Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

Нет. Не моя. Элиза особенно ясно объяснила это у озера, а я всю жизнь путал желание защитить с правом обладать.

Но в тот миг она сама держала меня и не отступала. Хрупкое позволение опьянило сильнее вина. Я углубил поцелуй, притянул её ближе и забыл о снеге. Прикосновение Элизы прогнало холод, годами живший под рёбрами. Я не сразу это понял – лишь почувствовал, что могу дышать свободно, что сердце бьётся без привычной ледяной тяжести и что впервые за девять лет тело принадлежит только мне.

Потом она упёрлась ладонями мне в грудь. Я отпустил сразу. Пощёчина была заслуженной. Щека загорелась, но эта боль показалась почти облегчением. Элиза не позволила одному поцелую стереть всё, что я сделал. Не превратилась в ещё одну женщину, готовую простить жестокость за минуту желания. Она снова оказалась сильнее меня. Хуже пощёчины были слова.

Элиза сравнила меня с Седриком и Мерсером. Я хотел возразить, ведь никогда не принудил бы её к браку и остановился бы при первом отказе. Но различия, которыми я собирался оправдаться, ничего не меняли. Каждый из нас решил, что лучше знает, что ей нужно. Один применил силу. Другой – доброту, за которую ожидал награды. Я пользовался властью, ревностью и умением ранить.

«Вы хотите, чтобы кто-то увидел вашу душу, но сами показываете её маленькими кусками и наказываете, если человек не угадывает остальное».

Ни одна женщина прежде не говорила со мной так. Одни хотели принца, другие – мужчину, третьи мечтали победить проклятие, о котором слышали лишь красивую часть. Я испытывал их, дразнил, заставлял выбирать между мной и богатством, а затем с торжеством обнаруживал именно то, что заранее решил найти.

Элизу я тоже поставил перед судом, не объяснив обвинения. И всё же она сказала «любить». Я услышал. Разумеется, услышал. Волк внутри меня услышал ещё раньше и рвался вперёд, требуя схватить женщину, повторить поцелуй, добиться остальной правды. Но впервые желание получить ответ показалось менее важным, чем её право не давать его.

Когда Элиза попыталась идти и нога подломилась, сердце снова сорвалось. Подхватив её, я почувствовал, насколько она холодная и лёгкая. Слишком лёгкая для женщины, которая таскала воду, работала в лазарете и однажды почти втащила меня в дом. Под плащом дрожали плечи, дыхание было неглубоким, на щеке осталась грязная полоса.

Она потребовала поставить. Я не смог.

Не из желания снова решить за неё. Просто руки отказывались разжиматься. Ещё час назад я представлял, как найду это тело безжизненным под снегом. Теперь Элиза была у меня на руках, тёплая, сердитая, живая, и я готов был нести её до самого Эшворта, до столицы, до края королевства – куда угодно, лишь бы продолжать чувствовать удары сердца у своей груди.

Она назвала меня невозможным человеком и заявила, что ненавидит. Я заслужил и это.

В карете было ещё хуже. Овчина сползала с её плеч, колено распухало, ресницы слиплись от растаявшего снега. Я несколько раз поднимал руку, чтобы поправить мех, и останавливался. После всего случившегося даже забота могла стать новым вторжением. Приходилось сидеть напротив, слушать её дыхание и ждать, пока сама попросит. Элиза не попросила.

У входа в Эшворт она едва держалась на ногах. Потом Сесилия назвала её беглянкой и дамской обидой. Я увидел, как Элиза побледнела, и понял: ещё одного удара сегодня не будет. Ни от Сесилии, ни от меня, ни от кого в этом доме. Если ради этого требовалось выставить женщину, делившую со мной семь лет, следовало сделать давно.

Когда я поднял Элизу на руки перед слугами, она возмутилась. Шёпот вокруг не имел значения. Завтра половина графства могла обсуждать, почему хозяин Эшворта босиком принёс лесную лекарку из зимнего леса. Мне было безразлично. Её тело снова оказалось у моей груди, рука обвила шею, а лицо на мгновение приблизилось так, что я почувствовал дыхание на коже.

