всё равно моя.

Я сделала шаг, но он снова поймал меня за руку. Пальцы сомкнулись крепко, без боли, и я почувствовала, как напряжена его ладонь.

– Элиза, возле вашего окна стоял человек с ножом. Сейчас вы вернётесь в дом.

– А вы?

– Обойду участок.

– С незажившей спиной и без оружия?

– Топор есть.

– Топор мой.

– Вот и договорились.

В иной час я бы поспорила. Но взгляд Рейнара был устремлён мимо меня, к лесу, и в нём появилось что-то незнакомое – не хвастовство и не привычка командовать, а собранность человека, который уже встречал опасность и знал её цену.

Я вернулась в дом, однако запереть дверь перед ним не смогла. Взяла топор, вручила Рейнару, а сама осталась на пороге с длинным ножом маменьки.

– Вы совершенно не умеете выполнять разумные указания, – сказал он.

– Особенно чужие.

– Если услышите свист, закрываете дверь.

– Если услышу крик?

– Тоже закрываете.

– Тогда не кричите напрасно.

Он тихо выдохнул, то ли сердясь, то ли сдерживая смех, и исчез за углом дома.

Ожидание длилось недолго, но успело растянуться на целую ночь. Я стояла, прижавшись плечом к косяку, и вглядывалась в темноту. Каждая ветка казалась движущимся человеком. Каждая тень получала лицо – сначала серого всадника, потом Седрика, потом кого-то неизвестного и оттого ещё более страшного.

Рейнар вернулся бесшумно. Я заметила его лишь тогда, когда он вышел на свет углей из открытой двери. Топор лежал на плече, дыхание оставалось ровным.

– Никого, – сказал он. – Ушёл давно. Один человек, пеший. Пришёл с северо-запада и вернулся тем же путём.

– Откуда вы знаете, что один?

– Следы.

– В темноте?

Он сделал короткую паузу.

– Я охотник.

Ложь снова прозвучала гладко, но на этот раз я не стала её оспаривать. Его рана могла открыться, он мог упасть в лесу, а вместо этого вернулся без одышки и увидел в темноте то, чего не различала я с лампой. Ещё одна загадка легла рядом с серебряным волком, тремя языками и слишком быстрым выздоровлением.

Мы вошли в дом. Рейнар поставил топор у двери и проверил засов. Потом подвинул к двери тяжёлый сундук маменьки.

– Утром перенесём вас в деревню, – произнёс он.

– Нет.

– Здесь небезопасно.

– Это мой дом.

– Дом не защитит вас от человека, который умеет подбираться к окнам.

– А деревня защитит? Если пришедший искал вас, он найдёт ваши следы среди моих. Если искал меня, Уиткомб окажется первым местом, где станет спрашивать.

Рейнар провёл рукой по волосам. После ночного обхода он снова побледнел, возле виска блестел пот. Я указала на лавку.

– Сядьте.

– Не сейчас.

– Именно сейчас. Иначе следующим следом возле окна станет отпечаток вашего лица на полу.

Он хотел возразить, но всё-таки сел. Я принесла воду, проверила повязку и обнаружила на ней небольшое алое пятно. Шов натянулся, хотя не разошёлся.

– Завтра вы будете лежать, – сказала я.

– Завтра я проверю дальнюю тропу.

– Нет.

– Элиза…

– В моём доме не приказывают.

– Возле вашего дома оставили следы.

– Поэтому мы решим вместе.

Слово «вместе» остановило спор. Рейнар посмотрел на меня снизу вверх. Усталость делала его взгляд темнее, но сейчас в нём не было ни превосходства, ни привычной насмешки.

– Хорошо, – произнёс он после паузы. – Утром проверим тропу вместе. До тех пор дверь останется закрытой, а собака – в доме.

– И вы ляжете.

– А вы?

– Посижу у огня.

– Тогда я тоже.

– Вам нужно отдыхать.

– Вам тоже.

Мы снова смотрели друг на друга, каждый ожидая, что уступит другой. Рыжка обошла стол, улеглась между нами и тяжело вздохнула, будто жизнь с двумя упрямцами утомила её окончательно.

