Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

– Пусть попробуют.

В этих двух словах появился прежний Рейнар – опасный, властный и совершенно уверенный в своих силах. Мне следовало возмутиться, что мужчины снова обсуждают угрозы вокруг моего имени. Вместо этого стало теплее. Рейнар дал понять, что будет рядом, когда придётся защищать собственное право.

– Сначала сообщу отцу, – продолжил Рейнар. – Он должен узнать до нашего приезда.

– Не письмом, – быстро произнёс Аларик. – Такие сведения перехватывают. Я возвращаюсь через два дня и поговорю с ним лично.

– Ты только приехал.

– Государственные дела не уважают праздники. К тому же теперь у меня есть причина торопиться.

Герцог протянул мне медальон.

– До столицы никому не показывайте. Даже здесь. Один слух способен обогнать самый быстрый экипаж.

Совет был разумным. Его тревога тоже могла быть разумной. Однако, забирая украшение, я снова увидела обломанный шип на перстне.

– Благодарю, ваша светлость.

* * *

Вечером Аларик попросил показать ему лазарет.

Он объяснил желание благодарностью: здесь Рейнар окончательно поправился, здесь работала его будущая жена, а значит, герцог не мог уехать, не увидев места. Я провела его по палатам, познакомила с сестрой Агнес и показала шкафы с лекарствами. Пациентов после праздника оставалось трое: старый каменщик с больной ногой, прачка с воспалением лёгких и мальчик, рассёкший ладонь игрушечным мечом.

Аларик разговаривал с каждым. Каменщику пообещал прислать удобную трость, прачке поправил одеяло, мальчику показал старый шрам на ладони и убедил, что настоящий воин обязан пережить хотя бы одну глупую рану. Сестра Агнес, обычно относившаяся к знати как к особенно капризной разновидности больных, смягчилась настолько, что сама предложила герцогу настой шиповника.

Я наблюдала и не могла решить, что именно тревожит.

Злой человек не обязан быть злым каждую минуту. Маменька говорила, что опаснее всего те, кто способен на настоящую доброту, пока она не мешает желаемому. Но у меня не было права обвинять Аларика за умение понравиться людям. Не было даже доказательства, что восковая пластинка связана с его перстнем.

– Вы мне не доверяете, – сказал герцог, когда мы вышли из палаты.

В коридоре никого не было. За окнами синел ранний зимний вечер, на стекле серебрился мороз. Я не стала притворяться.

– Мы знакомы меньше суток.

– Разумный ответ. Большинство людей начинают уверять в обратном, едва узнают титул.

– Титул сообщает только положение человека, не характер.

– Этому вас научила кормилица?

– Жизнь.

Аларик остановился возле окна. В профиль он был особенно похож на Рейнара: та же линия носа, тот же упрямый подбородок. Только Рейнар рядом со мной перестал скрывать чувства, а лицо герцога оставалось закрытым даже во время улыбки.

– Нора Хейл, – произнёс он задумчиво. – Я помню её. Высокая женщина с серыми глазами. На балу в доме Розвудов она вылила бокал вина на сапоги одного лорда, когда тот позволил себе непристойность рядом с вашей матерью.

Я повернулась к нему всем телом.

– Вы знали её?

– Видел несколько раз. Она не была человеком, которого легко забыть.

– Почему раньше не сказали?

– До сегодняшнего дня я не знал, что Нора Мур и ваша маменька – одна женщина.

Он ответил естественно. И всё же внутри шевельнулось неприятное чувство. Аларик слишком быстро соединял сведения, слишком хорошо помнил давние лица и слишком мало удивлялся тому, что исчезнувшая наследница выросла именно в лесу возле места покушения.

– А моих родителей?

– Ваш отец был достойным, но доверчивым человеком. Мать – умнее половины мужчин при дворе и достаточно воспитанна, чтобы этого не показывать. Их смерть многим принесла выгоду.

– Кому больше всего?

Аларик посмотрел на меня с новым интересом.

– Вот вопрос истинной Розвуд.

– Это не ответ.

– Больше всего получили трое двоюродных братьев вашего отца. Но выгода не всегда означает вину. Земли успели сменить владельцев, и теперь клубок гораздо сложнее. Не пытайтесь распутать его без защиты.

