Текст книги "Железная Империя (СИ)"

Автор книги: Константин Фрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 43 страниц)

– Пробус! – с ненавистью выдохнул он, и на мгновение его прекрасное лицо исказилось так, что он стал поистине ужасен и уродлив в своей ярости. – Пробус! Лживая мразь!

От усилия, которое он направил на свои руки, стараясь разъединить их, его наручники заискрили и вспыхнули, опаляя запястья, и Лорд Фрес отшатнулся, укрывшись плащом, ожидая взрыва.

Он и не заставил себя долго ждать, вспыхнув яркой кровавой вспышкой на уровне груди Берта, разорвав запястья и его грудь в кровь, заставив его кричать в ярости и отчаянии.

– Пробус! – выл он в непонятной истерике, словно его дымная, черная гнилая душа истекала каплями испорченной, тухлой крови. – Он обманул меня, он обманул меня!

От выброса его Силы в мелкое крошево разлетелся пол, и Инквизитор, еле успев прикрыть рукой лицо, глаза, чувствовал, как сотни мелких каменных пуль бьются в его тело, в его раскрытую ладонь, отгораживающих его от ярости Берта.

Над креслами Триумвирата мгновенно растянулся купол тутаминиса, прикрыв Императора и вскочившую на ноги Леди Софию, и камни били в непроницаемый тонкий барьер практически перед ее напряженным лицом.

Казалось, сшиблись две сферы, и одна из них была холодна, как лед, и такая же прозрачная и синеватая, тонко потрескивающая, а вторая была горяча, обжигающе горяча, раскалена до яркого алого цвета, размешанного с ослепительно-белым пламенем, сотнями тонких языков лижущим защитный купол, выставленный Вейдером.

Но вся бушующая ярость Берта, вырвавшаяся в миг отчаяния из его души, всем своим пламенем не смогла победить тяжелый холод Императора, и Повелитель Ужаса, выдохшийся, раненный, бессильно отшатнулся от разбитой им лестницы и от Инквизитора, пришедшего в себя после первой атаки и откинувшего защищавшую его полу плаща, раскрывшего свои смертельные объятья.

– Я хочу, чтобы он умер, – бесстрастно бросил Вейдер, и его голос прозвучал в тишине громко и отчетливо, все так же звеня отстраненным обжигающим холодом. – Повелители Ужаса говорят правду только перед смертью. Не станем нарушать этой традиции. Свою правду он уже сказал.

Берт испустил яростный крик, но Силы в нем уже не было. Зал наполнился страхом, липким, тошнотворным, дарящим слабость и ночные вязкие кошмары, и Император, скрывая отвращение, отвернул лицо, а Инквизитор в замешательстве зачем-то поправил перчатки, обтягивающие его задрожавшие ладони.

Липкой черной лужей страх растекся дальше, пролился под двери, и они распахнулись от самого первого толчка, когда Берт, разбежавшись, ударил в них плечом, прорываясь на свободу. Ужас, всепожирающий кошмар бежал впереди него, сводя людей с ума, разящим острием расчищая ему путь к свободе, и никто не решался заступить ему путь.

– Велите убить его? – переспросил Инквизитор, привычным жестом откинув полу плаща, и рукоять сайбера привычно легла в его руку.

– Да, – ответил Вейдер. – Чем скорее, тем лучше.

Инквизитор обернулся, отыскивая глазами Леди Софию, и его щеки вспыхнули, налились багровым румянцем, а губы задрожали, словно он получил смертельный укол в грудь.

Кресло ситх-леди пустовало, и он не мог вспомнить, когда она покинула его и куда направилась.

Грохот надвигающейся беды потряс его, кипятком опалив затылок и пролившись по спине, сведенной судорогой.

София, с ее просветлевшим лицом, с ее влюбленными зачарованными глазами, с ее губами, готовыми подарить поцелуй, встала перед его глазами как живая.

Ее Сила, ее мощь, ее одержимость сию минуту были переведены на счет этого скользкого красавца, она готова была стать его живым щитом, его оружием, его разменной монетой, его жертвой, и это было очень, очень опасно… и Инквизитор, не говоря ни слова, кинулся вослед убегающему Берту.