Я принесла второе одеяло. Рейнар устроился на лавке, я села в кресло. Мы не говорили. За окнами темнел лес, под крышей шуршала мышь, угли в печи изредка осыпались с тихим треском. Чужое присутствие не исчезло вместе со следами; оно осталось возле стен, прижалось к стеклу, поселилось в каждом ночном звуке.

Но впервые после смерти маменьки я боялась не одна.

Это не делало опасность меньше. Только позволяло дышать ровнее.

Перед рассветом Рейнар задремал, откинув голову к стене. Даже во сне его пальцы лежали рядом с рукоятью топора. Я смотрела на суровый изгиб рта, на прядь волос, упавшую на лоб, и пыталась понять, кого впустила в дом.

Охотника, которого преследовали неизвестные люди. Образованного лжеца с руками воина. Мужчину, способного испортить кашу, но не пройти мимо чужого страха. Ответа у меня не было. Зато возле северного окна остался след человека, который тоже хотел его получить.

Глава 4. Мужчина с топором

Глава 4. Мужчина с топором

Утро не сделало ночные следы менее тревожными. Зато при солнечном свете они стали гораздо понятнее.

Человек вышел из леса там, где заросли орешника почти вплотную подходили к изгороди, обогнул сад и поочерёдно заглянул в три окна: в общую комнату, лечебницу и мою спальню. У последнего он задержался дольше всего. Земля под подоконником была примята, на раме осталась свежая царапина, а в коре старой яблони застряла тонкая шерстяная нить тёмно-серого цвета.

Рейнар снял её двумя пальцами и положил на ладонь.

– Такой цвет был у плаща одного из всадников? – спросил он.

– Фин говорил о сером плаще. Но это ещё ничего не доказывает. Половина мужчин носит серое, потому что на нём меньше видна грязь.

– Вторая половина носит коричневое по той же причине. Это заметно сужает круг подозреваемых.

Он произнёс это сухо, не отрывая взгляда от земли. После бессонной ночи лицо осунулось, под глазами легли тени. Я ожидала, что короткая прогулка заставит его снова побледнеть, однако Рейнар двигался увереннее, чем накануне, и почти не берёг раненый бок.

– Вам следовало остаться в доме, – напомнила я.

– Мы договорились проверить тропу вместе.

– Договорились проверить, а не устраивать поход до северной границы.

– До неё меньше четверти мили.

– Для здорового человека.

Рейнар выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз. На нём по-прежнему была старая рубашка господина Мура, слишком короткая в рукавах и натянутая на плечах. Из-за неё он казался ещё крупнее. Вчера эта же одежда подчёркивала его слабость. Сегодня скорее создавала впечатление, будто дом не сумел подобрать для него подходящую оболочку.

– Элиза, – начал он с подозрительным терпением, – я способен пройти четверть мили.

– Вчера вы были способны приготовить кашу.

– Это не связано.

– Связано вашей склонностью переоценивать себя.

Рыжка, бегавшая вокруг нас, вдруг замерла возле кустов и принялась обнюхивать мокрую траву. Рейнар сразу отвернулся от меня. Присев рядом с собакой, он раздвинул ветви и нашёл в мягкой земле ещё один отпечаток. Рядом темнело круглое углубление.

– Трость? – предположила я.

– Нет. Конец ножен или дубинки. Он опирался, когда перелезал через канаву.

– Значит, был вооружён.

– Ночью в лес без оружия ходят только глупцы.

Он сказал это так серьёзно, что я невольно улыбнулась. Рейнар заметил и чуть прищурился, будто не ожидал одержать хотя бы одну победу в споре.

Дальше следы уходили по тропе к северо-западу. В одном месте человек наступил в лужу, и на земле ясно отпечатилась подошва с узкой подковой на каблуке. Такая обувь была слишком хороша для дровосека или случайного бродяги. Возле поваленной берёзы следы исчезали: ночной гость вышел на каменистую гряду, где даже опытный охотник не смог бы ничего различить.