– Вы говорите как человек, который хочет помочь.

– А вы слышите угрозу?

– Пока только предупреждение.

Несколько секунд мы стояли в тишине. Потом герцог тихо рассмеялся.

– Рейнару действительно повезло. Рядом с вами он хотя бы не умрёт от скуки.

Слово ударило внезапно.

– Почему все в его семье так часто говорят о смерти?

Улыбка Аларика стала неподвижной.

– Все?

– Рейнар сегодня утром сказал, что намерен прожить достаточно долго для свадьбы. Вы в гостиной назвали его выздоровление воскрешением. За обедом следили, когда он коснулся груди. Что с ним происходит?

Герцог отвернулся к окну. За стеклом слуга зажигал фонари вдоль аллеи. Один огонёк вспыхивал за другим, выхватывая из сумерек падающий снег.

– Об этом должен рассказать сам Рейнар, – наконец произнёс Аларик.

– Значит, есть что рассказывать.

– У каждого рода есть болезни, старые страхи и истории, которые трудно объяснить постороннему.

– Я его невеста.

– Именно поэтому он обязан сказать сам.

В этом герцог был прав. Раздражающе и безоговорочно.

– До свадьбы, – сказала я больше себе.

– Простите?

– Рейнар обещал открыть тайну до свадьбы.

Аларик медленно кивнул.

– Тогда не стану отнимать у него право на признание.

Он продолжил путь, а я задержалась у окна. В отражении увидела, как герцог провёл пальцем по перстню. Не нервно. Скорее привычно, будто проверял, на месте ли печать. Мне хотелось верить человеку, которого любил Рейнар. Но доверие нельзя было передать по наследству.

* * *

Ужин прошёл в старой семейной столовой, которой пользовались лишь зимой. Комната была меньше парадной, стены обивали тёмным деревом, над камином висел портрет леди Элеоноры. Я узнала молодую женщину из кабинета: голубые глаза, спокойная улыбка и рука на шее огромного чёрного пса. Художник изобразил животное почти величиной с пони. Прежде я считала это преувеличением.

Теперь уже не была уверена.

Аларик выбрал место напротив портрета. За едой он рассказывал о матери Рейнара. Не торжественные истории, которые произносят на годовщинах, а небольшие, живые и совсем не подходящие безупречной даме с картины.

– Элеонора терпеть не могла вышивание, – сообщил он, разламывая хлеб. – Но при дворе считалось, что воспитанная девушка обязана украсить хотя бы одну подушку. Она вышила на ней волка.

Рейнар посмотрел на портрет.

– Эту подушку мне не показывали.

– Король приказал сжечь. Я подменил её другой и спрятал.

– Где?

– В надёжном месте.

– Аларик.

– Отдам на свадьбу.

Рейнар рассмеялся. Не привычно и коротко, а легко, почти по-мальчишески. Я редко слышала такой смех и впервые поняла, каким он был до войны, проклятия и долгих лет разочарований. Дядя тоже смотрел на него иначе – тепло, с едва заметной грустью.

Именно эта искренняя привязанность окончательно всё запутала.

После ужина мужчины сели за шахматы. Я устроилась у камина с записями лазарета, но почти не читала. Аларик играл стремительно, жертвовал фигурами и заставлял противника защищаться. Рейнар долго обдумывал каждый ход, отступал без раздражения и ждал ошибки. Через двадцать минут у герцога осталось больше фигур, зато король оказался заперт между собственной ладьёй и пешками.

– Ты всегда был неприятно терпелив, – проворчал Аларик, признавая поражение.

– Только когда знаю, чего хочу.

Рейнар посмотрел на меня. Я сразу опустила глаза к журналу. Строка о расходе бинтов неожиданно стала чрезвычайно увлекательной.

– Здесь ты, похоже, терпением не злоупотреблял, – заметил герцог.

– Девять лет – достаточный срок.

Я подняла голову. Аларик держал белого короля двумя пальцами, и на миг его лицо стало жёстким.

– Достаточный, – согласился он.

Рейнар начал расставлять фигуры для новой партии.

– Ты останешься до конца недели?

