Текст книги "Сердце проклятого принца (СИ)"

Автор книги: Кристин Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

– Ничего опасного, – сообщила я. – Тепло, питьё и покой.

Рейнар присел перед ребёнком.

– Слышала? Будешь пить всё, что даст госпожа Мур.

Мэй посмотрела на ложку горького настоя и недоверчиво спросила:

– Вы тоже пьёте?

– Когда она заставляет.

– А плачете?

– Только если особенно горько.

Девочка улыбнулась. Рейнар поднялся и встретился со мной взглядом. Я снова увидела человека, которого могла бы полюбить. Именно поэтому его вечерняя жестокость задела сильнее.

За ужином собрались только мы трое. В прежние дни стол ломился бы от оленины, жирных пирогов и сливочных подлив, но теперь госпожа Тарлоу позволяла мне составлять меню вместе с ней. Я всё ещё не распоряжалась кухней – Бесс скорее дала бы отрубить себе правую руку, чем уступила кому-нибудь собственные ключи, – однако каждый вечер мы обсуждали продукты, людей за столом и погоду. Пища должна была насыщать, а не испытывать человеческий желудок на прочность.

В тот день начали с прозрачного куриного бульона с тонкой домашней лапшой, петрушкой и каплей хереса. Затем подали озёрную форель, запечённую с щавелем, луком-пореем и лимонной цедрой, а к ней – морковь в медовой глазури и молодую репу с тимьяном. Для Рейнара, вернувшегося после объезда промокшим и замёрзшим, Бесс всё-таки приготовила несколько ломтей холодного ростбифа. Я не возражала. Здравый смысл заключался не в том, чтобы объявить мясо врагом человечества, а в том, чтобы не прятать под ним всю тарелку.

Сесилия осмотрела первое блюдо так внимательно, словно на дне тарелки могло находиться непристойное предложение. На ней было закрытое тёмно-красное платье, простое лишь на первый взгляд. Мягкая ткань облегала грудь и талию, узкие рукава подчёркивали белизну рук, а единственная рубиновая подвеска лежала в ложбинке у основания шеи. Волосы она собрала высоко, оставив один золотистый локон на обнажённом плече.

– Как изящно, – протянула она, коснувшись ложкой почти прозрачного бульона. – Скоро в Эшворте придётся звонить в колокол, чтобы напоминать мужчинам: ужин уже подан, просто его не сразу видно.

– Если вы останетесь голодны, госпожа Тарлоу велела принести ростбиф, – ответила я, разворачивая салфетку. – Хотя после вчерашнего пирога это потребует от вас настоящего мужества.

Сесилия улыбнулась. Мои слова её не задели – напротив, будто доставили удовольствие. Она любила поединки, в которых могла выглядеть любезной, пока противница первой не повысит голос.

– Не беспокойтесь обо мне, госпожа Мур. Я привыкла получать необходимое, даже если для этого приходится просить отдельно. – Она повернула голову к Рейнару и добавила уже мягче: – Ты ведь помнишь мои вкусы, дорогой?

Рейнар, до этого читавший записку, принесённую лакеем, поднял глаза. Его взгляд скользнул по красному платью, задержался на рубине и вернулся к лицу Сесилии.

– Некоторые из них невозможно забыть, – произнёс он с ленивой учтивостью.

– Это потому, что я умею быть настойчивой.

– Это потому, что о своих желаниях вы сообщаете всему дому.

Сесилия негромко рассмеялась и отпила из его бокала, хотя её собственный стоял рядом. Рейнар не остановил. Только проследил за краем стекла, которого коснулись её губы, а потом посмотрел на меня.

Вот, значит, как.

Его внимание было слишком явным, чтобы счесть случайностью. Он ждал, стану ли я наблюдать за Сесилией, отвернусь ли, покраснею, скажу ли что-нибудь резкое. Очередное испытание. Словно моё сердце представляло собой запертый дорожный сундук, а Рейнар перебирал ключи, надеясь выяснить, что именно я там прячу.

Я попросила лакея передать соль.

За время первого и второго блюда Сесилия успела трижды прикоснуться к Рейнару. Сначала сняла невидимую нитку с его рукава. Затем положила пальцы ему на запястье, спрашивая о поездке. В третий раз поправила складку шейного платка, хотя с моего места было прекрасно видно: поправлять там нечего.

