Текст книги "Женщина-лиса"
Автор книги: Кий Джонсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)
30. Дневник Кая-но Йошифуджи
В долине неумолимо жарко, слишком жарко для меня. Рисовые ростки с каждым днем становятся толще. Даже деревья – лиственницы, березы и лесной орех – выглядят изможденными, с тусклыми и вялыми листьями. Единственное, на кого сейчас можно охотиться, – это лягушки в полях или птицы, которые питаются лягушками – чайки, цапли и вороны.
Перед тем как мне уйти, Хито спросил, на кого я иду охотиться, и должен признаться, что сам не имел об этом ни малейшего представления. Я просто пришел в лес, потому что в долине воздух раскален до предела. Такой день хорош для того, чтобы сидеть дома и пить что-нибудь холодное, или спать, или заниматься любовью, а для этого я слишком беспокойный. Мне кажется, что я здесь потому, что где-то в глубине души (в самой темной ее части) мне хочется убивать.
В первую ночь моего приезда из храма Каннон моя жена была недоступна. На следующий день она уединилась из-за месячных. Потом она соблюдала пост; затем готовилась к молитве в местном монастыре. Потом у нее не осталось оправданий. Она просто печально извинялась и оставалась недоступной.
Наверное, это должно было вывести меня из себя, но я понял, что это отдаление – всего лишь логическое продолжение уже существующего между нами расстояния. Она была недоступной гораздо дольше, чем эти несколько недель, но тот факт, что мы продолжали заниматься сексом, отчасти скрывал это.
Наверное, так даже лучше. Я несчастлив, но я несчастлив уже долгое время. Теперь я просто осознал это и больше не жду от жены и сына того, что они каким-то чудесным образом наполнят смыслом мою жизнь и сделают меня счастливым.
Лис за все это время я не видел.
31. Дневник Кицунэ
Путь домой занял весь день. Женщина-призрак еще какое-то время кричала. Ее рыдания проходили через ее голову и отдавали мне в челюсть – звук без шума. Оказалось, что череп нести гораздо сложнее, чем веер. Он был слишком тяжелым и круглым, он часто выскальзывал и катился по земле.
Это было на полпути к дому. Я шла по берегу ручья, когда череп снова выскользнул у меня изо рта и укатился в воду. Я ступила в воду вслед за ним, но он не катился дальше, поэтому я просто стояла в горном ручье и пила. Вода была прохладной, сладкой, и она очистила мой рот от противного привкуса гниющей плоти. У меня болела шея и челюсть. Я потянулась и широко зевнула.
Я услышала всплеск воды с подветренной стороны. Я зажала череп между задними лапами и зарычала.
Из кустов вышла лиса.
Это была самка, чуть старше меня, с черными полосками вокруг глаз и рта. Я никогда раньше не видела ее. Она была из другой семьи.
Я была не на своей территории, одна, и мне был нужен этот череп. Тут была ее семья, это было ее место. И я сделала то, что могла сделать в этой ситуации: я унизилась перед незнакомой лисой.
– Я всего лишь проходила мимо. Я иду домой, – выдохнула я, настороженно глядя ей в лицо. – Мне очень жаль, что я здесь оказалась. Я сейчас же уйду.
Она отошла от ручья и встала немного поодаль – так, чтобы я могла пройти. Она молчала.
С опаской глядя на нее, я схватила череп у основания за позвонки и потащила его по воде, подальше от лисы. Но она даже не двинулась, чтобы пойти за мной, и не издала ни звука.
32. Дневник Шикуджо
На седьмой месяц нашего пребывания за городом я снова почувствовала себя в безопасности. Муж вернулся из путешествия. Воздух гудел от пения цикад, особенно у разрушенных ворот в конце сада. Луна полнела на безоблачном ночном небе, и все вокруг казалось прекрасно освещенным. Теперь сад был ухоженным, и вряд ли какому-нибудь животному удалось бы забраться сюда и остаться незамеченным. Дорожки были посыпаны камешками, сверкающими в свете луны, между растениями был светлый песок. С нами ничего не могло произойти, даже если бы мы спали с отодвинутыми экранами.