* * *

Лабиринты имперского дворца были безлюдны и открывались перед убегающим Бертом, словно будущее в видениях и снах.

Ощущая в себе невероятную, сжигающую все живое Силу, он бежал, летел вперед раскаленным острием, и все, кого он касался хотя бы краем своего сознания, предпочитали убраться с его пути, даже ценой своей жизни, даже выкинувшись из окон, летя стремительно навстречу приближающейся земле…

И все же один человек смел приблизиться к нему.

Берт чувствовал пульсирующую Силу, идущую где-то за толщей стен параллельно с ним, прожигающую пространство подобно падающей звезде.

Она жаждала его; она тянулась к нему, она оглаживала его, как ласкающаяся волна, и даже испытывая мучительную боль, Берт находил в себе силы улыбаться и вздрагивал в предвкушении воссоединения с этой сияющей мощью.

С совершенной; с огромной; с непостижимой и великой настолько, что ее взрывом можно было бы заполнить весь дворец, поразить любого, кто попытался бы укрыться, спрятаться от ее разящего гнева.

За следующим поворотом; нужно только дойти, дотянуться, чтобы воссоединиться и отпить, отхлебнуть жадно из этого наполненного до краев источника.

Зажимая ладонями разорванную взрывом грудь, плечом с разбегу открывая двери в дворцовом зале, Берт вывалился в темное помещение, наверное, лишенное окон, или же наглухо закрытое, потому что единственным источником света в нем была яркая звезда Силы, такая вожделенная и такая ненасытная в своем обожании.

– Леди София, – позвал Берт требовательно, и она выступила вперед. В чернильной темноте проявилась белизна ее лица, ее гладкий лоб, опущенные нежно веки, безвольно опущенные руки, словно у жертвы, идущей на закланье, и Берт, облизнув пересохшие мигом губы, хищно улыбнулся, и уже увереннее, тверже велел, прикасаясь к океану безграничного обожания, бушующего в душе женщины:

– Иди сюда.

Его окровавленная рука ухватилась за пояс, обнимающий стянутую жестким корсетом талию женщины, отыскивая сайбер, и София пошатывалась от каждого требовательного грубого прикосновения, от рывков этой бесцеремонной руки, отыскавшей ее оружие в алых складках шелка.

– Моя хорошая, – произнес Берт дрожащим от прилива возбуждения голосом, тихо посмеиваясь, увереннее сжимая в ладони сайбер Софии, которая, казалось, замерла, застыла, уснула в странной прострации, приманенная как мотылек на свет.

Где-то далеко их догонял Инквизитор, пылая гневом и отчаянием, но это было ничего. Ничего.

Против его сметающей все на своем пути Силы Берт выставит Софию, и Инквизитор не устоит против них двоих.

Не устоит.

Софию нужно будет заставить применить всю свою Силу против Инквизитора, накинуться на него, обнять и разорвать его в клочья, если повезет. Если нет – ее сайбер, отобранный Бертом, довершит начатое ею дело.

Берт еще раз коснулся разума Софии и ощутил волны безмятежной мечты, кажется, даже немного нежной, эротичной. Отлично. Как же просто она поддалась на его призыв!

– Посмотри на меня, – обхватив Софию за талию, прижав ее к себе и грубо встряхивая, словно тряпичную куклу, прошептал Берт, и его голос стал ласкающим и вкрадчивым. – Ну, посмотри же на меня, открой глаза! Я хочу увидеть, как ты меня жаждешь. Покажи мне. Я хочу. Покажи.

Веки Софии дрогнули, и зеленые глаза робко глянули в лицо Берта. Затуманенные, истекающие наполняющими их слезами, они словно смотрели в недостижимые, нереальные дали, разглядывая там… свою любовь? Непостижимую мечту?

И София, осмелившаяся себе самой признаться в собственных чувствах, плакала, освобождаясь от сковывающей ее брони притворства.