– Нет. Уеду утром.

– Дороги замело.

– Поэтому возьму твоих лучших лошадей.

– Возьми карету и останься до завтра.

В просьбе не было приказа. Рейнар хотел, чтобы дядя задержался, и явно не привык произносить подобное вслух. Аларик тоже услышал. Его пальцы замерли на шахматной доске.

– Если бы дело касалось только нас, остался бы, – ответил он мягче. – Но новость о помолвке и возвращении наследницы Розвудов нельзя доверить бумаге. Я должен добраться до столицы прежде слухов.

– Тогда выезжаем вместе.

– Элизе требуется время на сборы. Тебе – закончить дела в поместье. Не тащи невесту в дорогу сразу после бала только из страха, что я украду важную беседу с твоим отцом.

Рейнар нахмурился.

– Я не боюсь твоих разговоров с ним.

– Конечно. Ты вообще ничего не боишься, кроме спокойной жизни и откровенности.

– Сегодня с утра меня уже обвинили в обеих слабостях.

– Значит, будущая жена приступила к обязанностям.

Они продолжили поддразнивать друг друга, но за шутками осталось напряжение. Аларик торопился. Рейнар это видел, однако связывал спешку с моим именем и придворными делами.

Я думала о восковой печати.

Рассказать сейчас означало обвинить герцога в покушении на основании повреждённого оттиска. Рейнар потребовал бы доказательств, и справедливо. Если же я ошибалась, подозрение навсегда встало бы между ним и человеком, очень дорогим ему. Если была права – одно неосторожное слово предупредило бы врага.

Маменька учила не давать настой прежде, чем узнаешь болезнь. Одни и те же признаки могли означать лихорадку, отравление или простой испуг. Лекарство, выбранное слишком рано, иногда убивало быстрее недуга. Мне требовалось наблюдать. Я закрыла журнал.

– Пожалуй, оставлю вас вспоминать семейные преступления без свидетелей.

Рейнар сразу поднялся.

– Я провожу.

– До моих комнат двадцать шагов.

– После второго поворота становится особенно опасно.

Аларик перевёл взгляд с него на меня.

– Иди, – велел он с невозмутимым видом. – Я постараюсь пережить разлуку.

Мы вышли в коридор. Рейнар взял меня за руку, но вместо прямой дороги к спальням повёл в тёмную галерею. Здесь уже погасили большую часть свечей. За высокими окнами падал снег, лунный свет ложился на пол длинными серебряными полосами.

– Ты была тиха весь вечер, – сказал он.

– Знакомилась с твоей семьёй.

– Аларик утомляет даже тогда, когда старается понравиться.

– Он старался?

– Очень. За ужином не рассказал ни одной истории о моём первом увлечении.

– Теперь мне необходимо это услышать.

– Именно поэтому он молчал. Хочет получить оружие на будущее.

Мы остановились возле окна. В лунном свете лицо Рейнара казалось спокойным, но он слишком хорошо меня знал, чтобы принять шутку за ответ.

– Он тебя обидел?

– Нет. Был обходителен, хвалил еду, разговаривал с больными и рассказал о маменьке. Мне следовало бы очароваться.

– Но?

Я посмотрела на кольцо. Рассказать о печати хотелось почти так же сильно, как промолчать.

– Он задавал много вопросов о твоих ранах.

– Аларик видел мои приступы с самого начала. После исчезновения его тревога понятна.

– Наверное.

Рейнар коснулся пальцами моего подбородка и заставил поднять лицо.

– Элиза, я не прошу тебя доверять человеку только потому, что доверяю ему сам. Но если тебя что-то тревожит, скажи мне.

Сердце неприятно сжалось. Он предлагал именно ту честность, которой я от него требовала, а я впервые намеренно оставляла часть правды при себе.

– Скажу, когда пойму, важно ли это.

Рейнар изучал моё лицо. Я не солгала, однако оба услышали недосказанность.

– Хорошо, – произнёс он после паузы. – Только не пытайся в одиночку проверить человека, пережившего три войны и двадцать лет при дворе.

– Я не безрассудна.

– Ты вышла одна, ночью и встретила волка.

– Волк оказался полезным.