Мои служанки всегда спали хорошо, но мне часто было слишком жарко, и я не могла уснуть. Онага предлагала остаться со мной, но мне хотелось одиночества, и я отсылала ее спать. Через несколько минут она засыпала, несмотря на свое желание только казаться спящей.
Однажды ночью луна была почти полной, а воздух горячий и тяжелый. Я сидела и читала моногатари-сказку, которую мне прислали из столицы, пока мотыльки не нашли огонек от лампы и не начали спешить перейти в свою следующую жизнь, бросаясь в огонь и роняя обгоревшие тельца на мой свиток. Мне это надоело, я задула лампу и стала сидеть в темноте и смотреть, как искрятся глицинии в серебристом лунном свете; как осторожно двигаются тени, то замирая, то неожиданно прыгая с камня на камень. Когда-то у меня был белый веер, такой же яркий и круглый, как луна, без украшений, без росписей на его поверхности. Интересно, куда он делся?
Осторожно, как тень, кто-то сел рядом со мной. От него пахло пряностями.
– Госпожа, – сказал он, и я узнала голос, когда вспомнила свой сон. Это был он, человек-лиса.
– Зачем вы снова пришли сюда? – Я отвернулась в сторону, и мои волосы упали между нами. – Я же говорила вам, что не буду больше слушать ваши стихи.
– Но это новое, – сказал он немного удивленно. Но лишь немного: его голос как всегда был грустный, но удивительно искристый. – Тебя никогда не интересовало, почему твой муж наблюдает за лисами?
Я напряглась.
– Я не понимаю, о чем вы говорите. – В конце концов, это был незнакомец, даже если он только мне снился. Разговоры на личную тему мне казались неуместными.
– Не сомневаюсь, что интересовало. Итак, он наблюдает за ними, потому что ему не хватает того, чего ты не можешь дать ему.
Я промолчала.
– Он дикий, ты цивилизованная. Я полагаю, даже слишком. Я тоже цивилизованный, даже больше, чем твой муж, несмотря на то, кем являюсь. Моя Внучка? Кто знает? Она еще слишком молода.
Мне нечего было ему ответить. Я даже не понимала, о чем он говорил.
– Итак, госпожа. Он ждет от тебя того, что ты станешь такой же дикой, как и он.
– В самом деле, мы довольно дикие, как вы сказали. Иногда бывает… – начала я и остановилась, неприлично покраснев. Я рассказывала ему такие вещи, о которых не рассказала бы даже своему мужу. Воспоминания о стихотворении и переброшенных через экран хакама-штанах и его нежных прикосновениях вернулись с поразительной ясностью.
– Я так и думал, – сказал он. – Достаточно дикие, по крайней мере в сексе. Но твое сердце? Оно мягкое и дрожит, если его испугать, как кролика.
– Я не кролик, – сказала я медленно. Необычная беседа даже для сна.
– О, кролики довольно свирепые животные! Но он не может понять сердца кролика, да? И он продолжает надеяться на то, что твое сердце окажется достаточно большим, чтобы преобразить его. Не тебя.Он так эгоистичен.
– Я ничего не понимаю. Мне нужно измениться?
– Нет. Есть те, кто ценит тебя за твое сердце.
– Вы? – с грустью спросила я.
И он прочитал мне коротенькое стихотворение. Стихотворение, в котором рука с длинными пальцами дотрагивалась до моего лица. Я остановила его, я не дала ему довести его стихотворение до последней строчки или до конца.
33. Дневник Кицунэ
Мы долго ждали полной луны. Каждой ночью Дедушка куда-то уходил, но никогда не говорил, где был.
– Сегодня, – наконец сказал Дедушка. Я взяла череп в зубы и пошла за ним. Он вывел меня через заросли ежевики в чистое поле, заросшее травой и залитое холодным светом луны. Я увидела такую же арку, как та, что была в храме лунных лисиц. Возле нее тоже лежали свертки с едой.
