Текст книги "Остров порока и теней (СИ)"
Автор книги: Кери Лейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)
ГЛАВА 12
Тьерри
Неприятности.
Девушка пробирается сквозь заполненные столы внизу, не замечая мужчин, которые отвлекаются от шоу, лишь бы украдкой взглянуть на неё. Идеальные изгибы её бёдер покачиваются и извиваются, пока она направляется к заднему выходу. За эти годы я видел немало идеальных тел, и её – ничем не особенное, и всё же я не могу оторвать от неё взгляд, наблюдая из окна своего офиса. Длинные, ленивые локоны подпрыгивают на её узких плечах. Бледные, стройные ноги, давно не видевшие солнца, движутся с некой грацией, словно у ничего не подозревающей газели, невинно пробегающей через поле хищников.
У меня есть чутьё на неприятности. Я могу заметить их за милю. И эта девушка ими набита под завязку, они буквально сочатся из её глаз, что делает её единственным человеком, которого мне не следовало приглашать обратно в этот клуб.
Отсутствие акцента говорит мне, что она не отсюда, но не только это – девушка смотрела мне прямо в глаза, когда произносила последнее предупреждение, прежде чем выпорхнуть из моего офиса, и мой член едва не расстегнулся сам, чтобы броситься за ней. Смелый ход для человека без оружия. Такой, который, будь она мужчиной, мог бы закончиться кровью.
В тот момент, когда она исчезает за дверью, я смотрю на лезвие в своей руке.
Не так много девушек носят с собой такой жуткий нож, и мне любопытно, почему эта носит. Защита? От чего? Чего боится девушка с севера в месте так далеко на юге?
Для большинства шрам вдоль её челюсти едва заметен, особенно в тусклом, прощающем свете этого места, но для меня он выделялся, словно чёрные чернила на чистом белом листе. Кто-то оставил этот шрам. Возможно, тот самый человек, от которого она бежит.
Это опасно – играть с ней таким образом. Приглашать её обратно сюда, когда глаза, следящие за мной, наверняка заметят такую экзотическую красоту, как она.
Но в ней есть что-то, что меня интригует. Сильнее, чем инстинкты, предупреждающие оставить это, вернуть нож и отступить. Забыть, что я вообще её видел.
Я поворачиваю вычурный нож, разглядывая вырезанных волков на рукояти из слоновой кости. Кто эта странная женщина? Где она остановилась на этом острове, и, что важнее, на сколько?
Я вытаскиваю телефон из кармана и набираю номер Бри. Телефон предназначен только для работы, выдан ей, когда она получила эту должность, и должен быть при ней всё время во время смены, поэтому, когда отвечает Миранда, во мне вспыхивает раздражение от звука её голоса.
– Где Бри?
– Ей пришлось отвезти Марсель и её сына домой.
В рабочее время? Это что, по её мнению, чёртово такси?
– И ты отвечаешь на звонки за неё?
– Она… эм… попросила меня присмотреть за залом.
– Только я ведь не плачу тебе зарплату менеджера за то, чтобы ты за чем-то присматривала, верно?
– Нет, сэр, мистер Бержерон.
– Пусть она зайдёт ко мне в офис, когда вернётся.
– Да, мистер Бержерон. Простите.
Я не особо люблю, когда мне врут. Узнать, что Марсель привела сюда своего сына, после того как сказала, что больна, уже было достаточно плохо, но то, что Бри ушла отвезти её домой, не сказав ни слова, – это двойной удар наглости, который я терпеть не буду.
Её единственным спасением будет то, что она скажет мне то, что я хочу знать о девушке с ном.
Проходит полчаса, прежде чем Бри возвращается, снова с опущенной головой.
– Простите, мистер Бержерон. Марсель… если говорить прямо, в последнее время она действует мне на нервы.
Мне уже наскучил разговор о Марсель, и я хочу перейти к чему-то более интересному. К тому, что занимает мои мысли большую часть вечера.