– Волку с тех пор трудно спорить с твоими решениями.

Его рука скользнула на талию. Рейнар притянул меня к себе, и тревожные мысли на несколько мгновений утратили ясность.

– Ты обещал проводить, а не отвлекать, – прошептала я.

– Я не уточнил способ.

Он поцеловал меня у окна. Медленно, без вчерашней торжественности и чужих взглядов. Поцелуй был домашним и потому ещё более опасным. Я обняла его за шею, почувствовала ладонь на спине и тепло груди под тонкой тканью рубашки. Рейнар тихо выдохнул в мои губы. Его сдержанность дрогнула, пальцы крепче сомкнулись на талии, но он сам остановился прежде, чем нам пришлось вспоминать, почему стоять в тёмном коридоре после полуночи неразумно.

– Если я продолжу, до спальни мы не дойдём, – сказал он хрипло.

– Она находится за следующим поворотом.

– Это не помогает.

Мы всё-таки дошли. Возле смежной двери Рейнар задержался, провёл большим пальцем по моему кольцу и посмотрел с нескрываемым удовольствием.

– Мне нравится видеть его на твоей руке.

– Я заметила. Сегодня ты проверял не меньше десяти раз.

– Одиннадцать.

– Ты считал?

– Я считаю всё, что связано с тобой.

Он поцеловал меня в лоб и отошёл к своей спальне. Дверь между нашими комнатами осталась открытой. Я легла, но долго не могла уснуть. За стеной Рейнар разговаривал с дядей. Слов было не разобрать, лишь низкие мужские голоса, иногда короткий смех. Потом Аларик ушёл. Рейнар погасил свечи и лёг. В доме стало тихо.

Перед глазами снова возникли два изображения: повреждённый след на воске и обломанный шип на герцогском перстне. Я убеждала себя, что сходство случайно. Сон не приходил.

* * *

Аларик покинул Эшворт до рассвета.

Я проснулась от шума во дворе и накинула халат. В окне виднелись фонари, карета и лошади, выпускавшие в морозный воздух густой пар. Слуги затягивали ремни на багаже. Герцог стоял у ступеней уже в дорожном плаще. Рейнар вышел проводить его без верхней одежды. Они о чём-то спорили. Аларик дважды указал на дверь, требуя вернуться в тепло, но племянник не послушался.

Наконец герцог обнял его. Потом неожиданно поднял голову и посмотрел прямо на моё окно. Я не успела отступить. Даже с такого расстояния показалось, что он видит меня за стеклом. Аларик коротко поклонился. Я ответила тем же. Он сел в карету. Экипаж тронулся, всадники окружили его, и через несколько минут фонари исчезли за заснеженными деревьями.

Рейнар всё ещё стоял на крыльце. Я поспешно сунула ноги в туфли, спустилась и нашла его в холле. От рубашки исходил холод, волосы покрылись мелкими снежинками.

– Ты решил заболеть перед поездкой? – спросила я, стягивая с его плеч снег.

– Аларик уехал сердитым. Я хотел убедиться, что он не вернётся продолжать спор.

– О чём вы спорили?

– Он считает, что нам следует ехать в столицу под охраной его людей. Я считаю, что способен защитить собственную невесту самостоятельно.

– Когда отправимся? – спросила я.

– Через три дня. Если ты готова.

Я посмотрела на закрывшиеся ворота. Три дня. Потом столица, король, возвращение имени и ответы, которые Рейнар обещал дать до свадьбы.

– Готова, – ответила я.

Однако впервые после помолвки будущая дорога вызвала не только радость.

* * *

Аларик

Карета миновала последний поворот, и башни Эшворта скрылись за лесом. Я отодвинул занавеску. Пока племянник мог видеть экипаж с крыльца и улыбался. Теперь в этом больше не было необходимости. Сняв перстень, я положил его на ладонь. На нижнем краю печати действительно отсутствовал один шип. Крохотный изъян, который никто не замечал годами. Печать нельзя было оставлять у загонщика. Я приказал уничтожить все письма и знаки после охоты. Кто-то снова выполнил половину распоряжения и решил, что этого достаточно.