Рейнар остановился, прислушиваясь. В лесу стучал дятел, шуршали листья, высоко в ветвях перекликались синицы. Я слышала только обычные утренние звуки, но он долго смотрел на запад, словно за деревьями происходило что-то ещё.

– Дальше не пойдём, – решил он.

– Какая неожиданная разумность.

– Человек ушёл несколько часов назад. Если продолжим, вы устанете.

– Я?

– Вы не спали половину ночи.

– А вы, конечно, отдохнули превосходно.

Он не ответил. Только на обратной дороге я заметила, что Рейнар стал тише и держит левую руку возле бока. Сам признаться в боли он бы не согласился, даже если бы швы начали осыпаться на землю один за другим.

В доме я заставила его снять рубашку и сесть возле окна. Повязка пропиталась кровью лишь в одном месте, зато под ней меня ждало нечто более странное. Верхняя рана, ещё вчера красная и воспалённая по краям, стянулась тонкой ровной полосой. Нижняя тоже выглядела так, словно с момента нападения прошло не пять дней, а по меньшей мере две недели.

Я промыла кожу и осторожно провела пальцем возле шва.

– Больно?

– Терпимо.

– Вчера вы вздрагивали сильнее.

– Вчера у вас были холодные руки.

– Сегодня они такие же.

– Значит, я привык.

Ложь снова была произнесена без запинки. Я наклонилась ближе, рассматривая кожу. Ни гноя, ни жара, ни припухлости. Организм Рейнара не просто справлялся – он словно торопился стереть следы медвежьих когтей.

– Вы принимали что-нибудь без моего ведома?

– Только вашу кашу. Если она обладает чудесными свойствами, вы могли предупредить.

– Я серьёзно.

– Я тоже. После вчерашнего завтрака меня уже ничем не удивить.

Я выпрямилась и встретилась с ним взглядом. Рейнар сидел спокойно, но слишком уж неподвижно. Человек, которому нечего скрывать, обычно не прикладывает столько усилий, чтобы выглядеть беззаботным.

– Раны не должны заживать с такой скоростью, – сказала я.

– Но заживают.

– Почему?

– Возможно, вы лучше лечите, чем думаете.

– Или вы не такой человек, каким хотите казаться.

На мгновение в его глазах появилось предостережение. Не угроза – скорее закрытая дверь, к которой я снова подошла слишком близко. Потом выражение смягчилось.

– Все люди не такие, какими хотят казаться, Элиза.

– Очень удобная мудрость для человека с ненастоящей фамилией.

– Она от этого не становится менее верной.

Я могла расспрашивать дальше, однако ответов всё равно не получила бы. Поэтому сняла два шва, которые уже впивались в стянувшуюся кожу, наложила лёгкую повязку и велела ему до вечера не поднимать ничего тяжелее кружки.

– А ложку можно? – поинтересовался Рейнар.

– Если попросите помощи, я покормлю вас.

– Пожалуй, рискну сам.

Пока он одевался, я вышла во двор. После ночного дождя дел накопилось слишком много. Ветер сорвал одну ставню с верхней петли, навес над дровами протекал, а возле колодца снова разошлось ведёрное коромысло. Сад тоже не желал считаться ни с моим трауром, ни с появлением подозрительного больного. Яблоки осыпались, поздние бобы следовало собрать, лук – просушить, а шалфей – убрать под крышу прежде, чем начнётся новый дождь.

Маменька говорила, что горе не освобождает от осени. Если не выкопать картофель вовремя, зимой придётся оплакивать уже собственную глупость.

Я подтащила к окну лестницу и поднялась до ставни. Дерево разбухло, железная петля вырвалась вместе с двумя щепками. Чтобы закрепить её, требовалось придерживать тяжёлую доску одной рукой, а другой забивать гвоздь. Я попробовала дважды. В первый раз уронила молоток, во второй едва не свалилась сама.

– Если намерены сломать шею, предупредите заранее, – раздался снизу голос Рейнара. – Я отойду, чтобы вы не упали на меня.

Я посмотрела вниз. Он стоял под лестницей, уже в рубашке и сапогах, и совершенно не походил на человека, которому запрещено поднимать ложку.