Она действовала неторопливо и уверенно, пользуясь правами, которые не требовалось объяснять вслух. Рейнар не поощрял её открыто, но и не отстранялся. Иногда отвечал на прикосновения короткой улыбкой, иногда накрывал её руку ладонью, а затем снова обращался ко мне с вопросом, не имеющим никакого отношения к разговору.

– Вы всегда ели так мало? – спросил он, когда я оставила половину форели.

– Сегодня в лазарете у кухонной служанки начались преждевременные схватки. Мы остановили их, но несколько часов я не знала, выживет ли ребёнок. После такого аппетит обычно не улучшается.

Рейнар сразу перестал улыбаться.

– Почему мне не сообщили?

– Потому что к вечеру опасность миновала. Ей нужны тишина, покой и отсутствие перепуганных мужчин возле постели.

– Я мог прислать врача.

– Врач был бы полезен, если бы жил ближе двух часов пути. Сегодня мы справились сами.

В его лице проступило знакомое беспокойство – настоящее, не предназначенное ни для меня, ни для Сесилии. Рейнар отложил нож и спросил имя девушки, велел передать её семье деньги на время, пока она не сможет работать, а госпоже Марш – найти женщину, которая заменит её на кухне.

Я ответила и снова увидела того человека, который ночью знал имя больного ребёнка, платил вдовам егерей и проверял караулы. Именно существование этого человека делало остальные поступки Рейнара не только неприятными, но и необъяснимыми.

– Как трогательно, – заметила Сесилия, обведя пальцем край бокала. – Элизе достаточно упомянуть незнакомую служанку, и ты уже готов содержать всё её семейство. Мне для подобной щедрости обычно приходится раздеваться.

Лакей, менявший тарелки, едва не выронил приборы. Я замерла, не уверенная, что расслышала верно. Сесилия же улыбалась спокойно, будто сказала нечто совершенно светское.

– Сесилия, – предостерегающе произнёс Рейнар.

– Что? Мы здесь одни. Гидеон всё равно знает о тебе больше, чем духовник, а слуги давно научились глохнуть возле хозяйского стола. – Она лениво повела обнажённым плечом и посмотрела на меня. – Госпожа Мур взрослая женщина. Благодаря своим лечебным занятиям она наверняка понимает, что у мужчин бывают разные потребности. Не все из них можно удовлетворить бульоном.

– Достаточно, – сказал он уже жёстче.

Сесилия склонила голову. В её глазах блеснуло удовлетворение: она заставила его одёрнуть себя ради меня и теперь знала, что задела не только меня.

Десерт внёс сам старший лакей. На белых тарелках лежали половинки груш, томлённых в красном вине с корицей и полоской апельсиновой кожуры. Сердцевины мы наполнили нежным миндальным кремом, сверху добавили несколько поджаренных лепестков и по ложке уваренного винного сиропа. Гвоздику я велела положить одну на весь сотейник и вынуть ещё до того, как опустят фрукты: её запах должен был оставаться в тепле блюда, а не забивать вкус спелой груши.

Рейнар попробовал первым. Я невольно следила, как он разламывает фрукт ребром ложки, соединяет кусочек с миндальным кремом и подносит ко рту. Это было глупо. Я знала рецепт и сама пробовала сироп на кухне, но почему-то именно его молчание должно было решить, удался ли десерт.

– Ну? – спросила Сесилия прежде меня. – Нашей новой распорядительнице удалось накормить тебя без ущерба для здоровья?

– Удалось, – ответил Рейнар. Он посмотрел на меня поверх свечей. – Груша сохранила вкус, вино не стало приторным, а миндаль смягчает кислоту. Такого заключения достаточно, госпожа Мур, или требуется ещё присягнуть перед поваренной книгой?

– Достаточно не требовать вторую порцию из одной лишь вежливости.

– Это вы сейчас запретили мне добавку?

– Предупредила, что Бесс заметит притворство и сочтёт его личным оскорблением.

– Тогда придётся рискнуть.