Женщина увидела. Не узнала наверняка – иначе сказала бы Рейнару сразу. Но заметила и запомнила. В её глазах на короткое мгновение появилось то самое выражение, с которым Элеонора когда-то слушала ложь придворных: спокойное, почти доброжелательное внимание.

Розвуд.

Из всех женщин королевства Рейнар нашёл именно исчезнувшую наследницу Розвудов. Не в столице, не среди сотен подготовленных красавиц, а в лесном доме, возле которого ему вообще не следовало оказаться живым. Я сжал перстень.

Я любил мальчика. Когда умерла Элеонора, именно я носил девятилетнего Рейнара на руках, пока тот молча цеплялся за мой камзол. Учил держать клинок, перевязывал разбитые колени, лгал королю о первых пьяных выходках наследника и ночами сидел возле постели во время приступов. Никто не имел права утверждать, что этой любви не существовало.

Но любовь не отменяла будущего. Через несколько месяцев Рейнару исполнится тридцать. Нужно было лишь дождаться. Не позволить чужому сердцу вмешаться в порядок, к которому королевство шло девять лет. А вчера племянник перед всем залом назвал имя женщины, которую намеревался сделать своей женой. Сегодня холод отступил под рукой женщины. Я видел это за обедом. Постучал в стенку кареты, старший телохранитель подъехал ближе, и я приоткрыл дверцу.

– В Редфордской заставе сменим лошадей. Пусть мой секретарь приготовит два письма.

– Кому, ваша светлость?

– Первое управляющему столичного дома. Второе доктору Мерсеру.

Телохранитель ждал продолжения.

– Что передать доктору?

Я посмотрел назад. За деревьями уже не было видно Эшворта, только белая дорога тянулась между чёрными стволами.

– Напишите: обстоятельства изменились. Наблюдение окончено. Подготовку следует ускорить.

– Он поймёт?

– Поймёт.

Дверца закрылась. Карета качнулась на колее и продолжила путь к столице. Я надел перстень, повернув печать внутрь ладони. На этот раз нельзя было оставлять следов.

Глава 17. Дорога в столицу

Глава 17. Дорога в столицу

За три дня до отъезда Эшворт зажил размеренным ритмом большого путешествия. Во дворе осматривали экипажи и меняли колёса на широкие зимние полозья, в конюшнях подбирали выносливых лошадей для каждой смены, а в кладовых готовили дорожные припасы. Гидеон согласовывал маршрут с почтовыми станциями и смотрителями трактов; госпожа Марш проверяла гостевые комнаты, которые предстояло закрыть на время отсутствия хозяина; капитан Грей назначал людей в сопровождение. Каждый занимался своим делом, и весь дом работал спокойно, без суеты и лишних разговоров.

Мои покои превратились в аккуратную упаковочную мастерскую. Клара вместе с двумя горничными раскладывала одежду по назначению: дорожные платья и тёплые нижние юбки помещались ближе к крышкам, вечерние наряды перекладывали тонкой бумагой, шляпы закрепляли в круглых коробках, чтобы они не потеряли форму. Отдельно уложили шубу, осеннее пальто, запасные башмаки, перчатки, ночные рубашки и бельё.

Гарнитур леди Элеоноры Клара упаковала в родную ореховую шкатулку, обернула мягкой тканью и поместила в небольшой дорожный ларец с внутренним замком. Ключ остался у меня. Документы Розвудов лежали в кожаной папке, которую Рейнар собирался везти при себе вместе с государственными бумагами. Кольцо я не снимала вовсе: оно уже стало частью руки, и порой я ловила себя на том, что касаюсь светлого камня, проверяя не сохранность украшения, а реальность собственной помолвки.

Лекарства я собирала сама. В дорожный ящик вошли перевязочные полотна, спиртовая настойка, мазь от обморожений, сушёная мята, кора ивы, порошок от жара и несколько средств, способных помочь при расстройстве желудка. В отдельную сумку положила то, что могло понадобиться прямо в карете. Долгая зимняя дорога не обещала быть опасной, однако привычка Норы учила готовиться не к благополучному случаю, а к тому, который потребует немедленных действий.