Выдохнув, я наливаю виски в два стакана, добавляю по кубику льда в каждый и протягиваю один ей. После нескольких секунд колебания она смотрит на меня, затем на стакан, и наклоняется вперёд, принимая предложенный напиток.
– Что ты знаешь о девушке, которая приходила сюда раньше?
– О какой девушке?
– О той, что присматривала за сыном Марсель.
– Вот в этом и проблема. Я ничего о ней не знаю. Никогда раньше её здесь не видела. И моя сестра просто оставила с ней своего сына. Клянусь, последние пару месяцев она сама не своя.
Разговор уже почти обрывается из-за всей этой болтовни, которая меня не интересует, пока она не добавляет:
– Но…
– Но что?
– Не знаю… просто… у меня было странное чувство. Как будто я её откуда-то знаю. Это было странно. В ней было что-то знакомое.
– Ты случайно не узнала её имя?
– Карли. Карли Джеймс.
Снова я смотрю на нож, гадая, настоящее ли это имя, учитывая, что она не захотела предъявить удостоверение на входе.
– Ты знаешь, где она остановилась?
– Эм. Нет. Она не сказала. Она… у неё проблемы или что-то такое?
– Нет. Она просто кое-что здесь оставила.
– А. Ну, в смысле, она показалась нормальным человеком, помогла моей сестре, но немного скрытной. Будто не хотела говорить, где остановилась.
Именно то, что я и предполагал.
Она делает большой глоток виски.
– Вы меня увольняете? – она не смотрит на меня, когда спрашивает.
– Насколько сильно тебе нужна эта работа, Бри?
– Очень. – ответ звучит почти шёпотом, пока она смотрит в стакан.
– Тогда в следующий раз, когда решишь поиграть в такси для своей лживой сестры, займёшься поиском новой работы.
– Да, сэр. – закончив с напитком, она ставит пустой стакан на мой стол. – Это всё, мистер Бержерон?
– Да. – янтарная жидкость скользит по стенкам бокала, пока я кручу напиток. – И, Бри…
Прежде чем дойти до двери, она оборачивается ко мне.
– Да?
– Если узнаешь что-нибудь о той девушке, дай мне знать. И держи это между нами, поняла?
– Да, конечно, мистер Бержерон.
Кивнув, я её отпускаю.
Кто бы ни была эта Карли Джеймс, если это вообще её настоящее имя, она только что прочно оказалась в поле моего внимания.
Я направляю свою маленькую лодку вдоль причала и глушу двигатель. Быстро пришвартовав лодку, я подбираю свою сумку и выбираюсь на причал на другую сторону, где пришвартовал плавучий дом длиной пятьдесят шесть футов. С двумя уровнями, это не совсем развалина посреди густых болот, но то, что он окружён большими кипарисами и лишь небольшим участком суши, означает, что у меня поблизости нет соседей, которые бы обратили внимание, а те, кто всё же живёт здесь, – пожилые и держатся особняком. К тому же, лодка – единственный способ добраться до моего дома, так как здесь нет дорог, и нужно довольно хорошо знать болота, чтобы его найти.
Согласно местному фольклору, фифоле – таинственный огонёк, предназначенный для того, чтобы сбивать с пути или дезориентировать тех, кто пытается за ним следовать – объясняет ряд необъяснимых исчезновений в этих местах, что и дало название этим болотам – Ла Диспару. Исчезнувшие. Это основано на легенде, уходящей к истокам этих болот, к рубежу веков, когда королеву вуду, обвинённую в убийстве ребёнка, изгнали в болотные земли и оставили умирать. Говорят, ей одиноко здесь, и она зажигает огонёк, чтобы заманить ничего не подозревающих людей, после чего их больше никогда не видят.