Я хотел нести медленнее. Хотел, чтобы лестница никогда не заканчивалась. И одновременно мечтал скорее передать её Кларе, потому что боялся снова забыть: объятия, которых женщина не выбирала, не становятся менее властными от нежности.

У двери голубой спальни пришлось отпустить. Я дождался горничную, пообещал выслушать утром и ушёл в свои комнаты. Сделал всё правильно – слишком поздно и потому без права гордиться.

Смежная дверь была закрыта. Та самая, через которую Элиза однажды пришла ко мне с отчётом и распущенными волосами. Та, которую оставила открытой после нашего поцелуя. Теперь между нами снова стояло дерево, замок и её решение.

Я подошёл и положил ладонь на створку.

За стеной двигались люди. Клара ставила ванну, госпожа Марш отдавала распоряжения, сестра Агнес ругала больную за ушиб. Я слышал всё. Воду, звон посуды, тихое поскуливание Рыжки. Один раз Элиза рассмеялась – слабо, но по-настоящему, – и напряжение в груди немного отпустило.

Можно было войти через коридор. Я имел ключи от каждой комнаты Эшворта. Мог спросить о ноге, лично убедиться, что она поела, потребовать врача и назвать всё это заботой. Я остался за дверью.

Слуги ушли далеко за полночь. Клара погасила свечи. Рыжка несколько раз прошлась по комнате и улеглась возле кровати. Дыхание Элизы постепенно стало глубоким и ровным. Только тогда я понял, что всё ещё стою, прижав ладонь к дереву.

Ноги не устали. После превращения тело быстро восстанавливалось, снег не оставил даже красных следов. Усталость была другой. Девять лет я считал себя обречённым человеком и потому позволял себе обращаться с чужими чувствами так, словно мой страх важнее их боли. Сегодня Элиза едва не исчезла из моей жизни не из-за феи, дяди или приближающегося срока. Из-за меня.

За дверью спала женщина, которуюя любил .

Признание пришло без торжественной ясности. Я просто больше не смог назвать чувство иначе. Не желание. Не благодарность за спасение. Не надежда избавиться от проклятия. Если бы Элиза утром уехала и этим обрекла меня на смерть, я всё равно хотел, чтобы она уехала свободной и больше никогда не плакала из-за моих слов.

Вот что оказалось любовью. Не право удержать. Готовность открыть ворота собственными руками. Я простоял возле смежной двери до рассвета. Иногда убирал ладонь, отходил к камину, но через несколько минут возвращался, прислушиваясь к дыханию. Один раз половица скрипнула. Элиза за стеной пошевелилась, и я замер, боясь разбудить. Хотел постучать, попросить разрешения войти и сказать всё сразу. Не стал.

Она просила оставить одну. Теперь даже моё раскаяние должно было подождать.

Перед рассветом холод под рёбрами вернулся. После её прикосновений у озера он почти исчез, но теперь медленно сжимал сердце, напоминая о времени. Я опёрся лбом о дверь и переждал. Боль была слабее обычной. За тонким деревом Элиза дышала во сне, и одного этого почему-то хватало, чтобы лёд не сомкнулся до конца.

Я не знал, сколько ночей мне осталось. Не знал, откроет ли она когда-нибудь эту дверь и сможет ли простить. Но впервые за девять лет вопрос о собственной жизни оказался не главным.

Главным было не сломать то, что она однажды, возможно, решит открыть сама.

Глава 12. Цена возвращения

Глава 12. Цена возвращения

Вернуться оказалось легче, чем остаться. До голубой спальни меня донесли, раздели и уложили в горячую воду прежде, чем я успела снова возмутиться. Госпожа Марш распоряжалась слугами с той особенной суровостью, за которой прятался пережитый страх. Клара плакала, подливала воду, ругала меня за промокшие чулки и тут же просила прощения за каждое резкое слово. Сестра Агнес прибежала из лазарета в шерстяной накидке поверх ночной рубашки, осмотрела ушибленное колено и объявила, что кость цела, связки растянуты, а голова у больной отсутствовала ещё до падения.

– Если бы голова отсутствовала, я не ушибла бы её веткой, – заметила я, сидя в медной ванне с кружкой горячего настоя.

– Значит, осталась самая бесполезная часть, – отрезала Агнес и велела Кларе принести холодную примочку.

