Текст книги "Железная Империя (СИ)"

Автор книги: Константин Фрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 43 страниц)

Глава 5. Как будто не было меня и не надо

– Эван! Эван!

Наверное, он и любил ее за это – за красивый мелодичный смех, за ночной нежный свет, запутавшийся в крупных кольцах золотых волос, бликами играющий в бирюзовых глазах, за нежный румянец на персиковой коже, за тонкий бархатный пушок на шее, у линии волос. Она любила смеяться, а он любил целовать ее влажные розовые улыбающиеся губы.

Ночами они, обнявшись, валялись в постели, зарывшись поглубже в теплые покрывала и покрепче прижавшись друг к другу, чтобы весенний острый воздух не остужал горячих тел, и смотрели на звезды, виднеющиеся за вздувающимися полупрозрачными шторами.

Тогда казалось, что это обжигающее счастье будет длиться вечно. Как будто это и есть сама жизнь.

Там он сказал ей, что уйдет из Ордена, оставит головокружительную карьеру, и ничто не помешает им быть вместе. Не будет осуждающих взглядов, не будет неотложных опасных дел, и тревожных расставаний тоже не будет.

Она тогда скакала на постели и от восторга повизгивала, хлопая в ладоши, а он, растянувшись во весь рост, закинув руки за голову, смеялся и, счастливо вздыхая, смотрел в будущее.

Но потом все изменилось.

Как это произошло? Когда?

Тогда, когда он отдал свой лайтсайбер, часть самого себя, на прощание погладив знакомую тяжелую рукоять?

Тогда, когда сменил аскетичную грубую одежду и плащ джедая на красивый, с шиком, костюм и белые сорочки? Когда состриг косичку падавана и причесал волнистые густые волосы, отливающие благородной платиной?

Мелани, увидев его в первый раз таким, всплеснула руками, и в ее глазах загорелся почти детский восторг. Она схватила его за руки, и они кружились, дурачась, а она разглядывала его – высокого, стройного, широкоплечего – и весенние звезды звенели в ее голосе.

– Эван, Мелани снова видели с Треем Гансом.

– Я знаю.

Трей остался в Ордене и занял его, Эвана, место. Слишком порывистый, простоватый, порой неуклюжий, Трей даже мечтать не мог о таком подарке судьбы, но Эван сам рекомендовал его. Они были друзьями – так отчего нет?

Но, кажется, вместе с должностью в Орден Трей влез еще и в сердце Мелани.

Когда?

Тогда, когда они вернулись из очередной заварушки, и на Эване не было ни царапины, а лоб Трея украшал неглубокий ожог?

Или позже, после, когда джедай появился на пороге их с Мелани дома, поздравить Эвана с тем, что, кажется, он обрел свое место и счастье в этой жизни?

Чем он привлек ее? Чем околдовал?

Уже тогда Эван почувствовал укол, первый звонок, тень тревоги. Прощаясь, его друг и его Мелани обменялись поцелуями, и этот взгляд…

Эван не умел так смотреть.

Трей – сумел.

Взгляд кометой упал в душу Мелани и прожег ее, опалил, поразив громом, и она отпрянула, испуганная…

А потом было стремительное падение.

Так рушатся сгоревшие обломки, так стремительно летят сгорающие звезды.

Мелани отдалилась.

Она по-прежнему музыкально смеялась и без умолку болтала, лежа в постели, но весна в ее взгляде проходила, и все чаще ее речь обрывалась на полуслове, и она замолкала, очаровательно заалев от какой-то мысли, своего, сокровенного воспоминания, закусывая нежные розовые губы.

И пропасть между ними все расширялась, и в ее черную бездну с грохотом валились воспоминания, надежды и мечты, как валуны, сорвавшиеся с гор.