История, в которую верят настолько широко, что она удерживает большинство людей подальше отсюда, даже местных, что делает это место идеальным для такого человека, как я, чтобы назвать его домом. Весь этот остров переполнен историями о призраках, сотни из них, охватывающие сотни лет, и люди здесь достаточно суеверны, чтобы в них верить.
Никто с основного острова не знает, где находится это место, даже мой кузен Люк. Так лучше. Для тех, кто внимательно следит за моими передвижениями, я снимаю скромно обставленную квартиру на главной улице, и по пальцам одной руки могу пересчитать, сколько раз я там действительно ночевал, поскольку она используется лишь как прикрытие. Здание квартиры выходит к каналу, и именно там я швартую свой маленький скиф, которым пользуюсь, чтобы добираться до плавучего дома и обратно. Мой пикап остаётся припаркованным у здания, создавая впечатление, что я там, даже когда это не так. Если всё пойдёт к чёрту, и картель выйдет на меня, у меня есть некий план побега, хотя он далеко не гарантирует успеха.
Тем не менее, это всё равно больше, чем было у моей матери.
Болото живое, но спокойное, с какофонией стрекота, кваканья и рычания, перекрываемой далёким уханьем совы из леса за лодкой. Листья окружающих кипарисов шуршат от лёгкого ветра, и только одинокий фонарь на носовой палубе моего плавучего дома даёт хоть какое-то освещение, позволяя видеть тени деревьев, стоящих в воде, как древние стражи.
Деревянные шезлонги поскрипывают, мягко покачиваясь, будто в них сидят призраки, встречающие меня у двери. Когда я был молод и жил на побережье в доме на сваях, моя мать по ночам сидела на террасе, пила свой виски с биттером и курила сигару. Именно из-за неё я полюбил этот напиток и научился правильно балансировать лёд и алкоголь для мягкого вкуса. Несмотря на свою жёсткость и непреклонность, она любила тихие моменты, и иногда мне кажется, что она могла бы сейчас покачиваться в этих креслах, глядя на спокойное болото.
Я вхожу через дверь носовой палубы, и меня накрывает поток прохладного воздуха в шестьдесят восемь градусов, где открытое жилое пространство и рулевая рубка пусты. С тёмно-синими стенами и богатой отделкой из вишнёвого дерева, коричневой кожаной мебелью и деревянными полами, это место выглядит не хуже любой квартиры в городе.
Потолок сходится в световой люк в центре комнаты. Телевизор на пятьдесят дюймов закреплён на стене над электрическим камином, всё это питается как от генератора, так и от солнечных панелей, выстроенных на навесе верхней палубы. За рулевой рубкой находится полностью оборудованная кухня для гурманов, которой я пользовался лишь несколько раз, и я бросаю сумку на гранитную столешницу, проходя дальше в узкий коридор, который разветвляется на три отдельные комнаты и дверь, ведущую к лестнице на верхнюю палубу или на корму. Одну из этих комнат я превратил в офис, а другая – своего рода комната для хобби, где я храню все свои рыболовные принадлежности и спортивное оборудование. На верхней палубе есть джакузи и гриль, но, как и всем остальным на этой лодке, я ими почти не пользуюсь. В моей работе время – роскошь, и его никогда не бывает достаточно. Я направляюсь к третьей комнате – спальне, в которой есть кровать king-size, гардеробная и ванная, где я быстро раздеваюсь.
Душ – это сложная конструкция с тремя наборами вентилей, которые управляют тремя разными душевыми лейками. Я настраиваю ту, что за спиной, на пульсирующий режим и захожу внутрь, позволяя прохладной воде смыть пот. Носить костюм внутри кондиционируемого клуба – одно дело. Но ехать в нём обратно на плавучий дом невыносимо, когда влажная температура достигает почти девяноста градусов.