– Возвращайтесь в дом.

– Сначала спускайтесь.

– Я почти закончила.

– Вы ещё даже не начали.

– Ваше участие не требуется.

– Моё участие уже требуется лестнице. Она стоит на одной ноге.

Я опустила взгляд. Правая перекладина действительно съехала в мягкую землю. В ту же секунду лестница качнулась. Рейнар подхватил её обеими руками и выровнял прежде, чем я успела испугаться.

– Теперь вы можете сказать, что всё было под контролем, – заметил он.

– Всё было под контролем.

– Разумеется.

Пришлось спуститься. Рейнар забрал молоток, осмотрел петлю и велел принести две короткие доски. Я указала на его бок. Он указал на ставню. Мы молча признали, что спорить можно до следующего дождя, а окно всё равно останется открытым ветру.

Он работал не торопясь. Сначала срезал расщеплённое дерево, потом укрепил раму, подогнал новую планку и только после этого вернул петлю на место. Молоток в его руке двигался уверенно, хотя не так привычно, как меч, существование которого он продолжал отрицать. Дважды Рейнар останавливался, чтобы перевести дыхание, но от помощи отказался одним взглядом.

Я стояла рядом, подавая гвозди.

– Для охотника вы слишком хорошо чините ставни, – заметила я.

– Для женщины, живущей в лесу, вы слишком плохо держите лестницу.

– Обычно это делал Фин.

– Восьмилетний мальчик?

– Он не спорит с указаниями.

– Потому что вы кормите его мёдом.

– Метод надёжнее золота.

Рейнар усмехнулся и забил последний гвоздь. Ставня закрылась ровно, без прежнего скрипа. Он проверил засов, затем обошёл дом и укрепил вторую раму, возле которой ночной человек оставил царапину. На этот раз добавил изнутри деревянную перекладину.

– Её можно будет снять днём, – объяснил он. – Ночью раму снаружи не поднимут.

– Вы часто укрепляли окна от незваных гостей?

– Достаточно часто.

– На охоте?

– В разных местах.

Это выражение уже начинало заменять ему биографию.

К полудню Рейнар починил коромысло у колодца и защёлку на курятнике, хотя кур у нас не было уже второй год. Я собрала две корзины яблок, развесила травы и поставила вариться повидло. Мы почти не разговаривали. Он не пытался распоряжаться, я не напоминала о постели, а работа каким-то образом распределялась сама: то, что требовало силы, оказывалось возле Рейнара; то, что нуждалось в терпении, оставалось у меня.

Дом менялся от его присутствия. Не становился чужим – напротив, будто вспоминал, что когда-то в нём жили не только две женщины. В сарае снова стучал молоток, возле двери появились мужские сапоги, на спинке стула сушилась большая рубашка. За обедом кто-то съедал две порции супа и всё равно смотрел на хлеб. Приходилось чаще носить воду, зато тяжёлое ведро теперь неожиданно встречало меня на середине дорожки и уходило из рук.

Я понимала, что это временно. Ещё несколько дней – и раны позволят Рейнару уехать. Вернутся его люди, или он сам найдёт дорогу к ним. На лавке не останется чужого плаща, ночью не будет скрипеть кровать в лечебнице, а утром никто не станет спорить о каше.

От этой мысли дом заранее делался тише.

Я рассердилась на себя и принялась мешать повидло с таким усердием, будто яблоки были виноваты в моей слабости.

– Вы собираетесь протереть ложкой дно котла? – спросил Рейнар.

Он стоял в дверях, держа охапку щепы. Лицо раскраснелось после работы, на виске темнела влажная прядь.

– Не ваше дело.

– Справедливо. Но если котёл погибнет, ужин окажется под угрозой.

– За три дня вы стали удивительно зависимы от моего ужина.

– За три дня я понял, что ваша стряпня – единственная вещь в этом доме, которая не пытается мной командовать.

– Зато она может вас отравить.

– Совершенства не существует.

Он сложил щепу у печи и потянулся к ложке. Я ударила его по пальцам.

– Горячее.

– Я хотел попробовать.