А потом начало проскальзывать это имя – Трей, и звезды вновь зажигались в ее глазах. Эван ощущал, как поднимающаяся к горлу жгучая ревность душит его, и чернел лицом, а она не замечала этого, восхищенно рассказывая о том, что пережил и что сделал Трей Ганс, неуклюжий, грубоватый, но такой смелый и честный мальчишка…

Перебесившись, потушив пожар в своей груди, утихнув, Эван возвращался к Мелани, в сотый раз убеждая себя, что ей, наверное, просто не хватает романтики, и поэтому… поэтому…

Трей никогда не осмелился бы, нет! Он рыцарь-джедай, он давно состриг косичку падавана, он следовал законам Ордена твердо и неукоснительно, он…

Но это было не так: скоро его, Эвана, поцелуи и ласки перестали нравиться Мелани, она морщила носик, когда он склонялся над нею в темноте, и тогда впервые он увидел алый отсвет в глазах, плеща ледяной водой в лицо, остужая раскаленную от стыда и злобы кожу.

Недомолвки, отстраненность и тишина бесили его; прикасаясь к Мелани, он слышал только покорность судьбе, но не любовь, не страсть, не нежность.

И ослепительными вспышками разгорались ее воспоминания – воспоминания о тайных свиданиях с Треем, об утреннем золотом солнце, запутавшемся в его светлых тонких волосах, затмившем белые звезды Эвана, и неловкий, неумелый поцелуй…

Фарс нужно было заканчивать.

Так не могло длиться вечно.

Яростно, чуть не до крови закусывая губы, он шел в тот день домой, решившись, осмелившись, наконец, твердо намереваясь заставить ее выбрать между ними, и невероятная, слепая, фанатичная надежда на чудо вела его.

Он верил, что сможет заставить ее выбрать его…

Но потрескивающая тревогой тишина не позволила ему и дальше обманывать себя. Темнота завладела его домом, и шторы вздувались, словно паруса в шторм, а звезды попрятались за ночными облаками.

Еще не видя Мелани, заглядывая в пустые комнаты, наполненные чернильной темнотой, он уже знал, кого она выбрала, и что она скажет.

Он была в спальне, разумеется, но он продолжал искать ее всюду, оттягивая миг встречи, отсрочивая ее безжалостные слова.

Там он и нашел ее – притаившуюся в темноте, закрывшуюся легкой шторой.

Не смог. Не удержал.

Ему показалось, что она всхлипнула в темноте, и он шагнул к ней, неспешно расстегивая пуговицу за пуговицей свой ладно обтягивающий его сильное молодое тело костюм. И с каждой пуговкой решимость все больше наполняла его душу, а темнота скрывала глаза, наполняющиеся кровавым светом.

– Эван, я хочу поговорить… – несмело начала Мелани, перебирая тонкими пальчиками с розовыми ноготками край пойманной шторы.

Он неторопливо избавился от верхней одежды и закинул ее куда-то в угол, сделав еще один шаг к Мелани, неторопливо приступив к пуговицам на рубашке.

– Эван…

– Нет, – прошептал он, приложив длинный палец к ее нежно-розовым губам. Зная наперед каждое слово, которым она терзалась, не в силах произнести. Он видел, как на ладони, ее чувства, тревогу, печаль и какое-то глупое сожаление, жалость – вот то, что испытала Мелани к нему – некогда ослепленному любовью молодому джедаю.

Она не боялась его; ей это даже в голову не приходило. Она боялась того, какую боль могла причинить ему, боялась, вынесет ли он потерю, и не хотела, искренне не хотела его ранить.

Тогда впервые злая улыбка тронула его губы, и он ощутил прилив странного, дикого азарта, слыша, как в никуда рушится его любовь.

Приложив два пальца к ее щеке, он повторил нежный абрис ее лица, на миг задержав кончики пальцев на ее виске, и его мозг стеклянным осколком, ослепительно сверкнувшим на солнце, пронзил яркий образ Трея.

"Волосатый придурок, да как же ты мог…"

– Молчи… потом… все потом, – он грубо притянул ее к себе и накрыл ее губы властным поцелуем; теплый поток его Силы заполнил ее сознание, сминая ее слабое сопротивление, растворяя в своем мощном потоке попытки вырваться из цепкой хватки его рук и размывая лицо Трея в памяти, как меловой рисунок.