Он подал знак лакею оставить блюдо. На его лице мелькнула та самая редкая улыбка, которую мне всё труднее было считать простой любезностью. На одно короткое мгновение за столом не осталось ни испытаний, ни Сесилии, ни накопившихся обид – только мужчина, которому понравилось приготовленное мною блюдо, и моё совершенно неразумное удовольствие от этого.

Сесилия увидела перемену раньше, чем я успела опустить глаза.

– Какая домашняя идиллия, – произнесла она тихо. – Элиза выбирает для тебя еду, заботится о слугах, получает ключи от семейных комнат. Ещё немного – и нам всем придётся спрашивать у неё разрешения, прежде чем приблизиться к хозяину Эшворта.

– Не преувеличивайте, – отозвалась я. – Для вас пока не существует ни запертых дверей, ни необходимости спрашивать разрешения.

Слова вырвались прежде, чем я успела остановиться. В столовой стало тихо. Рейнар медленно поставил бокал. Сесилия же не смутилась. Напротив, её лицо озарилось почти искренним удовольствием женщины, наконец услышавшей признание, которого добивалась весь вечер.

– Значит, вы всё-таки заметили, – протянула она.

Я могла отступить, сослаться на комнаты южного крыла или на свободу передвижения по замку. Но оправдание прозвучало бы жалко.

– В Эшворте трудно не замечать людей, которые прилагают столько усилий, чтобы их увидели.

Голубые глаза Сесилии сузились. Она отложила салфетку, поднялась и обошла стол. Её юбки прошелестели по ковру, распространяя знакомый запах розового масла. Остановившись возле кресла Рейнара, она положила одну руку ему на плечо, другую – на щёку.

– В таком случае не стану разочаровывать нашу внимательную гостью, – сказала она ласково.

Рейнар успел нахмуриться, но не отстранился. Возможно, он решил, что Сесилия ограничится очередным прикосновением. Возможно, прекрасно понял её намерение и всё равно захотел увидеть, что сделаю я.

Она наклонилась и поцеловала его в губы.

Не легко, не по-дружески и не так, как целуют мужчину на прощание. Сесилия поцеловала его медленно, с привычной уверенностью женщины, знающей вкус этих губ и не сомневающейся в своём праве. Её пальцы скользнули в тёмные волосы у его виска. При этом глаза она не закрыла. Смотрела прямо на меня.

Ладонь Рейнара легла ей на талию почти машинально. На одно долгое, мучительное мгновение он ответил – или просто не остановил её, что для меня было одним и тем же. Потом их губы разомкнулись. Рейнар убрал руку и отстранил Сесилию, но слишком поздно: желаемый ответ она уже получила.

Боль оказалась не острой, а горячей и вязкой. Она разлилась под рёбрами, поднялась к горлу, заставила пальцы сильнее сжать ложку. Я не отвела взгляда. Не собиралась доставлять Сесилии удовольствие своим бегством и Рейнару – доказательство, которого он так настойчиво добивался.

Я отрезала ещё один кусочек груши, попробовала и спокойно положила ложку.

– Бесс будет довольна, – сказала я. – В этот раз гвоздики ровно столько, сколько нужно.

Сесилия тихо рассмеялась. Рейнар смотрел на меня потемневшими глазами. Теперь в них не было торжества – только мгновенное, слишком позднее понимание того, что игра перестала быть безобидной.

– Не будь несправедлив, дорогой, – обратилась Сесилия к нему, всё ещё стоя возле кресла. – Госпожа Мур прекрасно выдержала испытание. Не разбила тарелку, не расплакалась и даже не испортила десерт ревностью. Можешь наконец признать, что она не гонится за твоими деньгами и не собирается вешаться тебе на шею.

– Вы переходите границу, – произнёс Рейнар холодно.

– Мы оба её перешли. Я хотя бы не притворяюсь, будто сделала это случайно.

Она сняла ладонь с его плеча и разгладила алую салфетку тонкими пальцами. На губах сохранилась улыбка, но взгляд стал жёстким.

– Сегодня твоя беседа напоминала допрос, а весь последний месяц – дешёвую проверку. Ты мучаешь одну женщину, чтобы убедиться в равнодушии другой, и оскорбляешь обеих. Я предпочитаю мужчин, которым хватает смелости признать собственное желание прежде, чем оно сделает их жестокими. Доброй ночи, Рейнар.