Спорить не хотелось. Тепло медленно возвращалось в пальцы, вода пахла лавандой, а тело начинало осознавать, сколько миль я прошла по незнакомому лесу. Болели ноги, поясница и плечо, на котором висел саквояж. Под правой ладонью ощущалась новая тяжесть – кулон в виде дикой розы. Я не сняла его даже в ванне. Цепочка нагрелась на коже, лепестки казались обычным металлом, но всякий раз, когда я касалась их, вспоминалось озеро и женщина, вышедшая из воды.

Рассказывать о ней я пока не собиралась.

Госпожа Марш дождалась, пока меня оденут в сухую ночную рубашку и уложат под одеяла, после чего принесла поднос. На нём стояли крепкий куриный бульон, хлеб, чашка сладкого чая и маленькая миска печёных яблок. От запаха еды желудок болезненно сжался. Последний раз я ела днём, перед ссорой с Джулианом, но голод всё это время прятался за страхом и гневом.

– Молодой господин велел подать ещё ростбиф, – сообщила экономка, поправляя салфетку. – Я решила, что если после леса вы съедите холодное мясо, сестра Агнес получит второго больного, а я – лишние хлопоты.

– Вы мудрая женщина.

– Я рассерженная женщина. Мудрость вернётся утром.

Она поставила поднос мне на колени и несколько мгновений смотрела строго, словно ожидала, что я снова выпрыгну в окно. Потом её губы дрогнули.

– Не делайте так больше, госпожа Мур.

В голосе впервые прозвучала не служебная почтительность, а простая человеческая просьба.

– Не буду, – ответила я. – Если решу уехать, попрошу карету и карту.

– И сообщите хотя бы собаке.

Рыжка, лежавшая поперёк двери, подняла голову и тяжело вздохнула, полностью поддерживая экономку. После еды стало клонить в сон. Клара высушила волосы у огня, подложила под колено свёрнутое одеяло и погасила свечи. Смежная дверь оставалась закрытой. С той стороны не доносилось ни звука. Я ждала стука, хотя сама не понимала, чего хочу больше – услышать его или наконец остаться в тишине.

Рейнар не пришёл.

Он обещал выслушать меня утром и впервые не пытался получить желаемое немедленно. Этой мысли хватило, чтобы напряжение ослабло. Я уснула прежде, чем часы пробили следующий час, и не видела ни леса, ни волка, ни озера.

Проснулась далеко за полдень.

Снег за окнами уже начал таять. С карнизов падали тяжёлые капли, на дорожках проступал мокрый гравий, а розовые кусты стояли в белых шапках. В комнате было жарко. Возле камина дремала Клара, уронив на колени недошитый воротник. Когда я пошевелилась, девушка сразу открыла глаза.

– Госпожа! Как нога?

– При мне. Это уже успех.

Она помогла сесть и подала воду. Колено распухло, но боль стала тупой и вполне терпимой. Я успела умыться и заплести волосы, прежде чем заметила на столе письмо.

Конверт был запечатан красным воском без герба. Почерк принадлежал Рейнару.

«Госпожа Мур.

Вы просили права решать самой. Как только сестра Агнес позволит вам ехать, в вашем распоряжении будет карета, охрана и любая дорога, которую вы назовёте. До того времени никто не станет входить в ваши комнаты без приглашения. Я также распорядился не выпускать вас из ворот только в одном случае: если вы снова попытаетесь уйти пешком ночью и без плаща. Это не ограничение свободы, а уступка здравому смыслу, о которой я не намерен сожалеть.

Сегодня я должен закончить разговор, слишком долго откладывавшийся по моей вине. После этого буду ждать вашего решения.

Р. В.»

Последние слова не требовали пояснений.

– Леди Сесилия ещё в доме? – спросила я.

Клара перестала складывать полотенца.

– Пока да. Её камеристка велела готовить дорожные сундуки.

– Они разговаривали?

– С утра. В малой гостиной. Госпожа Марш выставила лакеев за дальнюю дверь, поэтому никто ничего не слышал. – Клара на мгновение замялась. – Почти никто.

– Я не хочу знать то, что вы подслушали.