Берт вдохнул глубоко, удовлетворенно, по-хозяйски лаская ее безжизненное лицо, насыщаясь ее обожанием, подстегивая и раздувая его настолько, что женщина закрыла глаза и, откинувшись на удерживающую ее руку, простонала, погружаясь в водоворот образов и смелых желаний, рисовавшихся в ее воображении, перемежающихся с воспоминаниями о нежном, легком прикосновении к ее губам и о стирающем воображаемую капельку сока с ее губ языке…

– Хорошо, – удовлетворено прошептал Берт, отирая кровавой ладонью скатившуюся с ее ресниц слезу. – Хорошо, моя крошка… а теперь покажи мне, на что ты готова ради меня. Скорее. Времени нет.

Страдающие, истекающие прозрачными теплыми каплями глаза Софии вмиг распахнулись и налились алым светом, на губах вспыхнула циничная, страшная усмешка, когда ее взгляд стал осмысленным и пронзил Берта, вызвав у него невольную дрожь, и обнимающий женщину Берт еле успел подумать, что того, кто встанет на пути Софии, ждет ужасная участь.

Словно луч холодного лунного света, из ее широкого черного рукава в ладонь скользнул тонкий стилет, близнец того самого, который в ярости разломал, разбил своим каблуком раненный Инквизитор, и тонкие пальцы женщины уверенно ухватили, намертво оплели удобную рукоять.

Почти не замахиваясь, одним четким и сильным, точным ударом кинжал, оплетенный Силой, вошел в тело Берта справа, пробив пыльные старые нелепые одежды, слой мышц и разрывая печень маленьким взрывом, ударом Силы, дробя клетки в его теле в кровавый порошок.

Берт ахнул, и в его ничего непонимающих глазах сверкнула огромная, рвущая боль, не дающая даже вдохнуть.

От толчка его скованного этой жгучей болью тела Софию откинуло почти на два шага, но она, злобно рыча, в один прыжок преодолела это расстояние, не давая раненному опомниться, и, перехватив обратным хватом кинжал, страшно сверкнув глазами, одним жутким и коротким ударом всадила оружие в глаз Повелителя Ужаса, все так же направляя его Силой, вбивая лезвие в его мозг почти до половины и устроив взрыв в пораженной черепной коробке.

Свет померк в лице Берта, и София почувствовала, как путаются его мысли и сбивается поток Силы, который теперь ничто не могло направить в верном направлении. Берт пробовал бороться, лихорадочно направляя все свои силы на исцеление, но крошево мелких костей, крови и разорванного мозга едва ли может мыслить.

Коротким рывком София вырвала стилет из разбитой, плещущей кровью глазницы, и металл омерзительно скрежетнул о раздробленные мелкие косточки.

Почти не размахиваясь, так же жестко и сильно женщина полоснула по горлу Берта, рисуя алую глубокую рану от уха до уха, и мужчина, хрипнув, плеснул кровью, харкнул наполненным алой жидкостью ртом и разошедшейся раной.

Его руки, скользя по коже, пытались зажать, закрыть эту рану, через которую утекала его жизнь, но София, хладнокровно отступив, холодно наблюдая за нелепо пошатывающимся мужчиной, вернула стилет в исходное положение, крутанув его в окровавленной ладони, и в следующем выпаде, в который вложила всю свою силу, весь вес своего маленького тела, шагнув вперед, она коротко и сильно ударила Берта в грудь, метя в сердце.

Стилет коварно скользнул между ребер, скрежетнув о трещащую кость, и пробил сердце Берта насквозь, отчего Повелитель Ужаса, встретившись прощальным взглядом своего уцелевшего, ничего не понимающего, растерянного глаза с жестокими, беспощадными холодными глазами Софии, обмяк и повис на кинжале, ухватив мертвыми окровавленными руками ситх леди за плечи.

Все было кончено.

Опустив подрагивающее оружие, переводя дух, София шумно дышала, ощущая, как его тело медленно сползает с ее опущенного клинка, как льется горячая еще кровь на ее руки и как расходятся ткани на острие ее кинжала…

На ее щеке дрожали капли его крови, и она смахнула их, размазав по белизне своей кожи, прислушиваясь к приближающимся шагам за дверями.

Ужас, наполняющий коридоры липкими щупальцами, отступил, и они наполнились криками и топотом несущихся сюда, в зал.

Двери распахнулись, впуская свет, и Леди София зажмурила глаза, отворачивая окровавленное лицо.