– Этот тоже храм богини Инари? – спросила я. Зубы у меня стучали.
– Инари – одна из тысяч богов, – сказал он. – Десяти тысяч. Кто знает, кому люди поклоняются здесь?
– Когда я стану человеком, я узнаю, – сказала я.
– Бедный маленький жукоед, – сказал Дедушка. – Ты думаешь, все твои проблемы исчезнут, когда ты обретешь образ женщины. Ты уверена, что хочешь этого? Ты никогда не сможешь ничего забыть.
– Слишком поздно, – прошептала я. – Я знаю, чего хочу.
– Ты думаешь, ты единственная, кто когда-либо делал это? Давай!
У меня не было рук, не было умных пальцев, как у людей, чтобы держать череп. Я перевернула его и надела его на свой нос, чтобы кость как-то держалась на моей голове.
Глаза Дедушки были в тени, поэтому я не могла видеть их. Он казался мне таким далеким и ужасным, но в то же время очень грустным.
– Поклонись семи звездам Большой Медведицы.
Я боялась, что череп упадет с головы, и старалась кивать как можно осторожнее, но, казалось, череп прирос. Я ощущала его вес, он давил на меня. Его зубы казались мне каким-то страшным украшением.
– Теперь ты повторишь это, – сказал мне Дедушка и произнес какие-то слова на человеческом языке.
Я уже говорила с другими: всю свою жизнь – со своей семьей, со стариком в лесу, со странной лисицей и пятнистой грязной собакой, с призраком. Но я никогда не говорила вслух такие сложные слова. Чтобы произнести их, мне пришлось шевелить губами и языком. Голос Дедушки был резким, грубым и каким-то незнакомым: будто лай и плач одновременно.
Я пыталась повторять за ним те звуки, что он издавал, но у меня получалось лишь жалобное хныканье.
– Я не могу. Есть еще какой-нибудь способ, Дедушка?
– Нет. Ты никогда не сможешь стать женщиной, если не научишься разговаривать.
Я попробовала снова, но в горле что-то заклокотало, и я умолкла.
– Я не могу!
– Тогда ты не станешь женщиной.
Я повернула голову к луне, с черепом на голове, вцепившимся в меня, словно паразит. Я тявкнула: раз, другой. Я была зла, расстроена, мне было обидно. Я не могла говорить. Все, что я могла, – это тявкать как лиса.
Лунный свет вокруг меня зашипел, от земли стал подниматься туман. Окутанный серебром, Дедушка словно мерцал. Как отражение в воде, вдруг появилась одна из лисиц Инари и сказала:
– Выбирай!
Слова пришли сами. Мои челюсти разжимались сначала неохотно, с трудом, слова выходили с запинками, с долгими паузами, странные звуки рвались через рот, который не был приспособлен для разговоров.
Я стояла посередине поляны, шипящей серебряным лунным светом, и ждала. Но ничего не происходило. Магия не действовала. У меня не было шансов.
Я стряхнула с себя череп и закричала на Дедушку:
– Ничего не произошло! Ты солгал мне!
– Подожди! – кричал он мне, но я была уже далеко. Я неслась к саду, вне себя от горя и обиды.
Я бежала быстрее, чем когда-либо раньше. Внезапная острая боль пронзила позвоночник и отдалась в каждой косточке моего тела, Моя плоть сжималась, выпрямлялась, я чувствовала, как она меняется. Нижние ветви деревьев хлестали по лицу, по глазам. Пульс стучал в ушах, словно гонг. Я бежала по теплой воде, зеленой и мутной от водорослей и ила. Иногда вспыхивали бледные холодные огоньки – болотный газ. Лисий огонь.
Я почувствовала кровь, сочащуюся сквозь тысячи царапин, прежде чем поняла, что это была моя кровь, что я вся в крови. Я умирала, умирала из-за того, что имела глупость надеть на себя череп мертвой женщины и пожелать стать человеком!