Разочарование на её лице было почти детским.

– Совсем?

– Совсем.

– Тогда скажу только, что посуда цела. Это характеризует леди Вейн с лучшей стороны.

Я отложила письмо. Облегчение пришло первым и потому показалось постыдным. За ним последовала тревога. Семь лет нельзя было вычеркнуть одним разговором, как ошибочную строку в счётной книге. Как бы Сесилия ни ранила меня, сегодня боль причиняли ей.

– Когда она уезжает?

– К вечеру. Если дорогу не размоет.

Словно в ответ, в коридоре раздался быстрый стук каблуков. Дверь открылась прежде, чем Клара успела подойти.

Сесилия вошла в дорожном платье цвета красного вина. Короткая меховая накидка была застёгнута у горла рубиновой брошью, шляпка с вуалью скрывала часть лица. Она выглядела безупречно. Только глаза покраснели, а на правой перчатке не хватало одной пуговицы.

– Оставьте нас, – сказала она Кларе.

– Нет, – ответила я прежде, чем горничная пошевелилась. – В прошлый раз вы уже распоряжались в моих комнатах. Сегодня Клара останется.

Сесилия перевела взгляд на девушку. Клара расправила плечи и встала возле окна, приняв вид человека, готового защищать хозяйку мокрым полотенцем.

– Как пожелаете, – произнесла леди Вейн. – Мне всё равно нечего скрывать. Рейнар закончил наши отношения.

Она сказала это прямо, без попытки спрятать унижение за светской шуткой. Я медленно поднялась с кресла, опираясь на подлокотник.

– Мне жаль, что вам больно.

– Не смейте меня жалеть.

Голос сорвался, но Сесилия тут же взяла себя в руки. Подошла к столу, заметила письмо и усмехнулась.

– Уже пишет? Какая трогательная предусмотрительность. Мне он семь лет сообщал важные решения между охотой и ужином.

– Я не просила его прогонять вас.

– Конечно. Вам вообще удивительно везёт получать то, о чём вы не просите: комнаты рядом с его спальней, ключи его матери, сундуки платьев, самого Рейнара. Такая бескорыстность требует редкого таланта.

Клара сердито вдохнула, но я остановила её взглядом.

– Если вы пришли обвинить меня, говорите. Только не притворяйтесь, будто разговор касается платьев.

Сесилия приблизилась. Вуаль скрывала выражение глаз, однако подбородок дрожал.

– Он предложил мне дом в столице, годовое содержание и всё, что дарил прежде. Будто я старая служанка, которой выдают пенсию за верность. Когда я сказала, что его будущая невеста заплатит больше за моё молчание, он ответил, что вы не покупаете людей.

Я сжала край кресла.

– Я не его невеста.

– Пока. – Она сняла перчатку и бросила на стол. – Вы думаете, победили, потому что заставили его бегать босиком по снегу? Нет, Элиза. Вы просто стали новой надеждой человека, которому слишком мало осталось терять.

– Что это значит?

На одно мгновение мне показалось, что Сесилия скажет. Её взгляд упал на кулон у моего горла. Под вуалью лицо резко побледнело.

– Откуда у вас эта роза?

Я накрыла подвеску ладонью.

– Нашла.

– Такие вещи не находят.

Она сделала шаг, будто хотела рассмотреть кулон ближе, но остановилась. В её страхе не было притворства.

– Вы знаете, что это?

– Украшение.

– Тогда оставайтесь при своём неведении. Иногда оно живёт дольше людей.

Сесилия взяла перчатку и натянула её резким движением. Пуговица окончательно оторвалась и покатилась по полу.

– Вы пришли ради кулона?

– Я пришла посмотреть на женщину, ради которой меня выставили из дома. Хотела убедиться, что вы хотя бы красивее.

– И каков приговор?

Она оглядела моё простое дневное платье, заплетённые волосы и распухшее колено.

– Было бы легче, если бы это было иначе.

Ответ прозвучал неожиданно честно. Сесилия отвернулась к двери, но возле порога остановилась.

– Рейнар верит, что может оставить прошлое вместе со мной. Не может. У него слишком много тайн, Элиза. Вы видели только одну шкуру и уже решили, что знаете зверя.