Она посмотрела на меня – уже без торжества, почти с насмешливым уважением – и вышла. Запах розового масла остался после неё, смешавшись с вином, корицей и остывающими грушами.

Я тоже положила салфетку рядом с тарелкой.

– Останьтесь, – сказал Рейнар.

– Зачем?

– Хочу поговорить.

– Вы весь вечер говорили.

– И вы, как всегда, нашли причину обидеться.

Я медленно подняла глаза.

Он сидел напротив в свете свечей, красивый до несправедливости. Белая рубашка подчёркивала смуглую кожу, тёмный сюртук – ширину плеч, голубые глаза казались ярче на фоне усталого лица. Он знал силу собственной внешности и привык, что женщины прощают колкости ради одного тёплого взгляда.

– Я не обиделась на грушу, – сказала я.

– Тогда на что? На Сесилию? Сапфиры? Деревянные башмаки?

– На то, что вы считаете меня настолько глупой.

Рейнар откинулся в кресле.

– Объясните.

– Вы проверяете, заинтересуют ли меня деньги. Демонстрируете драгоценности и положение. При мне ласкаете Сесилию, а потом наблюдаете, стану ли ревновать. Смеётесь над моей прежней жизнью, чтобы увидеть, стыжусь ли её. Я не знаю, чего именно вы хотите доказать, но ваши испытания слишком заметны.

Он не пошевелился. Только взгляд стал холоднее.

– Вы высокого мнения о собственной важности.

– Нет. Именно поэтому сначала решила, что вы просто невоспитанны.

Удар достиг цели. На скулах Рейнара проступили желваки.

– И к какому выводу пришли теперь?

Я встала. Сердце билось тяжело, но голос оставался ровным.

– К тому, что красивое лицо не исправляет дурного характера.

В столовой стало тихо. Даже огонь в камине будто перестал трещать.

Рейнар смотрел на меня без привычной улыбки. Возможно, прежде женщины называли его жестоким в надежде получить извинение, капризным – чтобы услышать комплимент, холодным – желая растопить. Я не хотела от него ничего.

– Сегодня ночью вы знали имя больного ребёнка, – продолжила я. – Вы содержите семьи погибших и проверяете лекарства для слуг. В вас есть доброта, Рейнар. Поэтому особенно отвратительно, когда вы сами решаете вести себя хуже, чем способны.

Он побледнел. Я присела в реверансе.

– Благодарю за ужин.

– Элиза.

Впервые моё имя в его голосе прозвучало не приказом и не насмешкой. Скорее просьбой задержаться.

Я остановилась у двери, но не обернулась.

– Что?

Ответа не было. Он мог извиниться. Объяснить, чего боялся и зачем пытался найти во мне корысть. Мог хотя бы признать очевидное. Но Рейнар молчал. Я вышла.

Только в своих комнатах поняла, что руки дрожат. Сказать правду оказалось страшнее, чем спорить. Теперь он мог велеть мне покинуть Эшворт, закрыть библиотеку и лазарет, отправить обратно в лесной дом под охрану. Всё здесь зависело от его решения.

И всё же я не жалела. Если человек надеется, что рядом будут видеть не только его лицо и богатство, однажды ему придётся позволить увидеть себя целиком – не только щедрость и мужество, но также тщеславие, страх и намеренную жестокость. Иначе любят не душу. Только красивую ложь о ней.

Глава 9. Доктор Мерсер

Глава 9. Доктор Мерсер

После нашего разговора Рейнар не велел мне покинуть Эшворт. Он вообще ничего не велел. На следующее утро за завтраком его место осталось пустым. Гидеон сообщил, что молодой господин уехал осматривать дальние земли и вернётся к вечеру. Сесилия пила шоколад, читала письмо и ни разу не упомянула вчерашний ужин. Только, когда лакей унёс нетронутую чашку Рейнара, она посмотрела на меня поверх листа.

– Значит, вы всё-таки сказали ему правду, – произнесла она, складывая письмо по сгибам. Голос звучал лениво, но взгляд внимательно следил за моим лицом.

– О чём?

– О характере. После правды Рейнар всегда садится на коня и пытается ускакать от неё быстрее. Не беспокойтесь: к вечеру вернётся, замёрзший, голодный и убеждённый, что наказал своим отсутствием весь дом.