Тело Берта соскользнуло с ее рук и мешком свалилось к ее ногам, и она отступила прочь, зачем-то вытирая кинжал о рукав, хотя пропитанная кровью ткань вряд ли смогла бы оттереть хоть что-то.

Инквизитор, ворвавшийся впереди всех, чуть замедлил шаг и взмахнул рукой, отчего гвалт и воли за его спиной мгновенно стихли.

– Но как, – произнес Инквизитор охрипшим от напряжения голосом. Его изумленные серые глаза ожили, потемнели, прекратили притворяться, отринули свое обычное ледяное спокойствие и рассматривали мертвое тело, из-под которого густой темной лужей растекалась по блестящему полу кровь. – Я же слышал… я же чувствовал!

Изумление не дало ему закончить мысль, не дало высказать те ревнивые слова, вертящиеся на кончике языка – много горячечных слов о том, что он ощущал растворяющее все мысли и чувства обожание и желание прикоснуться к своему Божеству…

Он в изумлении прикасался Силой к лежащему на полу у ног Софии человеку и не мог поверить, что он действительно мертв. Вспоминая свою схватку с Анексус, свой ужас и боль, он не мог поверить, что Повелителя Ужаса, этого владыку над разумами, можно убить вот так – быстро и коварно, зарезав, как свинью.

Невероятно…

Как, как же он подпустил ее так близко?!

Как она смогла обмануть его бдительность?!

София смерила Инквизитора насмешливым взглядом и криво усмехнулась. Губы ее мелко дрожали, и в расширенных зрачках читалось удивление. Она словно сама не ожидала от себя такого.

– Можно подумать, – язвительно ответила она, хотя в ее голосе все еще звучали нотки страха, дрожь от пережитого сражения, – вы один умеете притворяться.

– Притворяться? – ошеломленно произнес Фрес, оборачиваясь к Софии.

– Ну да, – холодно подтвердила она. – В свое время мне удалось обмануть Дарта Акса, и самого Владыку тоже, и это – не прибегая к помощи Силы. Вы думаете, теперь мне труднее это сделать?

– Но ведь вы должны были испытывать настоящее чувство, чтобы он поверил вам, – Инквизитор склонился над телом, заглядывая в мертвое обезображенное лицо. Теперь, когда Берт был мертв и лишен своей Силы, когда его воля не насаждала в умы окружающих мысль о его неземной красоте, очарование растаяло, и он оказался совсем обычным, блеклым, словно вылинявший лоскут. – О ком вы думали?

Инквизитор выпрямился и снова глянул в перепачканное лицо Софии, и ее губы исказила едкая усмешка.

– А это не ваше дело, – тоненьким ангельским голоском пропела женщина, щуря опасные глаза, выдерживая его внимательный пронизывающий взгляд. – Главное – он поверил мне, не так ли? Приказ Владыки выполнен. Берт мертв. Чего ж еще?

Лицо Фреса покраснело, ноздри гневно дрогнули, и он вздернул подбородок, за гордостью скрывая очередной укол ревности.

– Отличный удар, миледи, – сухо похвалил он, уничтожающе глядя в ее смеющиеся глаза. – Отличный. Беру свои слова обратно. На вас можно положиться.

Глава 20. Ответ Империи. Повелитель Ужаса

Берта, накрыв простынями, унесли имперские гвардейцы куда-то в глубины имперских лабораторий, где позже им займется София – снова безжалостная София! – распотрошив его тело на бесчисленные образцы и пробы и оценив всю сокрушительную точность и мощь своих великолепных ударов.

Белая ткань быстро напиталась его кровью, и это яркое свидетельство смерти потрясло людей больше, чем обычные ситхские разборки, которые обычно завершались хоть и смертью, но совсем бескровно.

В дуэлях форсъюзеров все было элегантно, быстро и абсолютно бескровно; эта чистота, эти опаляющие прикосновения сайберов словно бы отрицали смерть, делая ее ненастоящей. Побежденные дуэлянты просто ломались, как игрушки, и их останки потом собирали и уносили…

Но не так, Великая Сила, не так!