– Я ничего не решила. Что бы ни произошло между мной и Рейнаром, это больше не касается вас.

Слова причинили ей боль. Я увидела, но не отступила: сострадание не требовало позволять себя ранить.

– Вы быстро учитесь, – прошептала она. – Скоро станете достойной хозяйкой Эшворта.

– А вы достойны жизни, в которой не приходится семь лет ждать, когда мужчина выберет вас.

Сесилия замерла, взявшись за ручку. Я ожидала новой колкости, но она только тихо сказала:

– Возможно. Жаль, что вы объяснили это раньше него.

Она вышла. Клара подождала, пока шаги стихнут, подняла оторванную пуговицу и положила на стол.

– Отнесите камеристке.

К вечеру карету Сесилии подали к главному входу. Я наблюдала из окна, хотя дала себе слово не подходить. Слуги вынесли четыре сундука, шляпные коробки и футляр с клавесинными нотами. Рейнар стоял на крыльце без плаща. Они разговаривали недолго. Сесилия протянула руку, он поцеловал перчатку и помог сесть в карету. Ни объятий, ни последнего поцелуя не было.

Перед тем как закрыть дверцу, она сказала что-то, заставившее Рейнара побледнеть. Потом заметила меня в окне. Даже на расстоянии я почувствовала взгляд. Сесилия слегка наклонила голову – не попрощалась, а словно запомния моё лицо.

Карета уехала.

Рейнар остался на ступенях. Первый мокрый снег падал на волосы и плечи, но он не двигался, пока колёса не скрылись за воротами.

В тот вечер он ко мне не пришёл.

На следующий день дом оказался непривычно тихим. Никто не играл на клавесине, не смеялся в галерее и не требовал шоколад к завтраку. Слуги старались не обсуждать отъезд, но в Эшворте исчезновение постоянной гостьи было заметнее перестановки мебели. На южной лестнице сняли дополнительные лампы. Камеристку перевели в прачечную. Из гостиной унесли вазу, которую Сесилия любила наполнять алыми розами даже зимой.

Я вернулась в лазарет, прихрамывая и раздражаясь всякий раз, когда сестра Агнес предлагала сесть. Работа помогала. Нужно было сменить повязки, проверить запасы сушёной мяты и составить для Бесс меню выздоравливающих. Больные не интересовались любовными историями хозяина, если лекарство подавали вовремя и каша не подгорала.

Рейнар появился после полудня.

Он остановился на пороге палаты, дождался, пока я закончу перевязку Маттиасу, и только потом спросил:

– Могу я поговорить с вами?

Старый егерь мгновенно перестал жаловаться на тугой бинт. Сестра Агнес с грохотом закрыла шкаф, выражая мнение о людях, превращающих лечебницу в гостиную.

– После обхода, – ответила я.

– Я подожду.

Он действительно сел на скамью в коридоре и ждал почти час. Не потребовал ускориться, не вызвал меня через Агнес и не заглядывал в палату. Когда последний больной получил лекарство, я вышла, вытирая руки полотном.

– Здесь или в кабинете?

– Где вам удобнее.

Это новое выражение звучало у него ещё непривычно. Мы прошли в маленькую комнату сестры Агнес. Рейнар закрыл дверь, но остался стоять возле неё, оставляя между нами весь стол.

– Сесилия уехала, – сказал он.

– Я видела.

– Наши отношения закончены.

– Она тоже сообщила.

В его лице появилось беспокойство.

– Приходила к вам?

– Не устраивайте новую охоту. Мы поговорили и остались живы.

– Что она сказала о кулоне?

Вопрос оказался слишком точным.

– Откуда вы знаете?

Рейнар посмотрел на дикую розу у моего горла. Под кожей возле виска дрогнула жилка.

– Сесилия упомянула перед отъездом, что вы носите опасную вещь.

– Чем она опасна?

– Не знаю.

Ложь была короткой и плохой.

– Вы обещали слушать правду, а не обязательно говорить её?

Он помрачнел.

– Я не стану требовать снять кулон. Но прошу: если он нагреется, изменит цвет или вы услышите голос, сразу сообщите мне.

– Какой голос?

– Любой, которого рядом нет.

– Рейнар.