– Иногда человеку полезно проветриться.

– А иногда – упасть в канаву.

Сесилия улыбнулась поверх чашки. Её слова выглядели насмешкой над Рейнаром, однако напоминали мне, насколько хорошо она знает его привычки. Больше к вчерашнему разговору она не возвращалась: умная женщина не давит на больное место постоянно – ей достаточно убедиться, что оно существует.

Я провела утро в лазарете. У Неда появился аппетит, Мэй перестала кашлять, а старый егерь Маттиас потребовал вернуть ему сапог, потому что «нога без дела портится». Сестра Агнес пригрозила прибить сапог к стене, если он ещё раз попытается встать. Маттиас заявил, что при покойной хозяйке больных уважали больше. Агнес напомнила, что покойная хозяйка однажды привязала его к кровати.

Спор закончился тем, что он выпил лекарство.

К полудню во двор въехал лёгкий закрытый экипаж. На дверце был нарисован золотой жезл, обвитый змеёй. Сестра Агнес выглянула в окно и поджала губы.

– Доктор, – сказала она таким тоном, каким другие сообщают о начале дождя во время жатвы.

– Разве сегодня вторник?

– Четверг. Его вызвала леди Вейн. Полагает, что человек после медведя должен быть осмотрен врачом, а не деревенской девушкой с иглой.

В словах звучало не её мнение. Я всё же почувствовала укол.

– Она права. Осмотр не повредит.

– Молодому господину повредит. Он не любит, когда ему говорят раздеться по распоряжению.

– Мне это известно.

Сестра Агнес посмотрела на меня внимательнее, но расспрашивать не стала.

Доктор вошёл через несколько минут. Он оказался моложе, чем я ожидала, – не старше тридцати. Среднего роста, стройный, с русыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и спокойными серо-зелёными глазами. Тёмный сюртук сидел безупречно, но не выглядел новым. В руке он держал кожаный саквояж, на пальцах не было колец.

– Сестра Агнес, – произнёс он, снимая перчатки. – Вижу, вы по-прежнему встречаете меня с радостью.

– Радость мешает работе, доктор Мерсер.

– Поэтому вы никогда ей не поддаётесь.

Он улыбнулся. Агнес не улыбнулась, однако взяла у него плащ, что, вероятно, заменяло приветствие.

Доктор заметил меня возле кровати Неда и остановился.

– А это, должно быть, госпожа Мур.

Я выпрямилась.

– Мы знакомы?

– Пока нет. Но в Эшворте последние два дня говорят только о женщине, которая зашила молодого господина после встречи с медведем, отказалась от фамильных сапфиров и за одно утро перестроила работу лазарета.

– Я ничего не перестраивала.

– Сестра Агнес позволила переставить банки. Это почти переворот.

В глазах его мелькнуло веселье. Я посмотрела на Агнес. Та невозмутимо расправляла плащ врача.

– Джулиан Мерсер, – представился он, поклонившись. – Окружной врач Харроуфилда и нескольких соседних поместий.

Название владений Седрика заставило меня насторожиться.

– Вы служите сэру Харроу?

– Обслуживаю его дом, когда вызывают. Служу я больным, хотя некоторые из них считают иначе.

Ответ был лёгким и разумным. Доктор не мог отвечать за характер каждого землевладельца в округе.

– Вы приехали осмотреть Рейнара?

– Молодого господина, – мягко поправил он, затем словно заметил собственную оговорку. – Простите. Если он разрешает вам называть себя по имени, я не должен вмешиваться.

Меня удивило не замечание, а то, как внимательно доктор следил за моей реакцией.

– В лесном доме титулы были неудобны, – сказала я.

– Понимаю.

Но по его лицу нельзя было определить, что именно он понял.

Мы поднялись в кабинет. Рейнар уже вернулся с объезда и стоял у окна в дорожном сюртуке. Сапоги были забрызганы грязью, волосы растрепал ветер. Увидев доктора, он посмотрел на Сесилию, сидевшую у камина.

– Вы всё-таки вызвали его.

– Разумеется, – ответила она. – От вашей благодарности я устала ещё семь лет назад.

– А я надеялся, что она только крепнет.

Сесилия поднялась, поцеловала его в щёку и направилась к двери.