Не затирали кровавых луж, не накрывали изуродованное, изрезанное лицо, и не ощущали этот тошнотворный, сладковатый запах…

Смерть Берта, грязная и страшная, потрясла до глубины души всех, кто видел его раздробленную глазницу и залитую кровью грудь.

Так, словно он был обычным человеком. Лишенным Силы, лишенным своего нечеловеческого обаяния, которое сводило с ума всех, так, словно он был одним из многих людей, которые ежесекундно гибнут в удушающих объятиях смерти.

И вдвойне страшнее становилось, когда его убийца, Леди София, спокойная и даже расслабленная, неспешно подходила к телу и заглядывала в его раны, словно что-то изучая, так, словно делала это каждый день, так, словно разодранное тело не вызывало у нее никаких чувств, только холодный ленивый интерес. Казалось, эта подчеркнутая деловитость леди-ситх напугала всех кругом, и гвардейцы, унося тело, избегали смотреть на женщину, чьи одежды еще блестели от крови.

Мороз по коже…

Она хладнокровно оттирала перепачканные руки предложенным куском ткани, но кровь все равно оставалась на ней.

Кровь въелась во все линии на ладонях, в сгибы пальцев, обвела красными тонкими линиями ногти, и София, перепачкав всю тряпку, рассматривая в очередной раз свои ладони, заключила, что лучше всего ей принять ванну.

Лорд Фрес, наблюдая за тем, как помещение приводится в порядок, молчал.

Напряжение, владевшее им, медленно затухало, исчезало, покидало плечи, и рука, стиснувшая сайбер, разжала пальцы и скользнула вдоль тела, словно не зная, что делать.

– Однако, – насмешливо произнес он, – я глубоко ошибался относительно вас!

– Что? – безотчетно произнесла София, не поднимая головы. Казалось, все ее внимание приковано к ее окровавленным рукам, но Инквизитор видел, как замедлились ее движения и как вздрогнула грудь, сбившись с дыхания.

– Я сказал – я ошибся, – мягко произнес Инквизитор, – и вас можно взять с собою… Это было трудно – противостоять Берту? Намного проще было поддаться на его соблазны и умереть.

– Умереть? – переспросила София. – То есть, умереть потому, что мне так повелел бы этот мерзавец? Да ранкор ему в седалище, ни за что! Я не настолько низко себя ценю, чтобы…

Договорить София не успела – раздался страшный вой, от которого невольно вздрогнул офицер охраны, и Инквизитор оглянулся, рассматривая возникшую в коридоре возню.

– Нет! – дробясь на многоголосое эхо, выл истеричный сорванный женский голос голос. – Кто это?! Кто это?! Любимый, мой любимый!

– Этого еще не хватало, – злобно рявкнула София, откидывая прочь тряпку, которую тотчас же подхватил кто-то из имперской гвардии, словно боясь, что беспорядок на натертом заново полу приведет ситх-леди в ярость.

Леди София стремительно выскочила в коридор, откуда раздавались звуки непонятной возни. Напряжение схватки еще не покинуло ее, и она готова была накинуться на любого, кто вызвал бы у нее раздражение.

Взору ее открылась безобразная и простая картина, приведшая ситх-леди в еще большую ярость. София даже зарычала, стиснув кулаки, ее алые ситхские глаза стали страшными.

На полу длинного коридора билась в истерическом припадке Алария, извиваясь, как лишенная разума, вырывая свои крепко схваченные руки у удерживающих ее гвардейцев. Пара крепких мужчин, видимо, умудрились сбить ее с ног, когда она, не разбирая дороги, неслась к месту, пропитанному бедой, где пролилась кровь Повелителя Ужаса. Лорд Фрес отдал приказ никого не подпускать к месту расправы над Бертом, но обезумевшая Алария умудрилась прорвать оцепление и ее остановили, выцепили у самого входа в темный, пропахший кровью и смертью зал.

Но даже когда ее сбили с ног, остановили и подхватили под руки, стараясь уволочь прочь, она продолжала голосить и бороться, вырываться, отчаянно лягаясь и выдираясь из ухвативших ее рук, продолжала ползти туда, в темноту, отчаянно цепляясь руками с упорством маньяка, и вопить так, что кровь стыла в жилах.

– Любимый, мой любимый! – хрипло голосила она, заливаясь слезами. – Вы убили его! Вы его убили!