Даже если бы Мелани не хотела этого – кто она такая, чтобы тягаться с его Силой? У нее не было не единого шанса…

– Эван, послушай, – слабо простонала она, опьяненная жаром его вкрадчивых поцелуев, загорающихся огненными цветами на бархате нежной кожи шеи, плеч, ключиц…

– Ничего не желаю слышать, – произнес он, прикусывая мочку ее ушка. – Ты моя, – он сжал ее сильно, почти до боли, его пальцы скользнули вдоль ее позвоночника, оставляя красноватые полосы на коже. Запустив руку в блестящий ворох золотистых волос, огненной рекой низвергающихся на плечи, он властно откинул ее голову назад и поцеловал чуть подрагивающую ямку на шее, отчего волна горячего возбуждения пролилась в ее грудь и ниже, в живот, отчего Мелани не смогла сдержать стона и затрепетала в его руках.

И как она раньше не замечала в нем такой силы? Никогда прежде он не позволял себе и толики грубости, сейчас же Мелани не узнавала своего ласкового Эвана, который готов был пылинки с нее сдувать, и этот человек с его лицом был ей незнаком.

Мелани несмело погладила его по голове, запустив пальцы в его густые жесткие волосы, как делала обычно, однако он прервал ее касание и заломил ее руки над головой, жестко удерживая, не давая пошевелиться. Он упивался ее беспомощностью, лихорадочным блеском, сияющим в наивных, чуточку испуганных глазах – удивление и… доселе неведомый ей страх мелькали в них.

" Что же ты так? Испугалась? Не бойся. Тебе будет хорошо, обещаю. Даже… слишком".

– Что ты делаешь, Эван?!

– Тс-с! Это такая игра – тебе понравится.

Он усмехнулся и провел свободной рукой по открытому декольте, бесцеремонно ныряя пальцами в атласные глубины корсажа.

Поздно, слишком поздно.

Горечь потери ядовитой каплей потекла в грудь, прожигая черные рваные раны в когда-то светлой душе, уродуя и калеча.

– Эван, я не хочу! Нет! Постой, я должна тебе сказать!..

Вместо ответа он грубо впился в ее губы, с выдохом наполняя ее тело наслаждением, соразмерным разве что с самым безумным оргазмом, и у девушки ноги подкосились, она едва не упала, если бы не его ставшие такими жесткими руки.

Он швырнул ее в постель, в их атласное гнездо, и сам навалился сверху, став внезапно тяжелым, словно каменная плита.

"Как же ты могла, как же ты могла?! Как может быть, что то, что было между нами, ничего не стоит?"

– Эван…

– Замолчи.

Ее голос рассыпался на стоны и жалкие крики. Его яростные поцелуи раскаленными каплями стали прожигали ее лицо, ее тело, и она извивалась под ним, стискивая пальцами атласные складки. Лаская языком ее вздрагивающие губы, прикусывая острыми зубами тонкую кожу на ее подбородке, он впился в самое чувствительное место под нижней челюстью, наверняка оставив красные отметины, перемешивая боль и наслаждение.

Жгучие поцелуи россыпью украсили грудь Мелани, он поочередно прихватывал соски жадными губами, и девушка заходилась в крике, извиваясь и дрожа, прижимая его голову к своему трепещущему телу.

Опустившись ниже, меж ее ног, он заставил ее согнуть ноги в коленях и развести бедра, придерживая их руками.

– Так! – велел он, Силой удерживая ее руки на ее же коленях и опускаясь к ее влажному лону.

Он жадно вылизывал ее, прихватывая зубами нежные складки, дразня набухший бугорок, осторожно раздвигая нежные влажные ткани, вводя по одному, по два пальца, лаская чувствительный вход, массируя изнутри чуткими длинными пальцами, доводя Мелани до исступления, до животных стонов, заставляя ее корчиться и трястись, как в лихорадке, и больно прикусывая, до крика, до кровавых отметин, стоило только мысли о Трее появиться где-то на периферии ее разума.

"Его имя будет ассоциироваться у тебя только с болью!"

Мелани едва не рыдала, а он все так же удерживал ее Силой, не давая ей сомкнуть колени и спрятать от него свое самое уязвимое местечко.

Оторвавшись от ее разгоряченного, содрогающегося в первом наслаждении тела, он, наконец, позволил ей отпустить бесстыдно разведенные перед ним бедра и рывком перевернул ее, поставив на колени, не позволяя передохнуть после первого бешеного удовольствия.