– Раздевайтесь и не спорьте. Госпожа Мур проследит, – распорядилась Сесилия с улыбкой, а проходя мимо меня, негромко добавила: – У вас уже имеется опыт.

Она не остановилась и не дала мне ответить. Рейнар услышал последние слова: его взгляд резко переместился с закрывшейся двери на моё лицо. На мгновение в нём вспыхнуло что-то тёплое и слишком личное, но присутствие доктора вернуло ему холодность.

– Начинайте, пока я не решил снова уехать.

Джулиан открыл саквояж.

– Сначала расскажите, что произошло.

– Медведь.

– Это я уже знаю.

– Тогда мы прекрасно продвигаемся.

Доктор не поддался на провокацию. Он попросил снять сюртук и рубашку, осмотрел спину, рёбра и старые шрамы. При виде трёх розовых полос его пальцы замерли.

– Когда это случилось?

Рейнар назвал дату.

– Невозможно.

– Однако перед вами.

Джулиан наклонился ближе и осторожно провёл пальцем вдоль верхней раны.

– Швы уже сняты?

– На шестой день, – ответила я.

Он резко посмотрел на меня.

– На шестой?

– Края стянулись, нити начали врезаться в кожу. Я оставила только два шва в нижней ране, но сняла их позже.

– Был жар?

– Трое суток. Сильная кровопотеря, бред. Раны промывала кипячёной водой с солью, использовала чистое полотно, ивовую кору от жара. Первые сутки давала только воду и лёгкий отвар, затем бульон.

– Нагноение?

– Нет.

– Запах, потемнение краёв, судороги?

– Тоже нет.

Доктор продолжал задавать вопросы. Большинство были обычными, но некоторые касались не лечения, а самого нападения. Сколько было загонщиков? Видела ли я следы собак? Оставались ли в ранах металлические частицы? Не менялся ли цвет глаз больного во время жара? Не проявлялась ли необычная агрессия при пробуждении?

Последний вопрос заставил Рейнара поднять голову.

– Почему вас интересуют мои глаза и настроение?

Джулиан не смутился.

– Сильная лихорадка вызывает помутнение сознания. Кроме того, после нападения зверя больные нередко испытывают приступы ярости и страх воды. Я исключаю бешенство.

– Медведь не кусал меня.

– Слюна могла попасть в рану.

Объяснение было медицински возможным. И всё же доктор смотрел на Рейнара не как на больного, а как на редкое явление, которое давно хотел изучить.

– Что вы нашли на месте охоты? – спросил Джулиан, пальпируя рёбра.

– Это относится к осмотру?

– Если медведя травили, в его когтях могли остаться вещества, влияющие на заживление.

– Медведь был ранен копьями.

– Только копьями?

Рейнар повернул голову. В комнате стало тихо.

– Вы знаете другой способ загонять зверя?

– Я врач, а не егерь. Просто рассматриваю возможности.

Джулиан улыбнулся, но его рука на мгновение сжала край саквояжа.

Я запомнила этот жест.

Осмотр завершился быстро. Доктор объявил, что раны зажили, рёбра целы, а телосложение пациента «необычайно благоприятствует восстановлению». Последнее прозвучало почти насмешкой над здравым смыслом.

Рейнар надел рубашку.

– Значит, я здоров.

– Здоровее, чем должны быть.

– Это жалоба?

– Профессиональная зависть.

Доктор закрыл саквояж, затем повернулся ко мне.

– Ваше лечение было разумным. Особенно отказ от кровопускания при такой потере крови.

– Маменька считала, что нельзя отнимать у тела то, чего ему и без того не хватает.

– Ваша маменька опережала половину Королевской коллегии.

Похвала согрела меня сильнее, чем следовало. Не потому, что принадлежала мужчине, а потому, что он понял смысл маменькиных решений.

– У вас сохранились её записи? – спросил Джулиан.

– Да.

– Я хотел бы посмотреть. Если позволите.

– Не все.

Он слегка поклонился.

– Разумеется. Только те, которыми вы готовы поделиться.

Рейнар застегнул манжету слишком резким движением.

– Осмотр закончен, доктор?

– Полностью.

– Тогда Гидеон проводит вас.