Казалось, она готова была выскочить из платья, да что там из платья, из кожи, и доползти, дотянуться до места, все еще влажно поблескивающего, чтобы притронуться к отполированной поверхности, все еще хранящим ускользающее тепло его тела.

Ее волосы перепутались, платье сползло с хрупких плеч, и даже грудь едва не вываливалась из глубокого выреза, но это не останавливало ее, и мужчины не могли никак с нею справиться, не могли укротить ее, словно взбесившегося зверя.

Казалось, этот вой и яростное сопротивление никогда не кончатся, но вдруг все прекратилось.

Алария ощутила, что удерживающие ее руки вдруг отпустили ее, и она, извиваясь, словно скользкая ящерица, поползла туда, в темноту, всхлипывая и завывая, пока у нее на пути не встали ноги Софии.

Черные щеголеватые сапожки на высоком каблучке нетерпеливо постукивали носком о пол, и на их глянцевой коже замершая Алария рассмотрела капли крови, а подошва оставляла на зеркальной поверхности красный след.

Алария, трясясь всем своим телом в бессильной злобе, медленно подняла красные от слез глаза, и встретилась взглядом с глазами Софии.

– Ну, – спокойно произнесла Леди София, безмятежно рассматривая раскрасневшееся лицо распростертой у ее ног девушки, – и к чему этот балаган?

– Ты убила его, – сквозь стиснутые зубы прорычала Алария, трясясь от бессильной злобы. Ее лицо побагровело, словно ее вот-вот хватит удар. – Ты убила его!

– Я не понимаю, – все так же безмятежно продолжила София, и в ее голосе послышалась нотка деликатного удивления, – вы сейчас хотите присоединиться к Берту?

Эти спокойные и тихие слова возымели прямо-таки волшебное действие, Алария тихо ахнула и лихорадочно ухватилась за полуобнаженную грудь, словно до нее вдруг дошло, чем ее выходка может для нее кончиться. Она словно попыталась спрятаться, скрыться, натягивая одежду и прячась под нею.

– Берт, – ахнула Алария, и ее глаза растерянно заметались.

Ситх-леди скользнула спокойным недобрым взглядом по замершим в растерянности гвардейцам и коротко кивнула головой, указывая на скорчившуюся у ее ног девушку. Солдаты словно ожили и тотчас же подхватили Аларию под руки, поднимая ее с пола.

На сей раз она не сопротивлялась и, неловко оправляя свое растрепанное платье, выглядела растерянной и напуганной.

Леди София молчала, некоторое время рассматривая покрасневшее от слез мокрое лицо девушки, ее растрепанные волосы, ее сжавшееся в комочек тело, худенькие вздрагивающие плечи.

– Прекратите это представление, – с ненавистью выдохнула ситх-леди. – Вы никого не обманете своими слезами.

– Вы ничего не знаете! – выкрикнула Алария, и по ее лицу вновь потекли слезы. – Ничего!

Вынырнувший из пропахшей кровью темноты Лорд Фрес так же презрительно и насмешливо смерил рыдающую Аларию взглядом, и его крепко сжатые губы разжались, выпустив одно только слово:

– Достаточно.

Ситхи неторопливо прошли мимо всхлипывающей девушки, и их шаги стихли, растворились в тишине коридора.

– Ничего вы не знаете, – прошептала Алария, содрогаясь от рвущих ее тельце рыданий, закрывая лицо ладонями и размазывая по горячим щекам слезы.

Чья-то крепкая рука вновь подхватила ее под локоть, отводя в сторону, заставляя покинуть это страшное место, и теперь Алария повиновалась без слов. Страх, выгнавший ее вон, заставивший ее бежать сквозь лабиринты переходов, ловко уворачиваясь от охраны, отступал, затихал, выходя с рыданиями и бессвязными выкриками, и чья-то настойчивая рука поднесла к ее дрожащим губам бокал с плещущейся красной жидкостью. Ее зубы тонко зацокали о край стеклянного бокала, сладковатая терпкая жидкость плеснулась в ее рот, Алария закашлялась, глотнув вина.