Заставив ее опереться руками о стену, на которой плясали тонкие тени рвущихся штор, залапать светлые блики темными ладонями, он грубо вошел в ее горячее лоно.

Нанося быстрые, жесткие удары, он рукой ласкал ее спереди, терзал, вслушиваясь в ее крики, мольбы, Силой удерживая ее прочнее, чем цепями. Ее тело извивалось, вырывалось из его рук, а ему казалось, что Силой он сдирает с Мелани кожу, заставляя каждую клеточку ее тела испытывать ужасное, невыносимое наслаждение, и не мог пресытиться своей странной, беспощадной местью.

Проведя чуткими пальцами по ее извивающейся спине, он впускал Силу в каждый позвонок, и наслаждение стекало по ее телу вниз, заставляя Мелани корчиться, извиваться. Пытаясь сбросить, оттолкнуть своего мучителя, она рвалась из его рук, и он, припав губами к ее шее, укусил, больно, до багрового кровоподтека, впился в напряженную мышцу, заставив девушку замереть, и продолжая свою беспощадную пытку.

Введя два пальца в ее узкий анус, он продолжил беспощадно насаживать ее, трахать, лаская оба ее отверстия, и ее крики слились в один сплошной вой, в жалкие животные стоны.

– Я больше не могу, Эван! Не могу!

Ее забившееся в очередном оргазме тело словно судорогой свело, и он ощутил жадную пульсацию ее горячего нутра.

А его наслаждение где-то задержалось; возбуждение настолько поразило его, что успокоение все не приходило.

– Эван! Эван…

Он не понимал, кого зовет эта замученная, истерзанная девушка; его разум воспламенился, и никакие мольбы не могли его остановить.

Выскользнув из мокрого, раскаленного лона, он развернул ее к себе лицом, уронил навзничь, и его напряженный член вошел в ее ротик, его жесткие пальцы впились в ее мягкие влажные бедра, раздвигая, а его голодные губы вновь припали к истерзанному мокрому лону, вызывая новую волну глухих стонов.

… Он мучил ее до самого утра, заставляя кричать "Да! Да!", но ничего не смог поправить и изменить. Это было не то "да", которого он желал.

Его удовольствие, ослепительное и обжигающее, пришло лишь на рассвете, и вместе с ним пришли покой и пустота.

Ничего.

Вся его страсть к этой девушке осталась в этой наполненной серым утренним светом комнатке, насквозь пропахшей слезами, возбуждением и горячим потом. Его любовь сгорела, не вынеся накала этой страсти, и он неторопливо одеваясь, нарочно не смотрел на сжавшуюся в комок Мелани, накрытую мятой атласной простыней.

Он не мог смотреть на это маленькое измученное существо. Душащие с вечера слезы пересохли на раскаленном металле той ночи, и, застегивая жесткий узкий ворот, он не ощутил удушающего кольца, беспокоящего его вчера. Его губы сжались в узкую белую полосу, и он жаждал, вожделел ту боль, что она только готовилась причинить ему.

Пустота: гулкая, черная. Ничего.

Стоя спиной к Мелани, он неторопливо и тщательно застегивал пуговицу за пуговицей, и нарочно прятал заалевшие глаза.

– Эван, – позвала она, и он полуобернулся к ней, пряча глаза под темными ресницами. – Эван… я не люблю тебя.

Он прислушался к черноте, наливающей его разум, и не почувствовал ничего.

– Я знаю, – ответил он, и вновь повернулся к ней спиной, скрывая блеснувшую на темных ресницах последнюю и единственную слезу, все так же неторопливо застегивая рукава. – Прощай.

– Эван! Эван!

Он неторопливо, очень тихо покинул полутемную комнату, и вслед ему несся ее отчаянный плач, повторяющий имя… чье имя?

Эван не отвечал.

Потому что Эвана больше не было.

Глава 6. Лорд Фрес и Лора Фетт

Несмотря на то, что за дверями грохотало так, словно это Владыка Вейдер в окружении штурмовиков шел в лабораторию, в раскрывшихся створках появились всего две женщины – Лора Фетт и Виро Рокор.