Это была магия, как у лисиц Инари. Но она была более жуткой – как сон после дикого мака. Это было реально, но это было страшно. Я закричала от боли, страха и злости и побежала дальше. Не было причин останавливаться. Неожиданно я увидела свое отражение, темное очертание на фоне неба: это была женская тень!..
Я споткнулась и чуть не упала. Я была женщиной. У меня были руки, грудь, ноги, маленькие ступни, бедра. Я дотронулась пальцами до своего лица: до носа, скул и бровей. На мне не было крови. Возможно, запах меди был всего лишь частью сна, частью магии.
Я запрокинула голову и рассмеялась. Смех был моим первым звуком, который я издала, став женщиной.
Кто-то зашуршал. Я замерла. Я стояла у озера, к которому выходил дом моего господина. Я подняла голову и посмотрела: Йошифуджи стоял на веранде, почти скрытый в тени. Будь я лисой, я бы заметила его сразу. Я смотрела на него, а он – на меня. Теперь я была женщиной. Чего мне было бояться? Осторожно (мое новое тело было слишком большим, неповоротливым) я встала на ноги. Меня осветила луна. Я поняла, что обнажена. И я ждала, когда он увидит меня, выйдет в росистую ночь под свет луны и спарится со мной.
Он только рассмеялся.
– Светлые ночи, маленькая лисичка, делают беспокойными и людей, и животных.
Он видел меня, но для него я все еще была лисой. Я всхлипнула. Это был мой второй звук.
Сзади появился Дедушка и ласково ткнулся в мое лисье лицо.
– Ты думала, это все? Что ты уже стала женщиной? – Он поддразнивал меня, но я плакала. – Ты голая, ты не владеешь искусствами. Ты не можешь разговаривать с ним, не можешь подбирать платья, не можешь делать ничего цивилизованного. У него есть умная, добрая и красивая жена. А ты пока всего лишь лиса. Нет, ты уже видела свое отражение. Это та женщина, которой ты можешь стать. Но это только начало магии…
Мы начали.
34. Дневник Шикуджо
Мой дневник как паутина, которая лишь блестит на солнце, или мерцающая нить паутины, которая тянется от моей двери и исчезает под потолком.
Я пишу о вещах, которые меня интересуют, которые, наверное, могут заинтересовать моих друзей, живущих в столице. Я составляю списки, пишу, в какие монастыри езжу, описываю запах декоративных трав, растущих у меня во дворике, или вкус холодной зеленой лапши и уксуса, которые приносят мне мои женщины. Но все это лишь иллюзия. А мой дневник – это иллюзия иллюзии. Это как рисунок паутины, даже не сама паутина. Но даже на паука можно наступить. Мои же мысли настолько абстрактные и неопределенные, что их нельзя считать реальными, потому что они – образ иллюзии.
Паучиха соткала паутину в комнате моего мужа. Ему все равно, а мне нет. Я не хочу наблюдать за его распадом. Он разрушается, как старая хижина бедняка. Но еще больше мне не хотелось бы, чтобы мой сын наблюдал за разрушением своего отца. Мои мысли – это реальность, которую я могу контролировать.
35. Дневник Кая-но Йошифуджи
Я пишу. Или по крайней мере пытаюсь это делать. Наконец-то вчера ночью я увидел лису. Я ходил по веранде и вдруг почувствовал на себе ее взгляд. Она? Я не знаю, какого она пола – я видел ее на расстоянии. Я предпочитаю думать, что это была она, потому что это как-то больше соответствует образу лисы, или просто мне приятнее так думать.
Я не могу забыть ее, поэтому я сегодня написал стихотворение. Я взял маленькую бумажку с оранжевыми прожилками, такими тонкими, что их почти не видно.
Пока я смотрел на луну,
Луна смотрела на лису,
А лиса смотрела на меня.