– Я хотел заглянуть в лазарет.

– Сестра Агнес знает дорогу.

Джулиан посмотрел на него с лёгким удивлением. Я тоже. Ещё утром Рейнар позволял доктору распоряжаться осмотром. Теперь явно хотел убрать его из комнаты.

– Я провожу, – сказала я. – Мне всё равно нужно вернуться к больным.

– У вас был долгий день, – возразил Рейнар.

– Поэтому я сама решу, когда отдыхать.

Его взгляд встретился с моим. В нём мелькнула вчерашняя обида, но спорить он не стал.

– Как пожелаете.

По дороге Джулиан расспрашивал о Норе, Уиткомбе и моей работе. Не снисходительно, как столичный врач, удивлённый грамотной деревенской женщиной, а с настоящим интересом. Когда я рассказывала о чистых руках при родах, он не перебивал. Когда упомянула лечебник о родильной горячке, сразу назвал автора и спорную статью, из-за которой того высмеивали коллеги.

– Я читал её, – сказал доктор. – И заставляю помощника мыть инструменты после каждого больного. За это меня считают одержимым чистотой.

– Лучше одержимость чистотой, чем заражённая рана.

– Наконец-то человек, который меня понимает.

Разговаривать с ним было легко.

Рядом с Рейнаром каждое слово превращалось в поединок. Он заставлял меня защищать мысли, чувства и даже право не носить сапфиры. Джулиан слушал. Если не соглашался, объяснял почему. В его присутствии не приходилось угадывать, где скрыта проверка.

В лазарете он осмотрел Неда и похвалил выбранную повязку. Сестре Агнес выписал новое средство для Маттиаса, со мной обсудил дозировку. Перед отъездом задержался у грядок лекарственного сада.

– Здесь не хватает наперстянки, – заметил он.

– Она плохо переносит сырую почву.

– У меня есть семена сорта из южных земель. Более стойкого. Привезу в следующий раз.

– Вы часто приезжаете в Эшворт?

– По вторникам и пятницам. Теперь, вероятно, чаще.

Он улыбнулся. Смысл был достаточно ясен, но не настолько прям, чтобы требовать ответа. Я попрощалась и вернулась к работе. Рейнар стоял у окна второго этажа. Я заметила его случайно, подняв голову. Он смотрел, как доктор садится в экипаж. Когда наши взгляды встретились, отошёл от окна. На следующий день Джулиан прислал книгу. Это было новое издание руководства по хирургии с подробными рисунками инструментов и способов наложения швов. Между страницами лежала записка:

«Госпоже Мур – в благодарность за разговор, который впервые за долгое время не заставил меня защищать здравый смысл. Дж. М.»

Подарок стоил дорого, но не был украшением. Он предназначался не моему отражению в зеркале, а уму. Я приняла. В пятницу доктор приехал с обещанными семенами. Вместе с ними привёз небольшой хирургический набор: два скальпеля, пинцет, ножницы, иглы и шёлковую нить. Инструменты лежали в кожаном футляре, каждое гнездо было подписано.

– Это слишком дорого, – сказала я.

– Набор принадлежал моему помощнику. Он уехал в столицу и оставил половину вещей. Мне они не нужны.

– Вы плохо лжёте.

– Значит, мне следует брать уроки у вашего молодого господина.

Я не улыбнулась. Джулиан сразу посерьёзнел.

– Простите. Я не хотел задеть.

– Вы не знаете, что может меня задеть.

– Тогда буду осторожнее.

Он не стал требовать прощения. Просто открыл футляр и показал, как устроены замки. Мы спорили о форме игл, пока сестра Агнес не велела либо начать работать, либо уйти из её кладовой.

Джулиан остался до обеда. После лазарета мы прошли по саду. Он рассказывал о медицинской школе, преподавателе анатомии и первой операции, во время которой уронил инструмент на ногу хирургу. Я смеялась. Рядом с ним было спокойно – как рядом с ясным днём, когда не ждёшь ни грозы, ни внезапного ветра.

Только сердце оставалось спокойным тоже. Когда Джулиан наклонялся ближе, чтобы показать форму листа, я не забывала слова. Его рука на моём локте не вызывала жара. Улыбка была приятной, но не преследовала меня ночью. Это казалось несправедливым. Передо мной находился образованный, внимательный мужчина, открыто восхищавшийся моими знаниями. Именно такого человека следовало желать. Но желание не знало слова «следовало».