После второго глотка в голову ударил теплый поток опьянения, по плечам разлилось облегчение, Алария жадно ухватилась за бокал, осушая его до дна. Дрожь медленно покидала ее тело, и алый отблеск затухал в медленно гаснущих глазах.

Когда в глубине дворца вспыхнула яростная схватка, и драка, пульсируя, как огромное сильное сердце, расплескивая по лабиринтам дворцовых переходов Темную Силу, заставила вздрогнуть стены, Алария проснулась, сев торчком на своей смятой постели.

На миг, на краткий, на самый крошечный миг ей показалось, что она узнала…

… что она услышала Его присутствие…

… почувствовала его дыхание, наполненное мраком и ужасом, пронизывающим до костей…

… уловила его тяжелый, яростный взгляд, горящий в темноте…

… и почувствовала легкое прикосновение руки к своей щеке.

Ужас, запятнывая все кругом своими липкими прикосновениями, наполнял все закутки дворца, с ревом и шумом мощного водопада сшибался с яростным огнем ситхов Триумвирата, и все кругом тонуло в отчаянии и страхе, от которых, казалось, не было спасения.

Лихорадочно одеваясь, путаясь в одежде, не попадая руками в рукава, Алария натягивала платье на худенькое голое тельце, подвывая от страха, и в ее сонной голове смешивались безысходность, дурные предчувствия и тонкие воспоминания, полустертые, почти позабытые…

Он нарочно лишал ее памяти, оставив ей только самые драгоценные, самые красивые и сияющие крупицы, вспыхивающие алмазной крошкой в сером потоке песка.

"…ты любишь меня? Скажи, что любишь".

Ощущение прикосновения таяло, проходило вместе с забывающимся сном, но Аларию трясло, словно Он и в самом деле коснулся ее…

… ласковые прикосновения руки к щеке, отводящей кудрявые волосы от смущенного личика…

… нежные теплые прикосновения рук к ее обнаженным плечам и осторожные поцелуи – такие, какими они должны быть, когда двое влюблены…

… светлое свежее утро и шуршащая чистая постель, взбитые, как облака, простыни…

"…скажи, что любишь меня. Я хочу это слышать. Я хочу это знать".

Она не помнила всего; она не помнила и большинства из того, что связывало ее с тем, кого она называла Повелителем, и его лицо казалось ей выдуманным ею самой, сотканным из тысяч черт, которые она когда-либо видела в своей жизни.

Его темные волосы и темные глаза, пожалуй, были единственным, что она запомнила ясно, но и они таяли, растворялись при настойчивом прикосновении к памяти.

Он говорил, что любил.

Даже после оргий, после изматывающих тело извращенных безумных сексуальных игр, когда она кончала, растрепанная и истерзанная, затраханная до беспамятства, не соображающая, кто и в какой момент ее бытия жадно прижимается горячим ртом к ее губам, зажимая ее вопли – он говорил что любит.

Ей, содрогающейся от горячего развратного наслаждения, перемешанного с болью и беспомощностью, растянутой и выставленной на всеобщее обозрение – он говорил, что любит.

И после того, как ею жадно и жестко овладевали сразу трое, и она кричала, ощущая их напряженную плоть в себе, чувствуя, как их грубые руки лапают, хватают, мнут, тискают, сжимают, щипают ее тело всюду, всюду залазят своими грубыми пальцами – после всего этого он говорил, что любит.

Вся эта разнузданная вакханалия вдруг кончалась, и словно стирался из памяти задыхающийся крик, и жестокие руки, растягивающие ее колени пошире. Забывались, исчезали вонзающиеся в ее тело, доводящие ее до истерики рукояти сайберов, которые распаленные извращенцы использовали вместо секс-игрушек, растягивая и терзая оба ее отверстия одновременно.

Исчезало все – боль, пот, животный экстаз, крик, грубые мужские тела и их раскаленные члены, погружающиеся в ее задыхающееся горло, страшные руки, бесцеремонно проникающие с болью в ее тело, изуверски терзая его.

Она вдруг обнаруживала себя вновь и вновь в чистой белоснежной постели, и ночная темная потная грязь казалась ей ужасным сном.

А правда была вот она – спящий рядом в этих белых шуршащих облаках мужчина, чья теплая ладонь лежала на ее бедре.