– А как заканчивается твое стихотворение? – Шикуджо стояла сзади. Я удивился: она днем пришла в мои комнаты. Онага и остальные неизбежные женщины стояли чуть поодаль. Наверное, она сказала им, чтобы они не мешали нам разговаривать. – Здесь не хватает двух строк, чтобы получилась вака.
Я поднял голову и улыбнулся.
– Не знаю. Я пока жду, что они ко мне придут.
– Стихотворение и твоя жизнь. – Она тихо вздохнула и села рядом со мной на колени, одним легким движением, как кошка. – Я больше не буду просить тебя забыть об этих лисах или убить их.
Я виновато смотрю на свое стихотворение:
– Я…
– Мне очень жаль, муж. Я старалась быть хорошей женой, но я понимаю, что мне это не удается. Несмотря на все мои усилия.
Должно быть, это ирония. Она идеальная: я уверен, что она знает это так же хорошо, как и я.
– Я не думаю, что…
– Позволь мне закончить твое стихотворение. – Она наклонила голову набок, и ее невероятной красоты волосы упали ей на лицо. Вот что у нее получилось:
Пока я смотрел на луну,
Луна смотрела на лису,
А лиса смотрела на меня —
Выбежав из-за деревьев,
Остальные прошли незамеченными.
Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Слова словно застряли у меня в горле. Я кашлянул.
– Что ты такое говоришь, жена?
– Прости меня, пожалуйста, но я возвращаюсь в столицу. – Голос звучит спокойно, но бледная рука все так же висит в воздухе, как будто она вовсе забыла о ней.
– Нет смысла возвращаться в город до наступления нового сезона. Сейчас слишком жарко для комфортабельного путешествия. Может, мы…
– Извини, но нет. Я должна уехать сейчас. – Она дотрагивается до моей руки. Я чувствую, как она дрожит, и понимаю, что ее спокойный безмятежный вид на самом деле словно бумажный кораблик на реке: малейший ветерок потопит его.
– Почему? – спрашиваю я ее открыто, надеясь получить такой же искренний ответ. – Я знаю, что тебя пугает это место, но…
– Пугает? – Она издает короткий нервный смешок, такой резкий, что я не сразу понимаю, что он исходит от нее. – Да, наверное, ты прав. Я должна уехать, муж.
Я нахожусь здесь уже несколько месяцев, словно пьяный от грусти и жалости к себе. Моя жена хочет, чтобы мы уехали. Конечно, мы могли бы уехать еще до того, как начнут падать первые листья с деревьев.
Возможно, тогда мы снова станем более любезными друг с другом, у нас снова будет секс. Возможно. Вдруг мое сердце пронзает боль. Как будто жена снова протягивает мне в своих руках счастье, а я… А я не могу взять его. Я словно пьяница, пристрастившийся к горькому вину, – оно не отпустит меня до тех пор, пока я не выпью его до конца.
– Я должен остаться здесь, – наконец говорю я. Мое лицо онемело, я едва могу заставить губы выговорить эти слова.
– Я и не ждала, что ты поедешь со мной. – Одна маленькая морщинка появляется на ее идеальной коже между бровями. – Твоя карма сейчас здесь. Но не моя. Не нашего сына.
Она даже не хочет, чтобы я сопровождал ее. Она и не думала предлагать мне счастье. Вокруг все закружилось. В глазах потемнело.
– Ты вернешься к своей семье? – Мой голос звучит как-то странно и незнакомо.
– Да. – Она даже не понимает, какую боль причиняет мне. – Я могу вернуться в свои старые комнаты, они все еще свободны. Теперь, когда мой отец ушел со службы при дворе, у него будет больше времени для своего внука. Он…
– Ты хочешь развестись? – некрасивые слова повисли между нами.
– Нет! – Она на мгновение прикрывает рот руками, словно пытаясь скрыть, как дрожит ее голос. – Я только хочу уехать отсюда. Навещай меня как муж в столице. Когда закончится твое сумасшествие, мы поговорим.