Он провёл рукой по лицу.

– Я расскажу. Не сегодня.

– Тогда и вопросов о кулоне сегодня не будет.

– Справедливо.

Мне хотелось спорить, но впервые его молчание походило не на игру, а на страх. Я запомнила и отложила.

– Вы пришли только из-за Сесилии?

– Нет. Хотел спросить, куда вы намерены уехать.

– Пока не решила.

– Карета готова в любой день.

Он произнёс ровно, но пальцы на спинке стула сжались. Отпускать он всё ещё не умел. Теперь хотя бы не называл страх заботой и не запирал ворота.

– Я останусь, пока не смогу нормально ходить и пока не закончу дела в лазарете.

– Дела в лазарете никогда не заканчиваются.

– Значит, у вас появилась надежда удержать меня честным способом.

Рейнар посмотрел на меня. В глазах мелькнуло тепло и надежда, но улыбаться он не позволил себе.

– Не смею рассчитывать на такую удачу.

– И правильно.

Он поклонился и вышел. Только после закрытия двери я поняла, что Рейнар не спросил, простила ли я его, и не напомнил о поцелуе у озера.

На третий день к воротам Эшворта прибыла крытая телега.

Я увидела её из окна кабинета леди Элеоноры. За возницей сидели двое стражников, а следом ехал Гидеон. Под промасленным полотном угадывались сундуки и перевязанные верёвками корзины. Рыжка, спавшая возле камина, вскочила раньше меня и бросилась к двери.

Во дворе уже собирались слуги. С телеги сняли мой старый дорожный сундук, ящик с аптечными склянками, связки книг, прялку, медный котёл и плетёную корзину с пяльцами. Последним Гидеон достал небольшой тёмный ларец, который стоял у маменьки под кроватью.

Я остановилась на крыльце.

Дом вернулся ко мне частями.

Вот доска с выжженным краем, на которой маменька резала хлеб. Вот синяя кружка с трещиной у ручки. Вот шерстяная шаль, пахнущая пылью, дымом и лавандой. Очки лежали в старом кожаном футляре. В подушечке для игл всё ещё торчала игла с синей ниткой, оставленная в день, когда Нора отправилась принимать последние роды.

Я взяла подушечку и не смогла вдохнуть.

Клара обняла меня за плечи. Госпожа Марш молча велела лакеям отойти. Никто не торопил и не предлагал выбросить бесполезные вещи.

– Всё, что удалось перевезти, здесь, – сказал Гидеон. – Мебель и ульи остались. В доме поставили новые замки. Двое людей будут присматривать за садом до вашего решения.

– Кто распорядился?

Он посмотрел поверх моей головы.

Рейнар стоял у арки, ведущей во внутренний двор. На нём был простой дорожный плащ, сапоги покрывала грязь. Значит, он ездил вместе с людьми и только что вошёл другим путём.

– Я обещал вернуть ваши вещи, – произнёс он.

– Вы сами были там?

– Да.

– Зачем?

Рейнар подошёл ближе, но остановился на расстоянии.

– Хотел убедиться, что люди Седрика ничего не забрали. И поговорить с соседями. Они дали показания о его визитах и угрозах.

Радость от возвращённых вещей сменилась тревогой.

– Без моего решения?

– Показания собраны, но дело не передано судье. Решение ваше.

Он достал из-под плаща кожаную папку и протянул мне. Внутри лежали записи Гидеона: имена, даты, слова соседей. Мельник видел Седрика у дома в день нападения. Дочь старосты слышала угрозы возле колодца. Конюх подтвердил, что хозяин вернулся с разбитым лицом и велел никому не говорить, где был.

Рейнар подготовил всё и остановился у последней черты.

– Если вы откажетесь, бумаги останутся у вас, – сказал он. – Я усилю охрану дома и запрещу Седрику приближаться к землям Эшворта, насколько позволяет моё право. Но обвинение от вашего имени не будет подано без согласия.

– А если соглашусь?

– Окружной судья приедет завтра. Вы дадите показания. Седрика задержат до разбирательства.

Я посмотрела на папку. Обращение в суд означало вопросы, слухи и необходимость снова рассказывать, как он схватил меня за волосы и прижал к столу. Молчание было проще. Маменька сказала бы, что простота решения ещё не делает его правильным.

