Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)

Сердце проклятого принца

Глава 1. Дом без маменьки

В день похорон маменьки Норы пчёлы в нашем саду вели себя так, словно ничего не случилось. Они деловито гудели над поздней лавандой, ныряли в раскрытые чашечки мальвы и сердито толкались возле ульев. Солнце грело потемневшие доски, пахло воском, мёдом и нагретой травой. Всё было привычным до жестокости. Даже старая груша у колодца, которую маменька каждую весну обещала спилить, шевелила листьями и роняла на землю мелкие твёрдые плоды. Только под восточной яблоней лежала свежая земля.

Я стояла перед невысоким холмиком, сжимая в руке веточку розмарина. В наших краях розмарин клали в могилу, чтобы умершего помнили, хотя маменька считала этот обычай расточительством.

«Память в голове держат, девочка, а хорошую траву – в сухом ящике», – непременно сказала бы она, увидев, сколько душистых веточек сельчане бросили на крышку гроба. Но сказать уже не могла.

Я опустилась на колени и воткнула розмарин в рыхлую землю. Пальцы сразу испачкались, под ноготь забился тёмный комочек. Можно было надеть перчатки. Маменька учила меня беречь руки: по трещинам в коже в тело проникает зараза, а лекарка с больными пальцами полезна примерно так же, как беззубая пила. Утром я даже положила перчатки возле двери, но забыла их там.

Последнюю неделю я вообще многое забывала: закрыть заслонку в печи, посолить суп, подоить козу до того, как та начинала возмущённо бодать дверь хлева. Дважды ставила на огонь пустой чайник, а вчера обнаружила нож для хлеба в корзине с чистым бельём. Маменька посмеялась бы, потом нахмурилась и велела поспать. Я бы ответила, что непременно посплю, когда закончу работу. Теперь никто не приказывал мне отдыхать.

Я поднялась и оглянулась на людей, собравшихся за плетнём. Они пришли из трёх ближайших деревень и стояли неловкой плотной группой, не зная, пора ли уходить или следует ещё немного помолчать. Мужчины сняли шапки. Женщины держали корзины, свёртки и кувшины – будто опасались, что я останусь без маменьки и немедленно забуду, чем питаются живые люди.

Староста Элмер первым переступил с ноги на ногу.

– Хорошая была женщина, – произнёс он, разглаживая седые усы. – Строгая, конечно. Мою Марту однажды половником ударила.

– Ваша Марта пришла к ней на девятом месяце и предложила помочь передвинуть сундук, – напомнила я. – Маменька сочла, что словами до неё не достучаться.

– Так ведь помогло. – Староста вздохнул и снова посмотрел на могилу. – Марта после того три дня сидела смирно. Редкое событие.

Его жена, стоявшая рядом с младшей дочерью, шмыгнула носом.

– Нора нашего Фина приняла, когда повитуха из Торнли в снегу застряла. Он тогда не дышал. Она его вниз головой держала, по пяткам хлопала и ругалась так, что ребёнок, должно быть, решил вернуться из одного любопытства.

Фину исполнилось восемь. Сейчас он прятался за материной юбкой, крепко прижимая к груди деревянную лошадку, и смотрел на могилу круглыми испуганными глазами. Маменька говорила, что дети понимают смерть лучше взрослых: взрослые придумывают красивые слова, а дети сразу замечают, что человека больше нет за столом.

– Она ещё говорила, что у него лёгкие хорошие, – добавила Марта, вытирая щёку краем платка. – И что голос будет громкий.

– В этом она не ошиблась, – согласился староста.

Люди тихо засмеялись. Смех получился виноватым, но мне стало легче. Маменька Нора не любила торжественной скорби и наверняка рассердилась бы, увидев, как мы стараемся выглядеть достойно, вместо того чтобы вспомнить хоть что-нибудь живое.

Постепенно заговорили все. Мельник рассказал, как она заставила его три недели пить горький настой, а позже призналась, что последние семь дней наливала в кружку обычную воду: хотела проверить, не выздоравливает ли он от одного страха перед следующим приёмом. Жена угольщика вспомнила, как маменька Нора ночью шла через лес к её заболевшему сыну и всю дорогу бранила мужа за плохой фонарь. Молодая Гвен, недавно родившая двойню, ничего не сказала – только обняла меня и заплакала в плечо.