До того, как мандолорка, громко топающая тяжелыми ботинками, и эпатажная изящная, утонченная адъютант ступили в святая святых Дарт Софии, ситхи отпрянули друг от друга, и София наспех привела в порядок взлохмаченные волосы.

София скользнула к своим приборам, склоняясь, скрывая заалевшее лицо, а Лорд Фрес раздраженно повернулся спиной к Ситх Леди, чего он не делал, пожалуй, никогда. Но на сей раз чувство самосохранения изменило ему, и он, потирая лицо ладонью, ушел вглубь лаборатории, стараясь справиться с атакующими память призраками прошлого.

Какой смысл был защищать спину, если он сам подставил под удар грудь?! И позволил этой черной змее укусить коварно прямо в сердце?!

Своей провокацией она вышибла его из состояния равновесия, лишила превосходства, напомнив ему о том, что он всего лишь человек, и это было неприятно и неожиданно.

К тому же, беспощадное тело вдруг напомнило о том, как сладко быть просто человеком, и Инквизитор корчился, словно сам отведал огня, переживая последние уколы чувств. Это было невыносимо; и он предпочел, чтобы его никто не видел в час слабости.

Однако Леди София, с таким пренебрежением отреагировавшая на визит Инквизитора в свое логово, к приходу имперских офицеров отнеслась с полной серьезностью. В момент на ярко освещенный террариум с любимицей Ситх Леди был опущен защитный купол, и Лорд Фрес почувствовал, как диким, все сметающим потоком в его тело устремляется Сила, оплетая его разум темными побегами.

Это обстоятельство – то, что София могла вернуть Силу в любой момент, но не сделала этого, – и вовсе привело ситха в бешенство, и он с трудом удержался от того, чтобы тут же не прихватить Ситх Леди за сердце и немного попридержать его, напомнив женщине, какие преимущества она игнорирует.

Женщины, пришедшие в лабораторию, вели себя по-разному; Лора озиралась, разглядывая огромные темные стеклянные цилиндры, стоящие вдоль мрачных стен – в них Дарт София планировала выращивать клоны, проводя свои опыты, – а Виро Рокор тотчас взобралась на стол, нахально закинув ногу на ногу и осматриваясь кругом.

– Мрачненько, – заметила она; в голосе ее звучала издевка. Ее яркие глаза без страха рассматривали жуткие экспонаты и приборы, при взгляде на которые любой нормальный человек испытал бы приступ липкого страха, спускающегося вниз по позвоночнику холодным потом.

Мандолорка, кажется, и вовсе не испытала никаких чувств, глядя на эту альтернативу пыточных инструментов.

– По приказу Владыки, – громким голосом, немного нараспев, произнесла Лора, но Дарт Фрес, вынырнувший из темноты, одним жестом прекратил ее доклад.

– Нам известно, зачем вы тут, – произнес он, всматриваясь в ее лицо. – Оставьте церемонии для чиновников. Что Алария?

Лорд Фрес благоволил Лоре Фетт, как ни странно. Когда он смотрел на девушку, его взгляд как будто смягчался, на лице появлялось подобие человечности, и не было ни единого жестокого дисциплинарного взыскания, которое Лорд Фрес наложил бы на юную подчинённую, о которой частенько говорили – "не вполне справляется".

Однако, вместо того, чтобы беспощадно выкинуть ее прочь, заменив кем-то другим, или и вовсе уничтожить, походя, как непременно сделал бы Дарт Вейдер, командующий еще "Палачом", Лорд Фрес лишь терпеливо пережидал первый приступ ярости, накатывающийся на него после очередного промаха его протеже, и начинал все сначала.

Главным образом, именно назначение Лоры на эту должность и было причиной того, что Инквизитор сам инспектировал формирующийся флот и всячески опекал Лору Фетт. Это были странные, напряженные отношения, странно похожие на отношения жесткого, строгого, но все же отца, и дочери, которую он пытается вытянуть, вывести в высшие круги власти.