"… ты любишь меня? Мне это нужно. Скажи, что ты меня любишь."

"Люблю…"

"Скажи, что принадлежишь только мне. Скажи, что никогда и никого не любила так, как любишь меня."

Его темные глаза смотрели на нее со страстью, с непонятной для нее одержимостью, и его рука прикасалась к ней осторожно, словно боясь разбить этот хрупкий светлый миг.

"Никогда и никого…"

"И ты сможешь умереть за меня?"

Его темные глаза смотрели требовательно и испытующе, и Алария смеялась, рассыпая по плечам волосы.

Смерть.

Какая малость.

"Это все? – смеялась она. – Это ведь такая малость из того, что я могу для тебя сделать."

"Тогда живи для меня."

И она снова смеялась, вспыхивая счастьем, зарываясь лицом в пахнущее свежестью белье.

Его Сила была самая ужасная из всех адептов Ордена Малакора, самая одержимая, беспощадная, самая безумная, налитая непроглядной густой тьмой. Она ужасала не своей мощью, а чудовищной, невероятной целеустремленностью и яростью таких высот, что казалось, если ее направить, она способна расколоть и планету.

Он был удивительно цельным, без надколов и надломов в душе; не было в нем тщеславия, как у Берта, жаждущего безмерного поклонения своей красоте.

Не было в нем безумия Малакора, ведущего его дорогой смерти к саморазрушению и в неизвестное неизведанное никуда.

Не было в нем и заносчивости чисса Дайтера, который посматривал на людей свысока, усмехаясь, возомнив себя умнее всех.

Он был словно отлит из самого прочного в мире металла, остр, как наконечник стрелы, и так же устремлен к своей никому невидимой, непонятной мечте.

В нем не было ни сожалений, ни мелких комплексов, колющих душу булавочными уколами. Для этого черного отшлифованного наконечника не существовало ничего вокруг, кроме его цели, и даже зловещий Малакор, угнетающий все живое одним только взглядом, не мог заставить его свернуть с выбранного им пути.

Этот разящий наконечник пробил бы насквозь Строга, не колеблясь и не раздумывая, наверняка, точно и безжалостно, без малейших сомнений, вздумай тот встать между ним и его целью.

Алария пыталась вспомнить его имя, но никак не могла этого сделать.

Отправив ее сюда, в сердце Империи, он поцелуями стер его из ее памяти, как и многое другое.

"Я люблю тебя…"

И вот сегодня, сейчас, вдруг ощутив присутствие Повелителя Ужаса во дворце, услышав страх, она вдруг вспомнила его имя.

Пробус.

Странное, словно выдуманное кем-то наспех и подаренное темноглазому упрямому человеку, твердо идущему своей дорогой.

Бокал Аларии вновь наполнился вином, кто-то накрыл ее дрожащие плечи толстой теплой тканью, и она, глотнув еще красной густой сладкой жидкости, вдруг ощутила, как замерзли ее босые ноги.

Чьи-то настойчивые руки увлекали ее подальше от места, где умер Берт, и Алария, давясь слезами и все чаще приникая губами к бокалу, покорно брела, перебирая в памяти осколки воспоминаний.

Иногда Пробус говорил о Вейдере с такой страстью, что сердце Аларии начинала покалывать ревность, и в ее затуманенной голове рождались мысли о том, что странная, одержимая любовь Пробуса к ней – это ничто иное, как соперничество с Императором, запоздалая месть. Призывая на голову Императора все мыслимые и немыслимые кары и проклятья, Пробус сквозь зубы ругался, вспоминал и молился на лаву Мустафара, не завершившую свое дело тогда, давно, в тот самый день, когда судьба надломилась и круто поменяла жизни многих.

Пробус призывал ее поглотить ненавистного ситха, а затем, словно одержимый, находил тело Аларии и любил ее, словно утверждая свою власть над нею и доказывая Вейдеру что-то…

… что он обладает его женщиной…

Его страсть всегда была одержимой и какой-то отстраненной, он наслаждался ею, рассматривая Аларию, как произведение искусства, и в его движениях не было резкости, не было даже намека на тот ужас, что творился под покровом ночи.