Именно от Гвен маменька возвращалась неделю назад.

Роды начались раньше срока и длились почти сутки. Мальчики лежали неправильно; один родился слабым, второй долго не подавал голоса. Маменька спасла обоих, а на обратном пути попала под холодный дождь. Она вошла в дом промокшая до нижней рубашки, поставила корзину на стол и первым делом сообщила, что Гвен следует кормить крепким бульоном, а не той водицей, которую её свекровь называет супом.

Только потом позволила мне снять с неё плащ. К вечеру у неё начался жар. Я сделала всё, чему она меня учила. Растирала руки и ноги, меняла влажное бельё, поила маленькими глотками, проветривала комнату, следила, чтобы в груди не скапливалась тяжесть. На третий день послала мальчишку за старым доктором Фоули в Харроуфилд. Доктор передал порошки и велел не беспокоить его без крайней надобности. Крайняя надобность, по-видимому, должна была сама явиться в город, снять шляпу и оплатить визит серебром.

Порошки маменька понюхала, поморщилась и сказала, что за такую смесь приличного аптекаря следовало бы отлупить его же ступкой. На шестую ночь она перестала узнавать комнату. На седьмое утро попросила открыть окно.

Я не хотела. Воздух был холодным, над садом лежал туман, а от каждого сквозняка маменька начинала кашлять. Но она рассердилась – слабо, едва шевельнув бровями, и я подчинилась. В спальню вошёл запах влажной земли, яблок и последних роз.

– Осень близко, – прошептала она.

– До осени ещё десять дней.

– Зима всё равно приходит раньше, чем её ждёшь. Проверь крышу над кладовой. И не покупай муку у Бреннана, пока не просеешь при нём. Он смешивает хорошую со старой.

– Сами проверите, когда поправитесь.

Она посмотрела на меня ясными серыми глазами. Жар на несколько минут отступил, и от этого стало страшнее.

– Элиза.

– Не хочу.

– Я ещё ничего не сказала.

– Всё равно не хочу.

Маменька с трудом подняла руку и коснулась моей щеки. Ладонь была сухой и горячей, пальцы почти ничего не весили.

– Тогда просто послушай. Дом твой. Сад твой. В старом сундуке под зимними одеялами лежат бумаги твоей матери. Не доставай их без нужды и никому не показывай печать. Если придут люди Розвудов – не верь первому слову, даже если они станут плакать и называть тебя родной кровью.

Я накрыла её руку своей.

– Они не знают, где я.

– Люди узнают всё, если за знание хорошо заплатить.

– Я никуда не уйду.

– Иногда уходить приходится не от страха, а ради того, чтобы однажды вернуться. – Она закрыла глаза, собираясь с силами. – И не выходи за Харроу.

Несмотря на слёзы, у меня вырвался короткий смешок.

– Вот это наставление я запомню без труда.

– Он смотрит на тебя как кот на сливки. Не любит, а уже считает своими.

– Я ему отказала. Это не обсуждается.

– Отказ для порядочного мужчины – ответ. Для Харроу – оскорбление. Запри дверь, если снова приедет один.

Она умерла через два часа, не проснувшись. Теперь дверь действительно следовало запирать. И крышу проверить. И муку просеивать при Бреннане. Дел было столько, что хватило бы на две жизни, а у меня внезапно осталась только одна – собственная.

Люди начали расходиться после полудня. Каждый оставил что-нибудь на длинном столе под навесом: круг сыра, мешочек овсяной крупы, копчёного гуся, две связки лука, кувшин мёда, корзину яиц. Гвен принесла кусок хорошего льняного полотна.

– Это слишком дорого, – возразила я, проведя пальцами по ровному переплетению нитей. – Забери. Тебе пелёнки нужны.

– У меня ещё есть. Маменька Нора не взяла платы за роды.

– Она никогда не брала с рожениц.

– Поэтому возьми ты.