На кухне Бесс распорядилась испечь дорожный хлеб, мясные пироги и сухое миндальное печенье. В корзины укладывали сыр, копчёную птицу, яблоки, орехи, засахаренный имбирь и бутылки воды. Для остановок приготовили смесь пряностей и сушёных фруктов, чтобы на любой станции можно было быстро сварить горячий напиток. Я проверила лишь состав припасов и попросила не добавлять слишком жирную колбасу: в трясущейся карете подобная пища становилась испытанием даже для здорового желудка.

Перед отъездом следовало привести в порядок не только багаж. Я передала лазарет сестре Агнес, вместе с ней осмотрела больных и оставила подробные записи о каждом, кому ещё требовалось наблюдение. Прачка после воспаления лёгких шла на поправку, но оставалась слишком слаба для работы; старому каменщику предстояло ещё неделю беречь ногу. Запасы трав пересчитали, чистое полотно перенесли в сухой шкаф, а ключ от лекарственного ящика сестра Агнес приняла под расписку.

Затем мы с госпожой Марш прошли по хозяйственным помещениям. Меню на ближайшие недели уже было составлено, закупки распределены, счета подписаны. Я попросила сохранить новые правила кухни: меньше тяжёлых соусов, больше свежих овощей из зимнего хранилища, рыба дважды в неделю и отдельное питание для выздоравливающих слуг. Экономка записала распоряжения без замечаний. Управление большим домом не требовало ежедневных споров, если обязанности были определены ясно, а люди знали, за что отвечают.

Рейнара я нашла в кабинете над развёрнутой картой северного тракта. На столе лежали письма, дорожные разрешения, счета почтовых станций и донесения из столицы. Ворот его белой рубашки был расстёгнут, поэтому подаренный мною медальон виднелся на груди. Чернёный волк среди красных роз казался тёмным пятном на ткани. Рейнар не снимал его со времени Рождества.

– Всё готово, – сообщила я, положив рядом с картой список лекарств. – Лазарет передан сестре Агнес, хозяйственные распоряжения оставлены госпоже Марш. Мои вещи упакуют к вечеру.

Рейнар отложил перо и внимательно посмотрел на меня. В последние дни он делал это особенно часто, словно всё ещё привыкал к мысли, что теперь имеет право видеть меня рядом не только за завтраком или возле камина, но и в собственном будущем.

– Ты говоришь так спокойно, будто собираешься в соседнее поместье, – заметил он. – А сама с утра трижды заходила в кабинет матери и ни разу не принесла оттуда то, за чем шла.

– Я привыкла собирать травы, а не готовиться к возвращению утраченного наследства, – призналась я после короткого молчания. – В столице придётся встретиться с людьми, которые знали моих родителей. Возможно, с родственниками, желавшими моей смерти. Они будут рассматривать меня, искать сходство, сомневаться в бумагах и решать, имею ли я право называться собственным именем.

Рейнар поднялся из-за стола и подошёл ко мне. Он не стал уверять, что бояться нечего. Такая ложь не утешила бы женщину, уже однажды лишившуюся дома из-за чужой жадности.

– Они действительно будут смотреть и сомневаться, – произнёс он твёрдо. – Некоторые попробуют оспорить документы. Другие станут любезными, как только узнают стоимость земель Розвудов. Ты выслушаешь их и сама решишь, кому отвечать. Но никто не получит возможности запугать тебя или снова распоряжаться твоей судьбой.

– Потому что рядом будешь ты?

– Потому что рядом буду я, мои люди и закон. – Рейнар взял меня за подбородок, заставляя поднять лицо. – И потому что десятилетняя девочка, которую можно было увезти ночью без единого свидетеля, выросла. Не забывай о собственной силе, Элиза.

Его слова не уничтожили тревогу, но вернули ей разумные границы. Я положила ладонь на медальон под расстёгнутым воротом. Металл успел согреться от его тела.

– Ты носишь его даже дома.

– На нём дан приказ возвращаться к тебе, – напомнил Рейнар, накрывая мою руку своей. – Я предпочитаю держать важные распоряжения при себе.

– Это была просьба.

– Слишком поздно. Я уже принял её как приказ.