Если я уеду, Седрик останется. В следующем лесном доме могла жить женщина, которую никто не успеет спасти.

– Пусть приезжает судья.

Рейнар медленно выдохнул.

– Хорошо.

– И вы не будете присутствовать при допросе.

Он нахмурился.

– Почему?

– Потому что судья станет смотреть на вас, прежде чем записать мой ответ. Я хочу говорить от своего имени.

Рейнар явно не обрадовался. Несколько мгновений боролся с желанием возразить, затем кивнул.

– Я буду за дверью.

Впервые после озера между нами возникла почти привычная перебранка. Я почувствовала, как уголки губ хотят подняться, и отвернулась к сундукам.

– Соседняя комната, – согласилась я.

Судья приехал на следующий день вместе с писцом и двумя людьми в серых мундирах. Допрос проходил в кабинете леди Элеоноры. Я выбрала его сама: в этой комнате женщины лечили, учили и принимали решения задолго до моего появления. Портрет покойной хозяйки висел над камином, а записи маменьки лежали рядом с её гербариями.

Рейнар остался в малой библиотеке. Я слышала, как он ходит за стеной. Шаги не прекращались почти весь разговор.

Судья оказался пожилым мужчиной с красными веками и неожиданно мягким голосом. Он не требовал описывать лишнее, не спрашивал, чем я спровоцировала Седрика, и позволял делать паузы. Писец записал мои слова, показания соседей, состояние платья и следы в доме. Когда всё закончилось, я поставила подпись настоящим именем, которое продолжала скрывать от большинства людей:«Элиза Розвуд, известная как Элиза Мур» .

Судья прочитал и поднял брови.

– Род Розвудов из Саутмирской долины?

– Да.

Он хотел спросить ещё, но я покачала головой.

– Это отдельное дело.

– Понимаю.

Сомневаюсь, что понимал, однако не настаивал.

Седрика задержали к вечеру. Рейнар не поехал с людьми и не приказал привезти обвиняемого в Эшворт. Он передал дело судье и остался в доме, как обещал. Я узнала об аресте от Гидеона: сэр Харроу попытался сослаться на брачную договорённость, но предъявленный им документ оказался тем самым черновиком, который я никогда не подписывала.

– Он будет настаивать, что вы дали устное согласие, – предупредил управляющий.

– Пусть настаивает. Вся деревня слышала мои отказы.

– Именно поэтому показаний достаточно.

После разговора я нашла Рейнара в зимнем саду. Он стоял у пустого фонтана и срезал почерневшие ветви роз – занятие, которым обычно занимался садовник. Возле сапог лежала целая охапка.

– Вы испортили куст, – сказала я вместо приветствия.

Рейнар оглядел секатор.

– Садовник велел срезать всё мёртвое.

– Над внешней почкой, под углом. Вы оставили слишком длинные концы. Весной они начнут гнить.

– Мне казалось, растения менее требовательны, чем люди.

– Они просто не умеют жаловаться вслух.

Я взяла секатор и показала правильный срез. Рейнар наблюдал внимательно, не пытаясь забрать инструмент или доказать, что знает лучше.

– Седрика задержали, – произнесла я.

– Знаю.

– Благодарю, что не поехали.

– Мне хотелось сломать ему вторую руку, – добавил он после паузы. – Но это тоже означало бы решить за вас, какой должна быть справедливость.

Я сделала ещё один срез.

– И поэтому вы напали на розы?

– Они оказались ближе.

– В следующий раз выбирайте дрова. От них хотя бы есть польза.

Он улыбнулся – не обаятельно и не победно, а почти устало.

– Запомню.

Следующая неделя прошла без громких разговоров. Рейнар держал обещания с раздражающей точностью. Если хотел войти в мои комнаты, посылал Клару или стучал в наружную дверь. Смежной не пользовался вовсе. Утром справлялся о колене у сестры Агнес, а не у меня. Не спрашивал о Джулиане, хотя доктор дважды присылал записки с просьбой о встрече. Я не ответила: после его поцелуя и лжи о письмах мне требовалось время.