Гвен говорила тихо, но упрямство в её лице мне было знакомо. Два дня назад она родила близнецов, а уже сегодня пришла через половину леса, чтобы проводить маменьку. Спорить с такой женщиной было всё равно что объяснять каменной ограде преимущества нового местоположения.

– Хорошо. Но из половины я сошью рубашки мальчикам.

– Элиза…

– Это моё последнее слово.

– Ты говоришь совсем как она.

Гвен снова обняла меня. На этот раз я не удержалась и заплакала вместе с ней.

К вечеру двор опустел. Староста увёз складные скамьи, мужчины забрали лопаты, женщины перемыли посуду и погасили огонь под котлом. Последней ушла Марта Элмер. Перед калиткой она долго поправляла платок, потом вернулась и сунула мне небольшой полотняный мешочек.

– Здесь деньги, – сказала она прежде, чем я успела возразить. – Не милостыня. Нора помогала нам двадцать лет, и каждый дал сколько мог. Купишь соль, свечи и всё, что нужно к зиме.

– Я не могу это взять.

– Можешь. Просто не умеешь.

– Марта…

– А ещё староста велел передать: если ночью станет страшно, приходи к нам. Фина положим с младшими, тебе постелем у печи.

В её голосе не было жалости. Только простое предложение места в доме, где и без меня теснились шестеро детей, старая бабка и собака, считавшая себя седьмым ребёнком.

Я взяла мешочек.

– Спасибо.

– Вот и умница. Завтра пришлю Фина починить плетень.

– Ему восемь.

– Значит, самое время выяснить, на что годен мужчина в восемь лет.

Марта ушла, оставив меня одну среди вытоптанной травы, пустых кружек и множества подарков, которые следовало убрать до росы.

Я работала до заката. Отнесла продукты в кладовую, подвесила гуся под потолком, пересыпала яйца овсяной шелухой и проверила сыр. Один край уже начал сыреть, поэтому я срезала его, натёрла круг солью и завернула в чистое полотно. Мёд поставила на верхнюю полку, подальше от мышей и собственного желания есть его ложкой прямо из кувшина.

В доме пахло поминальным пирогом, воском и отваром, которым я всю неделю поила маменьку. Я распахнула окна, собрала простыни с её кровати и вынесла во двор. Матрас нужно было просушить, пол – выскоблить с уксусом, одежду – перебрать. Всё это я знала. Каждое действие имело смысл и порядок.

Только рука не поднималась снять с крючка её серую шаль.

Она висела возле печи, потёртая на сгибах, с маленькой заплаткой у бахромы. Маменька набрасывала её, когда выходила ранним утром кормить кур, укрывала ею больных детей, сворачивала валиком под поясницу роженицам и однажды поймала в неё разозлённого гуся. Шаль следовало выстирать. Или сложить в сундук. Или отдать кому-нибудь, кому она ещё могла согреть плечи.

Я прижала шерсть к лицу и почувствовала знакомый запах: дым, лаванда и чуть-чуть камфары.

Колени ослабли. Я опустилась на лавку, всё ещё держа шаль, и впервые за семь дней позволила себе ничего не делать.

Дом сразу стал огромным.

Раньше он казался маленьким: две спальни, общая комната с печью, кладовая и пристроенная маменькой лечебница, где стояли шкафы с травами. Мы постоянно сталкивались в дверях, спорили, кому мешает корзина, и жаловались, что книги вытесняют посуду. Теперь между стенами появилось слишком много воздуха. Тикали часы. В остывающей печи осыпались угли. За перегородкой коза Лепёшка требовательно мекнула, напоминая, что чужое горе не освобождает от вечернего молока.

Я вытерла лицо шалью.

– Иду, – сказала я козе. – Хоть ты не притворяйся умирающей от недостатка внимания.

Лепёшка не притворялась. Она была совершенно уверена, что именно от этого и умирает.

К темноте я управилась со скотиной, закрыла курятник и принесла в дом охапку дров. Есть не хотелось, но маменька считала отказ от ужина разновидностью дурного воспитания. Я разогрела похлёбку, отрезала хлеб и заставила себя проглотить несколько ложек. За столом напротив стояла пустая чашка. Я убрала её в шкаф.