Я зачерпнула немного повидла, подула и протянула ему. Рейнар наклонился, не забирая ложки, и попробовал прямо с неё. Жест вышел совершенно обычным, но его губы оказались слишком близко к моим пальцам. Я почувствовала тепло дыхания и неожиданно забыла, собиралась ли добавить корицу.

Он медленно выпрямился.

– Кисло.

– Яблоки такие.

– Нужно больше мёда.

– Мёд дорогой.

– У меня есть золото.

– Начинается.

Я отвернулась к котлу и добавила горсть сушёных ягод. Сердце почему-то билось быстрее. В комнате было жарко, только и всего. Огонь горел сильно, пар от яблок поднимался к потолку, а рядом стоял слишком крупный мужчина. Любая женщина почувствовала бы нехватку воздуха.

Так я объяснила себе случившееся и почти поверила.

На следующий день следов возле дома не прибавилось. Рейнар утром обошёл изгородь, ничего не нашёл и вернулся с двумя подберёзовиками, которые заметил у тропы. Я приготовила их со сливками и луком. После завтрака пришёл Фин, принёс записку от госпожи Элмер и долго разглядывал Рейнара, которого больше нельзя было прятать за занавеской.

– Это ваш больной? – спросил мальчик у меня.

– Мой, – ответила я прежде, чем подумала.

Рейнар приподнял бровь.

– В медицинском смысле, – поспешно уточнила я.

– А в каком ещё бывает? – удивился Фин.

– Ни в каком. Забудь.

Мальчик перевёл взгляд на Рейнара.

– Вы правда с медведем дрались?

– Нет. Медведь дрался со мной. И, боюсь, победил.

– А где ваша лошадь?

– Убежала.

– А ружьё?

– Потерял.

– А нож?

– Тоже.

Фин нахмурился. Даже восьмилетнему ребёнку история охотника казалась недостаточно убедительной.

– Тогда вы плохой охотник.

Я отвернулась, скрывая улыбку. Рейнар выдержал приговор с достоинством.

– Именно это госпожа Мур пытается мне объяснить.

– Элиза не госпожа. Она просто Элиза.

– Фин, – предупредила я.

– А что? Мамка говорит, госпожи в лесу не живут и коз сами не доят.

Рейнар посмотрел на меня. В его глазах мелькнул вопрос, но он не задал его при мальчике.

– Твоя мама прислала записку? – напомнила я.

Фин протянул сложенный лист. Госпожа Элмер сообщала, что Лиззи с детьми благополучно добралась до её дома, а муж Лиззи дважды приходил, кричал у ворот и ушёл только после разговора с Уиллом и кузнецом. В конце стояла приписка: «Сама не ходи. Мужик зол».

Я перечитала записку, чувствуя одновременно облегчение и тревогу. Лиззи была в безопасности сегодня. Что будет через неделю, не знал никто.

– Плохие новости? – спросил Рейнар.

– Не самые плохие.

Я сложила лист и убрала в карман. Он не стал расспрашивать, хотя, вероятно, догадался, о ком речь. Фин отправился в сад собирать падалицу для свиней. Рейнар проводил его взглядом и произнёс:

– Почему он сказал, что вы не госпожа?

– Потому что ему восемь и он повторяет всё услышанное.

– Это не ответ.

– Другого не будет.

Я взяла корзину и направилась к сараю. Он пошёл следом.

– Мур – фамилия вашей маменьки?

– Да.

– Но не ваша.

Я остановилась. Он не спрашивал – утверждал. Вчерашнее «Мур – не вся моя история» оказалось для него не красивой фразой, а зацепкой.

– Вы тоже назвали не всю фамилию, – напомнила я.

– Поэтому узнаю приём.

– Значит, мы квиты.

– Я не сказал, что возражаю.

Рейнар взял корзину из моих рук и понёс к яблоням. На этот раз я позволила. Если он хотел получить признание в обмен на собственную тайну, ждать ему предстояло долго.