– Не потом. Мы должны поговорить сейчас.
– Мы сейчас говорим, но ничего не происходит. Ты носишься со своим несчастьем так, словно ты единственный, кто узнал, что такое горе и страдание. Ты нянчишься с жалостью к себе как с уродливой раной, которую почему-то не хочешь лечить. Пока ты не пройдешь через это, ты не изменишься и между нами ничего не изменится.
– Как будто ты готова взять и измениться! – огрызаюсь я. – Это моя вина? Ты бежишь от «этого места», от «теперь» и от «нас», как кролик.
– Кролики убегают, чтобы выжить, – говорит она дрожащими губами.
– Мне тяжело, но ты хотя бы знаешь мои чувства. А что ты чувствуешь, жена? Когда ты позволишь мне узнать это? – Я говорю намеренно грубо, я хочу потопить ее бумажный кораблик, хочу посмотреть, как ее захлестнут те эмоции, которые грозят утопить меня.
– Что чувствую? – Она отворачивается от меня, уходит от ответа. – Я буду скучать по тебе. Каждую ночь мои рукава будут мокрыми от слез. Но у меня нет выбора. Я должна уехать. Не то лисы уничтожат меня и моего мальчика. Или это сделаешь ты, не заботясь о нас.
– Тамадаро?
– Он едет со мной. Здесь я не могу помочь ему ничем.
– Но ему уже восемь лет. Он почти мужчина. Я хочу видеть, как он растет.
– Тогда приезжай в столицу и живи в доме моего отца. Между нами ничего не изменится. Ничего из того, что ты не захотел бы менять.
Эти ее слова застали меня врасплох.
– Прости меня за то, что причинил тебе боль, – сказал я.
– Пожалуйста, муж. – Она встает. – Прощай, Кая-но Йошифуджи. Я буду молиться о том, чтобы судьба вновь позволила нам быть вместе.
Я замечаю темные пятна от слез на ее шелковом платье.
36. Дневник Шикуджо
Я буду ехать и молиться о дожде —
Он будет оправданием моих мокрых рукавов.
37. Дневник Кая-но Йошифуджи
Я виноват в этом.
Я сижу в беседке около озера и смотрю на аккуратно постриженную траву. Небо какого-то странного вишневого цвета – цвета дешевых чернил. На поверхности озера плавают мокричники, как пестрые узоры на парче.
Слуги уложили сундуки жены в повозки и разошлись. Стало тихо, все звуки словно умерли. Она уедет ночью, до рассвета.
Я послал ей прощальный подарок: пару серебряных заколок для волос. Я их купил несколько лет назад и отложил для подходящего случая. Они сделаны в виде переплетающихся травинок, на каждой по серебряной цепочке, с которой свешивается крошечная покрытая эмалью лилия. Я думаю, они китайские. Когда я увидел их в столице, я подумал о волосах Шикуджо и захотел, чтобы она их носила. Я не знаю, почему я так и не подарил их ей раньше. Она прислала мне в ответ стихотворение:
Сейчас лето.
Как сны, дикие лилии цветут.
Скоро наступит осень:
Пройдет сезон —
Неужели лилии умрут?
Я должен бы сопровождать ее в поездке. По крайней мере первую милю – как того требует элементарные правила вежливости к гостю, который покидает твой дом. Но я не думаю, что ей нужна моя компания.
Хито пришел ко мне из главного дома. Когда он подходит ко мне на достаточно близкое расстояние, он кивает и ждет, когда я позволю ему заговорить. Но на этот раз мы не успели обменяться парой слов, как из-за озера донесся крик:
– Отец!
Мальчик бежит к нам по дорожке, его няня спешит за ним. Она хватает его за рукав и что-то шепчет на ухо, но он вырывается и снова бежит. Он на мгновение останавливается, чтобы поклониться мне и выпалить скороговоркой: «Господин-я-надеюсь-что-вы-хорошо-себя-чувствуете», потом кидается ко мне и обнимает за талию, обхватывая меня своими ручонками с силой, на которую только способен. Он уже достаточно взрослый, чтобы вести себя как полагается, но он так очарователен и трогателен, что я поднимаю его на руки и прижимаю к себе.