Потом достала тетрадь запасов. До зимы требовалось купить два мешка муки, соль для мяса, ламповое масло и ещё одну пару тёплых чулок. В саду созревали яблоки и сливы. Нужно было собрать корни алтея, выкопать валериану, срезать последние стебли зверобоя и перебрать сушившиеся под крышей травы. Крышу над кладовой действительно следовало залатать: после вчерашнего дождя на балке выступило тёмное пятно.

Денег в мешочке Марты хватало на самое необходимое. Если продать часть мазей и сиропов на осенней ярмарке, можно было купить шерсть и новый котелок. Старый протекал по шву, и маменька всю весну собиралась отнести его лудильщику.

Планы ложились на бумагу ровными строчками. От них становилось спокойнее. Зима больше не выглядела огромным зверем, ожидавшим за дверью. Она распадалась на мешки муки, связки лука, поленницы и часы работы.

Я как раз подсчитывала, сколько свечей можно отлить из оставшегося воска, когда во дворе залаяла Рыжка.

Не тем ленивым голосом, которым она приветствовала соседских детей. Собака захлёбывалась низким, злым лаем и рвалась на цепи.

Я замерла, прислушиваясь.

По дороге приближалась лошадь.

Сельчане ездили на низкорослых рабочих кобылках, шаг которых я научилась узнавать издалека. Сейчас копыта били размеренно и тяжело. Хороший конь, подкованный на все четыре ноги. Всадник не торопился.

Маменькино предупреждение вернулось сразу, будто она произнесла его из соседней комнаты.

Запри дверь, если снова приедет один.

Я закрыла тетрадь, сняла с полки тяжёлый железный подсвечник и только потом подошла к окну.

У калитки остановился сэр Седрик Харроу.

Он сидел на гнедом жеребце так непринуждённо, словно родился в седле и с тех пор спускался на землю лишь затем, чтобы окружающие могли лучше рассмотреть его сапоги. На нём был тёмно-зелёный охотничий камзол, светлые бриджи и высокие сапоги с серебряными шпорами. Волосы цвета спелой пшеницы лежали безупречными волнами, хотя от усадьбы до нашего дома было больше шести миль лесной дороги.

За седлом он привязал ружьё.

Один, как и предупреждала маменька.

Сэр Седрик заметил меня в окне и снял шляпу. Его улыбка была мягкой, печальной и приготовленной заранее.

Я не открыла дверь.

Он подождал, потом постучал рукоятью хлыста.

– Мисс Мур, – позвал он. – Я знаю, что вы дома. Позвольте выразить соболезнования.

– Вы уже выразили их через старосту. Благодарю.

Говорить через закрытую дверь было невежливо. Иногда невежливость отлично заменяла крепкий засов.

– Я хотел сделать это лично.

– Теперь сделали.

Несколько мгновений он молчал. Рыжка продолжала рычать, припав к земле. Сэр Седрик не любил собак, которые не признавали стоимость его камзола.

– Элиза, откройте. Не заставляйте меня вести серьёзный разговор с дубовыми досками.

– Доски умеют хранить тайны и не перебивают. Для серьёзного разговора они подходят лучше многих людей.

Раньше мои ответы его забавляли. Сегодня улыбка осталась на губах, но глаза сделались холоднее.

– Вы провели тяжёлую неделю и, вероятно, не вполне понимаете, что вас ожидает. Я пришёл помочь.

– Если хотите помочь, попросите вашего управляющего не брать пошлину с вдовы Тэлбот за выпас двух коз. Она третий месяц ходит в усадьбу.

– Я пришёл говорить не о вдове Тэлбот.

– Жаль. Ей ваша помощь нужнее.

Он надел шляпу. Медленное движение выдало раздражение сильнее резкого жеста.

– В таком случае выйдите на крыльцо. Обещаю не переступать порога без приглашения.

Обещание ничего не стоило, но из-за двери я плохо видела его руки. Ружьё оставалось у седла, на поясе висел только охотничий нож. На дороге никого не было, зато дом старосты находился слишком далеко, чтобы услышать крик.