Днём стало душно. Тучи собирались над холмами, но дождь не начинался. Я работала в лечебнице, растирая сухие корни в порошок, когда со двора донёсся ровный стук топора. Сначала я не обратила внимания. Фин часто колол тонкие ветки для растопки. Потом вспомнила, что мальчик ушёл почти час назад.

Я вытерла руки о передник и выглянула в окно. Возле поленницы стоял Рейнар.

Рубашку он снял и повесил на изгородь. Вероятно, боялся порвать чужую одежду или просто изнывал от жары. Топор поднялся над его головой, блеснул и с сухим треском вошёл в чурбак. Полено раскололось с первого удара.

Я видела мужские тела прежде. Помогала при ранениях, вправляла плечо лесорубу, перевязывала ожоги кузнецу. В лечебнице нагота быстро становилась такой же будничной, как кровь или грязное полотно. В теле больного не было ничего неприличного: только мышцы, кости, кожа и место, которое следовало лечить.

Но Рейнар сейчас не был больным.

Он стоял под солнцем живой и сильный. Каштановые волосы потемнели от пота, на спине двигались мышцы, и уже стянувшиеся следы когтей казались лишь частью рисунка, начертанного на коже прожитой жизнью. Тонкие белые шрамы пересекали плечо и бок. Руки, державшие топор, были тяжёлыми, уверенными; при каждом ударе под кожей перекатывалась сила, которой он до сих пор пользовался осторожно.

Рейнар поднял очередное полено, поставил на колоду и провёл предплечьем по лбу. Потом размахнулся. Движение получилось точным и красивым не той жеманной красотой, которой любовались на портретах, а простой мужской ловкостью – так хорошо посаженный клинок входит туда, куда направлена рука.

У меня пересохло во рту.

Я должна была выйти и остановить его. Сказать, что он снова рискует ранами, отнять топор, проверить повязку. Вместо этого продолжала стоять за занавеской, понимая, что смотрю слишком долго, и всё же не находя сил отвернуться.

Он нагнулся за новым поленом. Взгляд скользнул по линии позвоночника, по поясу тёмных штанов, по сильным бёдрам. Внизу живота возникло незнакомое тянущее тепло. Оно испугало меня своей внезапностью и совершенно ясной причиной.

Мне хотелось прикоснуться к нему. Не проверить жар. Не сменить повязку. Просто положить ладонь на тёплую кожу и почувствовать, как под ней движутся мышцы.

Мысль была настолько неприличной, что я отступила от окна и задела локтем жестяную чашу. Та с грохотом упала на пол.

Стук топора прекратился.

– Элиза? – позвал Рейнар со двора.

– Всё хорошо!

Голос прозвучал выше обычного. Я торопливо подняла чашу, поставила на стол и уставилась на корни, будто могла продолжить работу. Пальцы дрожали. Самое разумное было остаться в лечебнице, пока лицо не приобретёт приличный цвет.

Дверь открылась. Рейнар вошёл, всё ещё без рубашки, с топором в руке. На груди блестел пот, дыхание было чуть учащённым. Увидев меня возле стола, он нахмурился.

– Что упало?

– Чаша.

– Почему?

– Потому что я её задела.

Он осмотрел пол, стол и меня, словно подозревал присутствие ещё одной опасности.

– Вы вскрикнули.

– Не вскрикнула. Ответила.

– Очень громко.

– Вы были во дворе.

Я старалась смотреть ему в лицо. Это оказалось трудно: взгляд сам опускался к ключицам, к тёмным волоскам на груди, к старому круглому шраму под ребром. Пришлось отвернуться и заняться банкой с бессмертником.

– Вам нельзя колоть дрова, – сказала я, радуясь найденному поводу для недовольства. – Ещё утром шов кровил.

– Уже не кровит.

– Откуда вы знаете?

– Повязка чистая.

– Я должна проверить.

Слова вырвались слишком быстро. За спиной повисла короткая тишина.

– Конечно, – отозвался Рейнар.

Теперь в его голосе звучало веселье. Я повернулась и увидела, что он смотрит прямо на меня. Не самодовольно и не насмешливо – скорее с внезапным мужским интересом, которого прежде не позволял себе показывать.

Щёки запылали ещё сильнее.