Я прислоняюсь лбом к плиточной стене и позволяю жёсткому напору воды разминать боль в мышцах. Жизнь в одиночестве – не то, что я выбирал, но это жизнь, которую я научился ценить и принимать. Хотя бывают моменты, когда я представляю, как вхожу в эту дверь и нахожу женщину, греющую мою постель, но эти мысли быстро проходят. И сразу за ними следует кровавая, чёртова резня, подобную которой я видел не раз. Целые семьи, уничтоженные картелем в актах мести. Женщины всегда страдают больше всего – как наказание тому, кто перешёл дорогу их лидеру. Именно поэтому я перевёз свою сестру за два часа езды от себя, чтобы заботиться о ней на расстоянии. Потому что всё, что находится рядом со мной, рискует быть уничтоженным самым мерзким образом.
Худшее, что я видел, было четыре года назад, когда Хулио отправил меня в Эль-Пасо забрать человека по имени Педро Хуарес, союзника картеля Матаморос. Педро вернулся домой и обнаружил, что его жена и две дочери были жестоко измучены и убиты его врагами. Нападавшие размазали их кровь повсюду, и когда я вошёл в дом, почти не было места, куда можно было ступить или прикоснуться, не испачкавшись в ней. Свернувшись на полу в гостиной, его беременная жена лежала обнажённая, связанная и с распоротым животом. Дети были расчленены, их конечности разбросаны вокруг неё так, будто это было сделано нарочно, в издевку. А мужчина, которого мне нужно было забрать, сидел, обмякнув на стуле, с самонанесённым огнестрельным ранением в голову. Они оставили его в живых, чтобы он нашёл свою убитую семью – возможно, это было наказание более мучительное, чем милосердная смерть. С тех пор каждая моя фантазия о женщине заканчивается этим пропитанным кровью воспоминанием.
Моя голова иногда довольно хреновое место. В результате женщины, которых я беру в постель, – это всего лишь короткий момент отстранённого и бессмысленного секса. Ничего, кроме грубого траха, чтобы убедиться, что никаких чувств не возникает. Никаких объятий или заботы. Никаких поцелуев.
Никаких иллюзий.
Потому что ни одна женщина в здравом уме не выберет быть связанной и изрезанной в акте мести моими врагами, а врагов у меня за эти годы накопилось достаточно.
ГЛАВА 13
Селеста
Сместив весь мусор в одну кучу, я расстилаю свой спальный мешок на всё ещё покрытом песком деревянном полу того, что когда-то должно было быть гостиной. Девять лет – не такой уж большой срок для памяти, чтобы забыть, как я росла в этом месте, и всё же я почти ничего не помню об этой комнате. Возможно, дело в том, насколько она состарилась и пострадала от вандализма, но, кроме смутных воспоминаний о Рождестве и игре в шашки на полу, всё кажется каким-то безликим и почти холодным. Никакого смеха или просмотра фильмов с отцом за телевизионными ужинами. Вещей, которые я ярко помню из жизни с Рассом.
Здесь нет тепла. Нет уюта.
Эта комната ничем не отличается от ночи в лесной хижине с работающим пропановым обогревателем. Только здесь нет обогревателя, лишь фонарь Coleman на батарейках, который я купила в хозяйственном магазине ещё в Мичигане.
Вытащив ключ из-под рубашки, я хватаю фонарь и направляюсь в библиотеку. Ещё до того, как вставить ключ в замок, я понимаю, что форма не та, что подтверждается тугим упором, прежде чем я вытаскиваю его. Я пробую следующий – шкаф в комнате, кладовку, буфет, который теперь разваливается у стены. Ничего. Я перехожу к другим комнатам в коридоре, безуспешно возясь с ключом.
Ничего не подходит, и, пытаясь открыть им кладовую на кухне, я едва не хватаюсь за сердце, когда ключ на секунду застревает. Освободив его, я смотрю на странный кусок металла в своих руках и качаю головой.
– Что ты хотел, чтобы я нашла, пап? – шепчу я и, тяжело выдохнув, направляюсь к лестнице.