Я поставила подсвечник возле косяка, отодвинула засов и вышла, оставив дверь приоткрытой. Рыжка натянула цепь, не сводя с гостя глаз.

Сэр Седрик окинул взглядом моё чёрное платье, неубранные волосы и покрасневшие веки. В его лице появилось выражение ласкового снисхождения.

– Вы совсем одна, – произнёс он тише.

– Ваша наблюдательность по-прежнему безупречна.

– Не прячьте страх за колкостями. В этом нет необходимости. – Он сделал шаг к крыльцу и положил ладонь на сердце. – Нора была для вас матерью. Я понимаю, какую потерю вы пережили.

– Ваша мать жива, сэр Седрик. Отец тоже. Вы не можете понимать, и я не требую этого от вас.

Он слегка поморщился, но быстро вернул лицу сочувствие.

– Именно поэтому вам нужен человек, способный принять решения, пока горе мешает мыслить здраво. Дом стоит на моей земле. До деревни далеко. В лесу появились волки, а осенью сюда приходят бродяги и дезертиры. Молодой женщине опасно оставаться без защиты.

– Двадцать лет этот дом стоял здесь без вашего участия. Не думаю, что сегодня он внезапно начнёт нуждаться в хозяине.

– Я говорю не о доме.

Он поднялся на нижнюю ступень. Я не отступила, хотя тело потребовало сделать именно это.

– Сойдите, пожалуйста.

– Элиза, довольно. – В голосе впервые прозвучала усталость человека, вынужденного объяснять очевидное несмышлёному ребёнку. – Я предлагал вам брак дважды. Тогда вы ссылались на Нору: не хотели оставлять её одну, боялись, что она не приживётся в усадьбе. Теперь этого препятствия нет.

Слова ударили точнее пощёчины.

– Препятствия?

Он понял ошибку и протянул руку, словно мог поймать уже произнесённое.

– Я неудачно выразился. Простите. Я хотел сказать, что теперь вам не о ком заботиться.

– Мне есть о ком заботиться. О себе.

– И как долго вы справитесь? До первого снега? До болезни? До ночи, когда пьяные угольщики решат, что лесная лекарка обязана быть гостеприимной? – Он приблизился ещё на ступень. – Я предлагаю имя, дом, слуг и положение. Вам больше не придётся принимать роды в грязных хижинах и получать за работу корзину яиц.

– Я не стыжусь ни своей работы, ни яиц.

– Потому что не знаете другой жизни.

– А вы не знаете этой. Однако почему-то уверены, что имеете право её презирать.

Ветер шевельнул выбившуюся прядь у меня на щеке. Сэр Седрик смотрел долго и внимательно. Его взгляд остановился на моём лице, спустился к шее, задержался на груди. Траурное платье было старым, наглухо застёгнутым и совершенно нескромным в одном отношении: оно не делало меня невидимой.

– Вы красивы, Элиза, – сказал он уже другим тоном. – Нам обоим известно, что дело не в яйцах и не в деревенских больных. Я желаю вас. Вы станете хозяйкой Харроу-холла, будете носить драгоценности моей матери и родите сыновей, которым достанутся эти земли. Что ещё женщина может потребовать от брака?

– Возможность не содрогаться, когда муж подходит к ней близко.

Его лицо изменилось.

На мгновение передо мной оказался не обходительный землевладелец, а человек, привыкший считать отказ временной неисправностью чужого рассудка. Пальцы в перчатке сжались на рукояти хлыста.

– Вы сейчас не в том состоянии, чтобы отвечать.

– Тогда странно, что вы приехали спрашивать.

– Я приехал избавить вас от необходимости выбирать.

– А я избавлю вас от необходимости ждать. Моим ответом было и остаётся «нет».

Рыжка рванулась вперёд. Цепь звякнула, сэр Седрик невольно отступил со ступени. Этот короткий испуг разозлил его окончательно.

– Привяжите собаку крепче.

– Она привязана достаточно крепко для желанных гостей.

– Вы пожалеете о своей гордости, мисс Мур.

Он говорил негромко, почти без угрозы, но у меня похолодели ладони.