– Наденьте рубашку, – потребовала я.

– Чтобы вы её снова сняли?

– Чтобы приличные люди не приняли вас за лесного дикаря.

– Здесь нет приличных людей. Только вы и я.

– Я как раз отношусь к приличным.

– Тогда мне придётся поверить вам на слово.

Рейнар положил топор у двери и подошёл к рубашке, оставленной на изгороди. Я не пошла следом и не посмотрела в окно. По крайней мере, старалась не смотреть.

С этого часа всё стало сложнее.

При перевязке я слишком хорошо ощущала тепло его кожи. Пальцы, ещё вчера уверенные, теперь путались в полотне. Когда Рейнар поворачивался, я отступала раньше, чем требовалось. Если наши руки сталкивались над столом, сердце делало нелепый скачок, а потом долго не желало успокаиваться.

Сам он не помогал. Раньше его взгляд был внимательным лишь из подозрительности. Теперь в нём временами появлялась тихая насмешка. Рейнар не говорил ничего прямого, не пытался дотронуться, но словно заметил моё смущение и терпеливо ждал, когда я сама выдам его причину.

Я твёрдо решила не доставлять ему такого удовольствия.

За ужином он попросил соль, и я передала её так осторожно, будто между нами лежала горящая головня. Рейнар принял солонку, коснувшись самого края.

– Благодарю, – произнёс он совершенно невинно.

– Не за что.

– Вы сегодня необычайно молчаливы.

– Устала.

– От корней?

– От больных, которые не выполняют указаний.

– Я больше не болен.

– Это решаю я.

– Значит, всё же хотите сохранить надо мной власть.

Я подняла глаза. Он улыбался. Не широко – лишь уголком губ, но этого хватило, чтобы в груди стало тесно.

– Завтра осмотрю раны, – сказала я. – Если всё зажило, можете уходить.

Улыбка исчезла. Я сама не ожидала, что произнесу это так резко. Ещё меньше ожидала боли, появившейся сразу после собственных слов. Рейнар отложил ложку. Несколько мгновений смотрел на меня, потом перевёл взгляд на окно.

– Могу, – согласился он. – Но не уйду, пока не выясню, кто приходил ночью.

– Вы не обязаны меня защищать.

– Речь не только о вас.

Ответ задел сильнее, чем должен был. Разумеется, он говорил правду. Ночной человек мог искать именно его. Моё спасение, дом, посетители – всё оказалось случайной частью чужой опасности. Почему же я надеялась услышать другое?

– Тем лучше, – холодно произнесла я. – Значит, каждый занимается своим делом.

Мы доели молча.

В ту ночь мне долго не спалось. Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и сердилась то на Рейнара, то на себя. Он ничего не обещал. Я сама впустила его, сама лечила, сама позволила остаться. Его интересовал неизвестный след, а не моё одиночество. И всё же воспоминание о том, как он стоял передо мной без рубашки, не желало становиться менее ярким.

Тело помнило то, что разум считал глупостью.

Маменька рассказывала о женском желании без стыда, но и без лишней поэзии. Она говорила, что влечение похоже на голод: естественно, иногда приятно и совершенно не доказывает, что найденная еда полезна. Красивый мужчина способен оказаться дурным мужем. Сильные руки могут построить дом, а могут запереть в нём женщину. Следовало смотреть не на плечи, а на поступки.

У Рейнара имелись и те и другие, что только усложняло задачу.

Он лгал, приказывал и считал себя вправе решать, когда мне покидать собственный дом. Но он же укрепил окна, нёс воду, выслушал историю Лиззи без презрения и ночью встал между мной и тёмным лесом.

Я повернулась на другой бок и закрыла глаза. До утра ничего не решила. Следующие два дня прошли в работе. Рейнар больше не делал вид, что остаётся больным. Следы когтей стянулись светло-розовыми полосами, швы я сняла, жар не возвращался. Он чинил навес, перекладывал расшатавшиеся камни у очага, вытащил из колодца цепь и очистил её от ржавчины. Где научился всему этому человек с золотом в кошеле, выяснить не удалось.