Тени от моего фонаря мерцают на стенах второго этажа, яркий свет освещает библейскую цитату: Я пришёл призвать не праведников, но грешников к покаянию.
Как странно, что религия оплетает этот безумный маленький остров, словно искривлённые лозы, пробирающиеся в самые неожиданные места. Даже стрип-клуб раньше был церковью. И что именно в этом доме так пугает местных? В одной статье, которую я читала, рассказывалось о женщине, арестованной за то, что она явилась сюда с кувалдой, утверждая, будто принесла её для стен после месяцев, в течение которых слышала, как они с ней разговаривают. Согласно статье, голоса велели ей разрушить это место.
Когда по шее пробегает щекочущее ощущение, я чешу её, стараясь избавиться от него. Холодок сворачивается вдоль позвоночника. Я не знаю, что именно в этом этаже дома так сильно влияет на меня. Физически.
Я захожу в каждую комнату, проверяя замки, как делала это на первом этаже. Из одной комнаты в левом крыле я смотрю через разбитое стекло выбитого окна вниз, во двор, заросший сорняками. За ним возвышаются полуразрушенные ворота кладбища Шарпантье, и когда я направляю фонарь в отверстие окна, я едва различаю верхушки вычурных надгробий и каменных ангелов, разбросанных по запущенному, изношенному временем кладбищу. Там никого не хоронили со времён последнего Шарпантье, а это, если я не ошибаюсь, было ещё в начале сороковых, и это, вероятно, самая заброшенная часть владения.
Мерцание движений ближе к дому привлекает моё внимание к высокому участку травы, колышущейся так, словно через неё что-то движется. Я направляю свет ближе и вижу что-то белое, почти призрачное, среди тонких стеблей. Подойдя на шаг ближе, я щурюсь, напряжённо вглядываясь, пытаясь уловить форму этой бледности.
И тогда я вижу глаза.
Красные и светящиеся в луче света. Злые.
– Minou, minou, я вижу тебя…
Задыхаясь от голоса в собственной голове, я отшатываюсь от окна.
Сорняки шуршат.
Белый кролик выпрыгивает из травы на участок примятой мёртвой травы, и я выдыхаю с облегчением. Он поднимается на задние лапы и облизывает передние, затем снова опускается и начинает щипать траву. Осматривая окружающую тьму деревьев и неба за ними, я снова хмурюсь из-за ослепительной белизны его шерсти. Странно, что столь уязвимое существо так сильно выделяется в таком месте, где в тенях скрывается столько хищников. Белые кролики куда больше подходят для снега.
Природа иногда странная. Почти жестокая, в каком-то смысле.
Оставив своё любопытство, я выхожу из комнаты и иду по коридору к другому крылу. Как и прежде, холодное ощущение проходит по задней части моей шеи, заставляя меня остановиться. Словно ледяные пальцы танцуют по коже. Положив ладонь на затылок, я резко оборачиваюсь и вижу лишь пустой коридор и тени на стене, после чего зажмуриваюсь.
Это просто игры разума, мелкая. Вот и всё.
Звук голоса Расса в моей голове приносит утешение. Слова, которые он часто говорил, когда я просыпалась после кошмаров.
Иногда голове становится скучно и она придумывает собственные истории, чтобы развлечь саму себя.
Как бы мне хотелось, чтобы он был здесь сейчас. Он бы сказал мне не быть такой трусихой и что призраки должны бояться моей сумасшедшей задницы больше, чем я их. Воспоминание о том, как он однажды сказал мне это, заставляет меня улыбнуться. Открыв глаза, я понимаю, что вновь стою перед длинной нишей. Той самой, где нет дверей.
Не будь трусихой.
– Легко тебе сказать, придурок. Ты уже мёртв, – бормочу я в ответ, поднимая фонарь.