– Возможно. Зато это будет моё собственное сожаление.

Сэр Седрик надел перчатку, которую до сих пор держал в руке, и медленно расправил каждый палец. Потом поклонился – безупречно, как на приёме.

– Я дам вам время опомниться.

– Не тратьте его зря.

Он повернулся и пошёл к лошади. У калитки остановился, оглядел дом, лечебную пристройку, сад и дальний край участка. В его взгляде было что-то неприятно хозяйское, будто он уже прикидывал, какие деревья вырубить и куда перенести забор.

– Нора умела убеждать вас, что этот жалкий клочок земли принадлежит вам, – бросил он через плечо. – Посмотрим, долго ли продержится её влияние.

Я не успела спросить, что он имеет в виду. Сэр Седрик вскочил в седло, развернул жеребца и уехал. Копыта долго грохотали по сухой дороге, затем звук растворился среди деревьев.

Только тогда я поняла, что всё ещё сжимаю край двери. Пальцы побелели, запястье ныло.

Рыжка тихо заскулила.

– Всё хорошо, – сказала я и присела возле неё. – Он ушёл.

Собака лизнула мою ладонь, но продолжала смотреть на дорогу.

Я тоже не сразу отвела взгляд.

* * *

После визита сэра Седрика дом уже не казался безопасным.

Я проверила ставни, задвинула засов на задней двери и перенесла топор из сарая под лавку возле печи. Ружьё маменька не держала. Она говорила, что оружие в доме чаще находит испуганную руку, чем настоящего врага. Зато у неё имелся короткий охотничий лук, оставшийся от покойного мужа. Тетива отсырела, стрелы затупились, а я последний раз стреляла в пятнадцать лет и попала в корзину с бельём.

Корзина после этого выжила. Враг мог оказаться менее покладистым.

До темноты оставалось около часа. Я решила заняться крышей: не потому, что небольшой человек с молотком был способен защитить дом от Седрика Харроу, а потому, что маменька велела проверить протечку. Исполнение её последнего распоряжения возвращало миру порядок.

На чердаке пахло пылью, яблоками и сушёными травами. Под стропилами висели связки мяты, тысячелистника, душицы и крапивы. У дальней стены стояли корзины с корнями, каждая снабжённая деревянной биркой. Я перебрала доски над кладовой, нашла щель возле дымохода и подложила под неё кусок промасленного полотна. До настоящего ремонта следовало дождаться сухого дня и позвать старостиного сына – не восьмилетнего Фина, а его старшего брата.

Спускаясь, я заметила под зимними одеялами тот самый старый сундук, о котором говорила маменька. Крышка была обита потемневшими железными полосами. Замок отсутствовал, но маменька завязала ручки кожаным ремешком и запечатала узел красным воском. В оттиске виднелась роза, окружённая шипами: печать Розвудов, моего настоящего рода.

Я коснулась воска и сразу убрала руку. Маменька просила не открывать сундук без нужды. Одинокий визит настойчивого поклонника ещё не превращался в необходимость. Сэр Седрик мог знать о доме, саде и моём положении, но настоящее имя оставалось тайной.

Во всяком случае, я хотела в это верить.

На закате небо затянуло тучами. День выдался душным, и гроза собиралась давно: ласточки летали низко, листья липы вывернулись светлой стороной, а суставы на правой руке ныли там, где я сломала два пальца в детстве. Первый гром прокатился над дальними холмами, когда я закрывала ставни лечебницы.

В шкафах стояло больше сотни банок. Маменька подписывала их крупными буквами, а я добавляла год сбора и место. Травы из болотистой низины действовали иначе, чем выросшие на сухом склоне; старые листья теряли запах, корни могли отсыреть. Порядок здесь был важнее красоты.

Я проверила ромашку, переложила в новую бумагу сушёную кору и выбросила банку заплесневевших ягод. На нижней полке обнаружила приготовленный маменькой свёрток с семенами редкой белой наперстянки. К нему была привязана записка:

Элизе. Посадить у северной стены. Не перепутать с обычной и не давать дурням.