Он наклонился и поцеловал меня. Без спешки, уверенно и привычно, словно три дня помолвки действительно давали нам право забывать обо всём, кроме друг друга. Я ответила, прижавшись ближе, но за дверью раздался сдержанный стук. Рейнар отпустил меня не сразу, провёл большим пальцем по нижней губе и только затем вернулся за стол.

– Войдите, – разрешил он.

Гидеон появился на пороге с дорожной папкой и остановился, ожидая дальнейшего приказа.

– Получен ответ из Редфорда, молодой господин, – доложил он ровным деловым тоном. – Дорога расчищена до северного тракта. На перевале ожидается новый снег, поэтому смотритель советует ехать на полозьях до Харлингтона и там сменить экипажи.

– Принимается. Как подготовлено сопровождение?

– Восемь всадников до перевала, двенадцать после Харлингтона. Старшим готов ехать капитан Грей. Запасных лошадей выставят на трёх станциях, комнаты для ночлега заказаны заранее.

Рейнар сверился с картой и назвал ещё две станции, где следовало держать наготове уголь для дорожных грелок. Затем распорядился разместить Клару и вторую горничную в сопровождающей карете, а багаж отправить в крытом фургоне под охраной двух всадников. Гидеон записал указания, получил подписанные письма и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Последним я закрыла кабинет леди Элеоноры. Он стал первым местом в Эшворте, принадлежавшим только мне. Здесь оставались записи о новом меню, счета лазарета, образцы тканей, переписанные рецепты Норы и незаконченный план весеннего сада. Я провела ладонью по столу, убрала чернильницу в ящик, погасила лампу и повернула ключ.

Столица означала суд, придворных, родственников Розвудов и возвращение к жизни, которой я почти не помнила. Когда-то я покинула родной дом ночью и не знала, что больше никогда туда не вернусь. Теперь уезжала из Эшворта по собственной воле, рядом с любимым мужчиной и с уверенностью, что дорога назад останется открытой.

Утро отъезда выдалось ясным и морозным. Небо над парком стало бледно-голубым, снег скрипел под сапогами, лошади выпускали густой пар. Вместо колёс на первую карету установили широкие полозья. Внутри положили меховые полости и подвесили маленькую медную грелку, которую следовало наполнять горячими углями на каждой остановке.

Во дворе собрались те, кто отвечал за отъезд. Госпожа Марш передала мне ключи от дорожного ларца, Бесс отправила с лакеем последнюю корзину провизии, а сестра Агнес приняла окончательные записи по лазарету. Гидеон получил ключ от кабинета и доложил, что багаж закреплён, охрана заняла места, а первая смена лошадей готова.

Клара проверила мою дорожную сумку и села в сопровождающую карету вместе со второй горничной. Слуги действовали быстро и сдержанно: всё личное было уложено, всё необходимое для дороги находилось под рукой.

Рейнар прощался короче. Пожал руку Гидеону, сказал несколько слов капитану Грею. Однако перед тем как сесть, остановился на ступеньке и оглянулся на дом.

Эшворт белел среди снега, над трубами поднимался дым, рождественские венки ещё украшали двери. На верхнем этаже виднелись окна наших смежных комнат.

– Трудно уезжать? – спросила я.

– Раньше Эшворт был местом, куда я возвращался по обязанности, – ответил Рейнар, глядя на окна наших смежных комнат. – Теперь впервые не хочу оставлять его надолго.

– Мы вернёмся?

– Обязательно.

Он помог мне подняться в карету и вошёл следом. Дверца закрылась. Кучер свистнул, бубенцы на упряжи звякнули, и Эшворт медленно поплыл назад.

* * *

Первый час пути Рейнар вёл себя безупречно.

Он развернул карту, объяснил маршрут и сообщил, что до Харлингтона доберёмся к вечеру. Там нас ожидал лучший постоялый двор на северной дороге. На следующий день предстояло пересесть в колёсную карету, миновать перевал и ночевать в Редфорде. Если погода не испортится, к столице мы подъедем на третий вечер.

Я слушала, наблюдая за заснеженными полями. Дорога шла между низкими каменными оградами, голыми рощами и деревнями, где дети выбегали к воротам посмотреть на экипаж. Всадники держались впереди и сзади. Капитан Грей время от времени подъезжал к кучеру, проверяя дорогу.