Его няня, наконец добежавшая до нас, прочищает горло, как это делает Хито. И я, и мой сын понимаем смысл этого. Сын немного отстранился, будто опомнившись.
– Отец, – говорит он, – я пришел, чтобы попрощаться с тобой, потому что мы завтра уезжаем.
Мои глаза жжет.
– До встречи, Тамадаро. Ты будешь хорошо себя вести?
– Конечно! – восклицает он с детским возмущением. – Я буду вести себя как положено. Только…
– Что? – От него вкусно пахнет: солнцем, теплотой и травой.
– Я бы хотел остаться.
Я прижимаю его ближе к себе:
– Почему?
Он немного смутился.
– Ну… Здесь больше места. Здесь можно увидеть много интересного. И ты остаешься здесь.
– Но там с тобой будет мать. И твоя няня. И твой дедушка. И…
– Нет! – говорит он. – Я хочу наблюдать за лисами!
Я резко ставлю его на землю и поворачиваю лицо к себе:
– Что ты сказал?
– Лисы! Они такие славные. Одна из них старая. Я думаю, что это он. И он очень хороший.
Случайно я встречаюсь глазами с его няней. Она выглядит испуганной, как будто Тамадаро только что говорил на языке демонов.
– Это ведь игра, не правда ли? – говорю я больше для того, чтобы успокоить самого себя. – Ты их выдумал.
– Может быть, – отвечает он рассеянно, его внимание уже переключилось на что-то другое. – Смотри! – Он показывает на темнеющее небо. – Летучая мышь. Она ест. Пожалуйста, можно мне остаться?
Наверное, я должен был настоять на этом раньше, но моя жена оказалась умнее меня. И я не хочу, чтобы мой сын заразился той болезнью, которую во мне видит моя жена, и я не хочу, чтобы с ним говорили лисы: он слишком мал для этого сумасшествия.
– Нет, – говорю я мягко. Он отворачивается, но я снова поворачиваю его к себе, чтобы посмотреть ему в лицо. – В столице тоже есть летучие мыши, и птицы, и светлячки, и лисы, и все остальное. А у твоего Дедушки есть для тебя странная рыба.
– Да, я знаю, – кивает Тамадаро, но как-то неуверенно. – Но лисы не будут такими же, как здесь, ведь так? Там все будет другое.
– Нет, не будут, – я выпрямляюсь. – Ты должен поехать. Старайся не волновать свою мать.
Тамадаро тяжело вздыхает, но не спорит.
– Хорошо, отец. Я не видел старую лису. Пожалуйста, попрощайся со мной.
Я снова обнимаю его. Его щека прижимается к моей.
– Присматривай за матерью, – шепчу я. – Будь осторожен, – говорю я, имея в виду то, чтобы он не мечтал о лисах.
Я разжимаю объятия. Он отходит, кланяется мне, как ребенок, выполняющий старательно выученный урок.
– Прощайте, господин! – говорит он. – Я сделаю все так, как вы просили.
Я не знаю, что он хочет этим сказать.
Они уходят: за Тамадаро покорно следуют его няня и Хито – маленькое окружение для величественного ухода. На небе появляются первые звезды. Небо, ребенок, слуги – все они цветные пятна сквозь слезы, которые я больше не сдерживаю.
Солнце садится. Вечером становится холодно. Один из моих слуг приносит мне теплое саке, за что я ему очень благодарен. Слуги зажгли факелы около веранды. В комнатах моей жены за шоджи-экранами золотом горят огни, но оттуда не доносится ни звука.
Я пью саке. Я буду скучать по ним. Я буду здесь один, еще более одинокий, чем когда-либо. Завтра начну новую жизнь: с нового дня, новой бумаги и нового стихотворения.