Злые языки утверждали, что ситх и юная мандолорка – любовники. По крайней мере, их частенько видели вместе, и в окружение Вейдера и Леи девушку ввел именно Лорд Фрес. В темных коридорах императорского дворца, поймав Лору, Лорд Фрес нередко уединялся с ней, отгородив ее ото всего мира, вставая между ней и всеми остальными черной каменной статуей. Никто никогда не видел, чтобы ситх был ласков с Лорой или выказывал страсть каким-либо другим образом, но его белая ладонь, лежащая на ее плече, казалось, была ей привычной, и прикосновения, при желании ситха причиняющие допрашиваемым чудовищную боль, развязывающие языки одним только касанием двух пальцев, которых так страшились, были ей не неприятны.

На фоне этой симпатичной девушки – атлетичной, высокой, с роскошными каштановыми волнистыми волосами, убранными в косу, обычно одетой в серебристый комбинезон летчицы Альянса, Лорд Ситхов казался старше, чем обычно, его опыт и истинный возраст, обычно скрытый под яркой внешностью, проступали, словно кровь сквозь ткань.

Зачем ему это было нужно, и отчего Лорд Фрес вообще относится к мандолорке с таким снисхождением, было не ясно никому. Но, глядя на его тяжелую, зловещую, налитую темнотой зрелость и ее свежую нетронутую юность, в головах окружающих рождалась только одна мысль: этот цветок он растит и лелеет для себя…

Кто она такая? Откуда явилась? Чем смогла привлечь к себе внимание Лорда Фреса? Где пересеклись жизненные пути имперского безжалостного убийцы и совсем молодой девушки, и почему она осталась жива?

Впрочем, даже если бы все знали ответы на эти вопросы, все равно природа отношений между Инквизитором и командующей была бы непонятна.

Возможно, он сам ее не понимал?

Или, глядя в ее свежее лицо, он каждый раз вспоминал, как всепожирающая тьма приняла его в свои объятья и поглотила окончательно?

* * *

Тогда, давно, Император Палпатин только начинал входить во вкус.

Власть его была настолько велика, что от осознания ее он практически сходил с ума, и даже необъятный космос казался ему маленьким.

Даже сам Дарт Вейдер, преклонивший колено перед троном, казался Императору слабым и ничтожным. От темного Ситх Лорда пахло смертями и яростью, но Палпатину казалось, что его карманный монстр совсем не опасен, и его можно уничтожить одним движением пальца.

Империя медленно, но верно пожирала все то, что было построено Республикой, и медленно рушилось все – закон, право, голоса людей гасли в наползающей тьме, и все заполнялось единственным, что Империя принесла с собой – желаниями и волей Палпатина.

Сенат все еще существовал; о, он долго сопротивлялся, этот упрямый республиканский меч! Конечно, можно было бы послать своего страшного цепного пса вновь с его верными штурмовиками, и этот орган власти вряд ли устоял перед Кулаком Вейдера, но Палпатин не хотел действовать так топорно.

Во-первых, он не хотел доставлять такого изысканного удовольствия своему ученику. Искалеченный, израненный, каждодневно переживающий болезненные унизительные операции со своим телом, Дарт Вейдер ненавидел всех и вся; его ненависти хватило бы на то, чтобы потопить в крови всю Галактику, но особенно его ненависть начинала вибрировать, как натянутая струна, при соприкосновении его мыслей с образами Сената.

Того местом, куда с такой готовностью ходила сенатор Амидала; где она жила, где растрачивала свой пыл, свою страсть, свое красноречие, где обретали плоть и кровь ее мечты и чаяния.

Ради этого места, впитывающего энергию тысяч жизней, ради единого дыхания с этим величественным зданием, ради единственной, общей на всех, мысли, бьющейся в головах всех этих людей, она и отреклась от него, от молодого джедая, предавшего целый мир ради призрачной надежды…

Палпатин, усмехаясь, словно наяву видел, как Вейдер с наслаждением убивал бы, крушил, терзал ничтожных людей, отнимавших ежедневно у него его любимую жену, как он разрывал бы их тела вместе с одеждами, добираясь до сердец, которые бились лишь для того, чтобы быть холодными, равнодушными, как он передушил бы, переломал шеи тем, кто в свое время отверг его помощь, высокомерно отвернулся, не стал слушать…

О, эта кровавая расправа принесла бы Вейдеру слишком обжигающее, слишком невероятное и острое наслаждение! Вероятно, большего удовольствия он не испытывал никогда в жизни, совершая все это, он был бы… почти счастлив?