Внутри кареты было тепло. Меховая полость укрывала ноги, грелка тихо потрескивала, от корзины Бесс пахло хлебом и корицей. Рейнар сидел напротив в тёмном дорожном сюртуке, высоких сапогах и плаще, расстёгнутом у горла.

На втором часу он пересел ко мне.

– Зачем? – спросила я.

– Отсюда лучше видно карту.

– Карта осталась на противоположном сиденье.

– Значит, причина была другая.

Он обнял меня за плечи и притянул к себе. Я устроилась удобнее, положив голову ему на грудь. Под ухом ровно билось сердце. После приступа я прислушивалась к этому звуку чаще, чем хотела признавать.

Несколько миль мы ехали молча. Полозья мягко шуршали по снегу, карету иногда покачивало на поворотах. Рейнар грел мою ладонь в своих руках, поочерёдно растирая каждый палец.

– Мне не холодно, – сказала я.

– Теперь не холодно.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал костяшки. Потом запястье. Губы задержались там, где под кожей бился пульс.

Я покосилась на окно. Шторка была опущена лишь наполовину, снаружи время от времени проезжал всадник.

– Нас могут увидеть.

– Они получают жалованье за то, чтобы смотреть на дорогу.

– А если кто-нибудь добросовестно проверит карету?

– Увеличу жалованье за умение забывать.

Рейнар коснулся губами моей щеки, затем уголка рта. Я повернула голову, и следующий поцелуй пришёлся прямо в губы. Он воспользовался этим немедленно. Ладонь скользнула на талию, поцелуй углубился, а я забыла, почему собиралась сопротивляться.

Карета наехала на снежный бугор. Нас качнуло. Рейнар удержал меня, но теперь я почти лежала у него на груди.

– Это опасно, – выдохнула я.

– Согласен. Дороги содержат отвратительно.

– Я говорю не о дороге.

– Тогда не понимаю.

Он прекрасно понимал. Голубые глаза потемнели, на губах появилась та самая улыбка, после которой мне следовало немедленно вернуться на противоположное сиденье.

Рейнар снова поцеловал меня, медленнее и настойчивее. Пальцы прошлись вдоль талии, задержались на изгибе бедра. Сквозь дорожное платье прикосновение ощущалось слишком ясно. Я прижалась ближе, сама запустила руку в его волосы и услышала тихий мужской стон.

Этого звука оказалось достаточно, чтобы разум окончательно уступил телу.

Ещё один поворот бросил меня прямо ему на колени. Рейнар обхватил обеими руками и посмотрел так, будто судьба наконец исправила устройство карет.

– Нет, – сказала я, пытаясь отдышаться.

– Ты сидишь на мне и говоришь «нет» с недостаточной убедительностью.

– Я сейчас пересяду.

– Это будет жестоко.

– Если ты немедленно не прекратишь, я выпрыгну на ходу.

Рейнар посмотрел на заснеженную дорогу за окном.

– Мы движемся довольно быстро.

– Тем более постарайся не испытывать мою решимость.

– Придётся поймать тебя прежде, чем коснёшься земли.

– А потом?

– Верну в карету, заверну в мех и буду вести себя безупречно.

– Начни с последнего.

Он тяжело вздохнул, но помог мне перебраться на соседнее место и действительно убрал руки. Несколько минут сидел прямо, сложив ладони на коленях и глядя в окно с видом оскорблённой добродетели.

– Ты можешь хотя бы не выглядеть мучеником? – спросила я.

– Не могу. Я страдаю.

– От чего?

– От помолвки, зимы и присутствия самой красивой женщины королевства на расстоянии ладони.

– Пересядь обратно.

– Уже молчу.

Через минуту его пальцы осторожно коснулись моих. Я позволила переплести руки.

К полудню мы остановились возле дорожной заставы. Каменное строение притулилось у моста через замёрзшую реку. Внутри пахло дымом, мокрой шерстью и варёным луком. Капитан Грей хотел очистить для нас отдельную комнату, выгнав оттуда семью торговца сукном, но я отказалась. Торговец ехал с женой, двумя детьми и младенцем. Им было нужнее тепло.