Я перечитала дважды, потом села прямо на пол. Плакать второй раз за день было непрактично. От слёз болела голова, опухали веки и хотелось пить. Я знала всё это, но тело, очевидно, не интересовалось доводами.

Гроза подошла ближе. Ветер ударил в ставню, по крыше застучали первые крупные капли. Я прижала записку к груди и просидела так, пока в лечебнице не стало темно.

В дом вернулась под ливнем. Расстояние между дверями составляло всего семь шагов, но платье успело намокнуть на плечах, волосы прилипли к вискам. Рыжка спряталась в будку и отказалась выходить даже за коркой хлеба.

– Правильно, – сказала я, отвязывая её и ведя в дом. – Сегодня можешь считать себя комнатной собакой.

Она отряхнулась посреди пола, щедро окропив водой стол, лавку и мою юбку.

– Благодарность бывает разной. Твоя особенно влажная.

Я заперла дверь, подбросила дров в печь и переоделась в сухое платье. Ветер выл в дымоходе. Вода стекала по стёклам сплошными дорожками, за которыми сад исчез. Гром сотрясал посуду на полках.

Ужинать снова пришлось одной. На этот раз я поставила перед собой только одну чашку, но от этого пустое место напротив сделалось ещё заметнее. Я взяла маменькин лечебник и попыталась читать главу о лихорадках. На полях сохранились её пометки, иногда полезные, иногда сердитые.

Возле особенно длинного описания кровопускания она написала: «Если больной до этого был жив, после такого лечения может передумать».

Я рассмеялась и сразу закрыла рот ладонью. Смех прозвучал в пустом доме почти неприлично, зато тишина после него уже не была такой тяжёлой.

Около полуночи гроза начала уходить к северу. Промежутки между вспышкой и громом становились длиннее. Дождь всё ещё шумел, зато ветер стих. Я уложила на угли два полена, проверила засов и легла, положив топор возле кровати.

Сон не приходил.

Я думала о маменьке, о зиме и о сэре Седрике. Его последние слова цеплялись за память: «Этот жалкий клочок земли принадлежит вам». Дом был записан на Нору Мур, а после её смерти должен был перейти мне по завещанию. Бумагу составлял старый писарь в присутствии старосты. Сэр Седрик не мог просто отнять землю.

Но он мог усложнить жизнь пошлинами, запретить собирать хворост в своём лесу, закрыть дорогу к ручью или обвинить меня в незаконном врачевании. Закон охотно защищал женщину, пока рядом находился мужчина, способный потребовать его исполнения.

Мне придётся поговорить со старостой. Потом съездить к писарю. Возможно, отправить копию завещания в городскую канцелярию. Всё это стоило денег и времени, но являлось решаемым.

Я почти убедила себя, что могу заснуть, когда Рыжка подняла голову. Собака лежала у печи. Сначала она лишь насторожила уши, потом тихо зарычала. Я села и взялась за рукоять топора. Во дворе что-то скреблось. Не у двери. Дальше, возле стены. Звук оборвался. Через несколько мгновений раздался снова: тяжёлый, неровный, будто кто-то провёл по доскам камнем. Рыжка вскочила. Шерсть на загривке поднялась, из груди вырвался хриплый лай.

– Тихо.

Собака не послушалась.

Я спустила ноги на пол, надела башмаки и набросила шаль. Свечу зажигать не стала: человек снаружи увидел бы свет, а мои глаза уже привыкли к темноте. Очередная молния осветила комнату белым всполохом.

За окном мелькнула высокая человеческая тень. Я крепче сжала топор, уверенная, что сэр Седрик вернулся.

Мысль появилась мгновенно и показалась настолько очевидной, что я почти произнесла его имя. Но лошадей не было слышно. Ни копыт, ни звона упряжи. Только дождь и тяжёлое дыхание за стеной.

Кто-то ударился о дверь.

Не постучал – именно ударился всем телом. Доски содрогнулись, засов жалобно скрипнул. Рыжка бросилась вперёд, я едва успела схватить её за ошейник. Снаружи послышался низкий мужской стон.

– Кто там? – спросила я, стараясь говорить громко.