Нет, допустить этого было нельзя.

Палпатин, потирая сухие старческие губы, отвратительно посмеивался, теребя эту вибрирующую струну гнева своего ученика. Пить горечь, отчаяние и страдания Вейдера было намного интереснее, чем подарить ему шанс хотя бы ненадолго забыть о своих страданиях.

Поэтому он предпочел иной способ – такой, какой считал единственно верным и оправданным. Он стал подкупать строптивых сенаторов, ласками и подарками переманивая их на свою сторону. Люди верили им; в глазах народа уцелевший Сенат выглядел незыблемым оплотом, последним пристанищем справедливости и правды. Так зачем рушить эту иллюзию?

Поначалу все получалось – люди слабы…

Гордые, смелые, сенаторы ожидали удара, ареста, смерти каждый час. Страх иссушал их лица, а Император каждый день имел возможность полюбоваться на разрушительные последствия долго горящего в душах людей ожидания самого страшного.

Но вместо безликих штурмовиков и имперских палачей в двери стучал сам Император; пряча изуродованное лицо под капюшоном, он улыбался старческой улыбкой, кряхтел и добродушно говорил какие-то ненужные, глупые приветствия оледеневшему хозяину, встретившему высокопоставленного гостя на пороге собственного дома. И сенатор, пережив первый шок, широким жестом приглашал Палпатина пройти, и умилялся, услышав почти робкую просьбу о разрешении присесть…

Палпатину нравилась эта игра; нравилось приглаживать выставленные колючки, нравилось петь сладкие песни, обещать, сыпать лестью, хитрить – и все для того, чтобы видеть, как ожесточенное сердце очередного упрямца смягчается, и в конце вечера тот почти любил Императора, уродливого жестокого старика, и едва ли не рыдал от умиления.

Палпатин пил щедро льющийся на него нектар, опьяняющее вино тех изменений, что происходили с людьми практически на его глазах. Но это были легкие победы; обработав таким образом большую часть своих оппонентов, заручившись их поддержкой, Палпатин перешел к ядру сопротивления, к самой его сути, к раскаленному, как ядро звезды, и так же больно обжигающему.

Их было всего четверо; четверо сенаторов, не поверивших ему, не поддавшихся на его лесть и подарки.

Двоих он устранил легко; в глазах общества это были несчастные случаи, на него никто и не подумал бы. Тем более что он даже поддержал те законопроекты, которые они продвигали, уступил.

Оставались всего двое; сенатор Джейкобс, хитрый лис, и сенатор Тослия, старая мерзкая дура, упрямая, как шелудивая ослица, проклятая истеричка, с которой даже разговаривать было невозможно. При воспоминании о том, как прошел визит к этой стерве, Палпатин раскалялся добела, и кончики его искривленных сухих пальцев потрескивали, искрили молниями Силы.

Эти двое держались друг за друга, крепко впившись, сцепившись намертво.

Джейкобс, кажется, даже обеспечивал ее охрану, и делал это довольно хорошо.

Первый же наемный убийца, посланный Палпатином, был пойман, и его пришлось устранить прежде, чем он разболтал, кем он направлен. Но слухи, разумеется, поползли…

Палпатин нервно и яростно кусал губы, скрипел зубами и грязно ругался, расписывая стены своего кабинета темными оплавленными полосами, меча молнии.

Эти двое рушили всю его красивую, изящную игру, вынуждали его стать грубым, просто велеть их убить.

Это посеет панику и недоверие среди тех, кого Палпатин прикормил, среди тех, на кого он потратил так много сил и времени, на которых растратил столько красноречия, чье соблазнение с таким тщанием придумывал и готовил…

– Неужто выхода нет? – шептал Палпатин, без сил откидываясь на спинку кресла и прикрывая морщинистые веки. Сила, пульсирующая в нем, выпивала из него остатки жизни, стирала все человеческое с его уродливого лица, и старик в этот момент походил на полуразложившийся труп.