Рейнар появился возле оранжереи, когда мы пересаживали наперстянку. Он был в верховой одежде, в руке держал перчатки. За ним шёл конюх с двумя осёдланными лошадьми.

– Доктор Мерсер, – произнёс Рейнар. – Не знал, что лечение ожогов требует садовых работ.

Джулиан выпрямился.

– Я привёз госпоже Мур семена.

– У Эшворта одна из лучших оранжерей в графстве.

– Но этого сорта не было.

– Теперь есть. Как предусмотрительно.

Тон оставался вежливым, но каждое слово имело острый край.

– Вы хотели что-то сказать мне? – спросила я.

Рейнар перевёл взгляд на мои руки. Они были в земле, рукав закатан, возле локтя темнело пятно.

– Сестра Агнес ищет вас.

– Она знает, где я.

– Значит, уже нашла.

– Тогда зачем пришли?

Он замолчал. Джулиан отвёл глаза к рассаде, скрывая улыбку.

– Хотел узнать, понадобится ли что-нибудь из города, – сказал Рейнар наконец.

– Доктор уже привёз всё необходимое.

Это было правдой, но прозвучало хуже, чем я намеревалась. Лицо Рейнара стало холоднее.

– Разумеется.

Он надел перчатки и ушёл, не попрощавшись.

– Кажется, я ему не нравлюсь, – заметил Джулиан.

– Рейнару многие не нравятся.

– Вам тоже?

Я посмотрела на тёмную фигуру, удалявшуюся к конюшне.

– Иногда.

Доктор не стал уточнять.

В следующие две недели он приезжал почти через день. Всегда находилась причина: новый больной, книга, редкая мазь, проверка Неда. Он привозил небольшие подарки, от которых трудно отказаться: бумагу для записей, лупу, сушёные листья растения, о котором мы спорили. Ни украшений, ни дорогих безделушек.

Слуги начали улыбаться при его появлении. Клара однажды спросила, надеть ли мне синее платье в пятницу. Я сделала вид, что не понимаю намёка, и выбрала коричневое.

Рейнар тоже замечал визиты.

Если Джулиан обедал в доме, Рейнар непременно оказывался за столом, даже когда прежде собирался уехать. Он расспрашивал доктора о практике, но вопросы звучали как проверка на экзамене. Однажды поправил его латинское произношение, в другой раз сообщил, что подаренная книга вышла в исправленном издании. Когда Джулиан предложил привезти его, Рейнар велел библиотекарю заказать сразу три экземпляра.

Сесилия наблюдала за этим не просто с удовольствием – она осторожно помогала соперничеству расти. За обедом неизменно усаживала Джулиана рядом со мной, расспрашивала доктора о доходах практики, доме в Харроуфилде и семейных привычках, словно между прочим составляла перечень достоинств будущего мужа.

– Молодому врачу нужна жена, умеющая вести хозяйство и не падающая в обморок при виде крови, – заметила она однажды, помешивая шоколад тонкой серебряной ложкой. – Редкое сочетание. Не правда ли, Рейнар?

Он отложил письмо, которое до этого будто бы читал.

– Доктор Мерсер способен самостоятельно определить, какая жена ему нужна.

– Разумеется. – Сесилия повернулась ко мне с дружеской улыбкой. – Но мужчинам иногда полезно показать подходящую женщину. Иначе они годами смотрят прямо на неё и думают о чём угодно, кроме брака.

Я почувствовала себя товаром, который две опытные руки без спроса переставляют ближе к покупателю.

– Боюсь, леди Сесилия, вы напрасно заботитесь о будущем доктора. Я не просила искать мне мужа.

– Вы вообще ничего не просите, Элиза. В этом и заключается ваше главное очарование: рядом с вами мужчины сами торопятся предложить больше, чем собирались.

Слова сопровождались ласковой улыбкой, и только я заметила, как она посмотрела на Рейнара. Он сидел неподвижно, однако пальцы медленно смяли край письма. Сесилия получила желаемое и тут же заговорила о погоде, оставив нас разбираться с посеянной неловкостью.