Рейнар вернул мне работу в лазарете без новых отчётов, но сам начал читать те, что уже получил. На полях появились вопросы о стоимости лекарств, вентиляции палат и жалованье помощниц. Ни одной колкости. Когда я написала, что прачечной нужен второй котёл для кипячения белья, его установили через два дня. Когда попросила нанять женщину для ночных дежурств, Гидеон нашёл трёх кандидаток.

Иногда мы встречались за столом. Рейнар больше не садился напротив, чтобы следить за каждым выражением лица, и не превращал разговор в испытание. Спрашивал о больных, рассказывал о деревнях, спорил с Бесс о количестве соли. Несколько раз я ловила его взгляд на своих губах. Он сразу отводил глаза.

Это было почти хуже прежней дерзости.

Я помнила поцелуй у озера. Помнила спальню, его тело надо мной и собственное желание. Оно не исчезло вместе с обидой. Оно жило отдельно от рассудка и всякий раз просыпалось, когда Рейнар подходил слишком близко или протягивал руку через стол. Теперь он не касался даже случайно, и мне пришлось признать неприятную правду: я скучала по прикосновениям мужчины, которого ещё не простила.

Однажды вечером в кабинете леди Элеоноры раздался стук. Рейнар стоял в коридоре, держа в руках мой отчёт о лазарете. Тот самый, ради которого я вошла в его спальню.

– Можно?

Я отступила. Он вошёл, положил бумаги на стол и не сел, пока я не указала на кресло. За окнами шёл мокрый снег. В камине потрескивали яблоневые поленья, на подоконнике сохли пучки шалфея.

– Я прочёл отчёт, – начал Рейнар. – Дважды.

– Сочувствую.

– Вы изменили работу лазарета за месяц больше, чем прежний управляющий за пять лет. Расходы выросли, но смертность после операций снизилась. Бесс утверждает, что новое меню обходится дешевле прежнего, хотя я подозреваю её в сговоре.

– Бесс не вступает в сговоры. Она захватывает власть открыто.

– Это объясняет многое.

Мы оба улыбнулись, и на мгновение стало легко. Потом Рейнар посмотрел на отчёт, провёл пальцами по тесьме и посерьёзнел.

– Я пришёл не ради бумаг.

Я ждала этих слов с замиранием серца. Он поднялся. Не приблизился, хотя расстояние между нами можно было преодолеть одним шагом.

– Вы сказали у озера, что я показываю душу маленькими кусками и наказываю человека, если он не угадывает остальное. Это правда. Я годами искал в людях худшее и считал себя умным, когда находил. С вами поступил так же.

Голос звучал ровно, но каждое слово давалось ему тяжело.

– Я солгал о себе в вашем доме. Отдавал приказы там, где был гостем. Привёз вас в Эшворт, не объяснив, куда и зачем. Позволил Сесилии унижать вас и сам использовал её близость, чтобы вызвать ревность. Проверял подарками, деньгами и положением, будто ваше достоинство нуждалось в моём подтверждении. А когда увидел вас с Мерсером, поверил собственному страху охотнее, чем вам.

Он сделал паузу. Я не помогала.

– За ужином я намеренно говорил то, что должно было причинить боль. Не потому, что вы дали повод. Не потому, что Мерсер поцеловал вас. Не из-за прошлого и не из-за того, каким меня сделали чужие женщины. Я выбрал жестокость сам. Это моя вина.

В комнате стало очень тихо.

Именно этих слов мне не хватало. Без «но», без объяснения страха, ревности или дурного опыта. Простая вина, которую он не перекладывал ни на кого.

– Я не прошу забыть, – продолжил Рейнар. – Не прошу остаться, ответить на мои чувства или поверить обещанию только потому, что оно красиво звучит. Я хотел сказать: простите меня. За каждую проверку. За унижение. За то, что заставил вас чувствовать себя чужой в доме, куда сам привёз.

Он поклонился. Не светским движением хозяина перед гостьей, а глубоко и серьёзно.

– Я был неправ.

Сердце сжалось. Простить хотелось слишком сильно, и именно поэтому я не торопилась.

– Извинение не отменит случившегося.

– Я понимаю всю серьезность своих поступков и готов понести заслуженное наказание.