Один из имперских офицеров охраны вечерами обычно приносил старику успокаивающий чай. Палпатин давно перестал обращать внимание на обслуживающих его людей; все они казались ему безликими, мелкими, ничтожными, всего лишь мусором в его покоях. Тот, кто обычно прислуживал ему, наполняя императорскую чашку ароматной жидкостью, тоже был ничем не примечательным, серым, очень молодым мальчиком, упакованным туго в имперскую, мышиного цвета, форму. Кажется, даже глаза и волосы у него были серые. Спокойная бледная тень…

На его руках были надеты ослепительно-белые перчатки.

Таков был порядок.

На их гладкой ткани было бы заметно любое пятнышко, любое, самое мелкое зернышко колючей уличной пыли, табака или… яда…

Обычно Палпатин пристально всматривался в эти руки, аккуратно переставляющие на блестящем серебряном подносике изящные фарфоровые чашечки, смотрел так долго, что у человека, размешивающего оранжевую прозрачную жидкость, начинали трястись пальцы, и ложка нервно звякала о тонкие, полупрозрачные стенки, а на белоснежную салфетку нет-нет, да капала капля-другая напитка.

Обычно проштрафившиеся быстро исчезали из окружения Палпатина, и им на смену приходили другие. Ему нравилось раскидывать, устранять людей без счета, упиваясь своей властью.

Сегодня был новый; этого человека Палпатин раньше не видел.

"Совсем юного мальчишку подослали прислуживать к Императору, – с некоторой долей раздражения подумал Палпатин, и прикусил губу. – Неужто больше некого было послать?! Нужно быть немного посдержаннее…"

Темнота, наливающая мысли Императора, потянулась к новенькому и окутала его, опустившись на шею, плечи, затуманив ясные серые глаза. Удивительно, но мальчик был спокоен. Он даже вынес испепеляющий взгляд Владыки, и его руки не дрогнули, когда он расстилал на коленях Императора, поверх его алой мантии, белоснежную салфетку.

– Как тебя зовут? – голос Владыки был глух и полон старческого скрипучего раздражения. Так ноют и бранятся старики, трухлявые развалины, жалующиеся на погоду.

– Фрес, – четко и неожиданно звонко произнес молодой человек, чуть поклонившись. Его голос в тягучей тишине прозвучал, пожалуй, резко, и Палпатину почудилось, что из этих молодых, свежих губ вырвался совсем другой звук.

Форс.

– Как-как? – переспросил Палпатин, всматриваясь горящими глазами в чистое лицо молодого адъютанта.

– Фрес, Ваше Императорское Величество, – повторил юноша чуть громче, и в уголках его губ Палпатин угадал тень горделивой улыбки.

Однако…

Сегодня Палпатину хотелось поговорить, все равно с кем, хоть бы и с бревном, лишь бы слышать, как в собеседнике бьется жизнь. Он не хотел видеть никого, кому обычно доверял все свои тайны, планы и мысли – конечно, из числа тех, что можно произносить вслух.

Сегодня он хотел рассказать то, чего не стоит рассказывать никому. Первому попавшемуся человеку, который выйдет, закроет за собой двери и исчезнет потом навсегда, унеся с собой тайну Императора в серое небытие, в туман, в никуда…

– Фрес, – задумчиво повторил Император, и это странное, короткое, жесткое имя в его устах тоже прозвучало удивительно похоже на "форс". – Присядь, мальчик мой…

"Одной Силе ведомо, почему твоя жизнь досталась тебе такой короткой…" – Палпатин сделал чуть заметный знак рукой одному из Алой Стражи, и мальчишка, стрельнув светлыми глазами на замершую в углу алую фигуру, чуть улыбнулся, и, отодвинув стул, изящно поддернул брюки и присел за один стол с Императором, прямо напротив Палпатина, стаскивая с рук белоснежные перчатки, дергая по одному за каждый палец.

Свободная поза и манеры юного собеседника на час понравились Палпатину, как и то, что юноша непринужденно закинул ногу на ногу и аккуратно положил свои перчатки себе на колено, и выжидательно замер, переплетя длинные пальцы рук в замок.