Ответа не было. Только сиплое дыхание. Я ждала, считая удары сердца. Если это уловка, человек за дверью рассчитывал на моё любопытство или жалость. Маменька посоветовала бы не открывать. Потом сама взяла бы нож и открыла, потому что не умела оставлять раненых под дождём.

– Назовите себя, – потребовала я. – Иначе дверь останется закрытой.

С той стороны что-то глухо упало на крыльцо. Рыжка перестала лаять и заскулила. Я подождала ещё немного, затем зажгла фонарь и поставила его на пол так, чтобы свет не падал прямо в окно. Топор оставила в правой руке. Левой медленно отодвинула засов.

Дверь сразу подалась внутрь под чужой тяжестью. На пороге лежал мужчина. Он успел упереться ладонью в доски, словно до последнего пытался подняться, но сил не осталось. Мокрые каштановые волосы прилипли к лицу, плащ был разорван от плеча до пояса. На тёмной ткани блестела кровь – слишком много крови, чтобы принять её за воду или грязь.

Я невольно отступила.

Мужчина качнулся и рухнул на бок. Фонарь осветил глубокие борозды на спине и плече. Три параллельные раны, края разорваны, рубашка пропитана тёмным. Так не бил ни нож, ни меч.

Следы очень больших когтей.

– Господи…

Он открыл глаза.

Даже в слабом свете я увидела их цвет – холодный, пронзительно-голубой. Взгляд был мутным от боли, но не беспомощным. Незнакомец мгновенно заметил топор, дверь за моей спиной и собаку. Оценил всё прежде, чем снова посмотрел на меня.

– Заприте, – выдохнул он.

– Сначала я должна затянуть вас в дом.

Его пальцы сомкнулись на моём запястье. Хватка оказалась неожиданно сильной для человека, который едва дышал.

– Дверь… заприте. Они могут идти следом.

– Кто – они?

Мужчина попытался ответить, но вместо слов вырвался хрип. Глаза закрылись, рука соскользнула с моего запястья и тяжело упала на доски.

Я посмотрела в тёмный двор. Дождь серебрился в свете фонаря, ветви яблонь раскачивались, у открытой калитки чернела дорога. Никого. Это не означало, что там действительно никого нет.

Я втянула незнакомца за плечи через порог. Он был высоким и таким тяжёлым, что первые две попытки закончились лишь болью в спине и неприличными словами, которых маменька предпочла бы не слышать. Пришлось перевернуть его, подложить под плечи старое одеяло и тянуть за край. Каблуки оставляли на полу грязные полосы, кровь капала на доски.

Рыжка металась рядом, нюхала его руки и тревожно поскуливала. Наконец ноги мужчины оказались внутри. Я захлопнула дверь, опустила засов и придвинула к ней тяжёлую скамью.

Только после этого позволила себе посмотреть на человека, которого впустила в дом. Он был без сознания. Молодой, не старше тридцати, широкоплечий, с резкими правильными чертами лица. Даже бледность и грязь не скрывали той редкой мужской красоты, которую обычно изображали на героических гравюрах, старательно убирая всё человеческое. У этого героя имелись щетина, разбитая губа, шрам возле левой брови и кровь в волосах.

Ещё у него была дорогая одежда: плотное сукно плаща, тонкое полотно рубашки, сапоги из мягкой кожи. На одном пальце виднелось светлое кольцо без камня. Перчаток не было, но ладони покрывали мозоли, характерные не для землепашца, а для всадника и фехтовальщика. Не бродяга и вряд ли обычный охотник.

Я опустилась рядом и прижала пальцы к его шее. Пульс бился часто, с перебоями. Кожа была холодной, но под ней уже разгорался жар. Кровь продолжала сочиться из раны. На размышления времени не осталось.

– Что ж, господин неизвестно-кто, – пробормотала я, отбрасывая шаль и закатывая рукава. – Если вы намеревались умереть, следовало выбрать другое крыльцо. Здесь и без вас сегодня было достаточно похорон.

Он не ответил. Я вытащила из-под лавки топор, положила его рядом с дверью и побежала за аптечным ящиком маменьки. Дом больше не был пустым, но новый жилец мог не дожить до рассвета.