Золотые детали узорчатых стен мерцают, когда я провожу по ним светом. Из всех закоулков этого дома это пространство самое непримечательное. Просто пустой коридор, который заканчивается пустой стеной. Именно там я замечаю тёмное пятно, может, пару дюймов в диаметре, которого раньше не видела, где стена выглядит повреждённой, а обои загнулись. По закону подлости, это могла быть чёрная плесень, так что я не рассматриваю слишком внимательно.
Вместо этого я провожу светом по потолку и замираю, заметив очертания чего-то в центре. Чего-то, чего я не заметила в прошлый раз.
Квадрат. Возможно, чердак, судя по короткому обрывку верёвки, который выглядит так, будто его обрезали. Глубоко вдохнув, я подхожу к центру коридора и тянусь к верёвке, которая находится чуть выше моего роста. Кончики пальцев скользят по её концу, но я не могу ухватиться, поэтому подпрыгиваю, едва касаясь потрёпанных волокон. Прыгаю снова и наконец захватываю её рукой, но как только ноги касаются пола, она выскальзывает. С третьей попытки костяшки пальцев жжёт, когда я крепко сжимаю её и дёргаю. Люк неохотно поддаётся. Теперь, когда конец верёвки ближе, я дёргаю снова, и люк со скрипом открывается шире, выпуская складную лестницу вниз.
То же чувство пробегает по коже, как тогда, когда я стояла наверху лестницы в подвал в хижине Расса. Я ненавидела, когда он просил меня что-то оттуда принести – из темноты, где звуки всегда казались громче, а тени больше.
Схватив фонарь, я направляю свет вверх, туда, где лестница исчезает в пустом тёмном пространстве.
Чердак просто обязан быть чертовски жутким.
Тяжело выдохнув, я хватаюсь за край лестницы, но в тот же миг в голове вспыхивает образ, слова.
– Наверх. Быстро!
Голос моего отца.
Стук сердца в груди отражает тревогу, поднимающуюся в животе. Игнорируя её, я делаю первый шаг. Второй. Держа фонарь над собой на случай, если что-то выпрыгнет, я поднимаюсь. Как только я оказываюсь наверху, свет скользит по окружению. Деревянный пол. Сломанный стул в углу. Перекошенная штора, висящая на окне напротив. Запах плесени и запустения сгущает воздух.
Именно когда я оборачиваюсь, я едва не роняю фонарь.
Напротив меня маленькая дверь. Примерно высотой мне по плечо, хотя трудно сказать, пока я стою на лестнице. Не красная, но, возможно, это просто ненадёжная память. Каждая клетка моего тела кричит спуститься обратно и оставить всё как есть, но этот ключ принадлежит чему-то. Чему-то, что мой отец хотел, чтобы я нашла.
Поэтому я залезаю на чердак. Тонкие нити паутины щекочут кожу, пока я выпрямляюсь, замечая, что дверь действительно примерно высотой мне по плечо. Замка нет, только ручка, и, подходя ближе, я замечаю её твёрдую поверхность – словно сталь.
Доски скрипят подо мной, отмечая каждый шаг, и ледяной кулак сжимает лёгкие, когда я тянусь к ручке.
Пальцы смыкаются на металле, и я снова зажмуриваюсь от вспышки воспоминания.
– Залезай внутрь! Они идут.
– Папочка, кто они?
– Плохие люди. Но не бойся, они нас здесь не найдут. Обещаю, они тебя не тронут.
Кулак сжимается сильнее, горло перехватывает. Я распахиваю дверь и вижу маленькую комнату, размером примерно с ванную, с раскладушкой. Тонкий выцветший красный матрас.
Напротив торчат провода из дыры в стене, и, подходя ближе, я уже вижу в голове телевизионный монитор. Маленький, чёрно-белый. Камера наблюдения. Я опускаю взгляд на панель переключателей под ним, и, щёлкнув одним, вижу новое воспоминание.
Отец переключает тумблер и изучает изображение на экране, где задний двор пуст. Щёлкает другим – появляется гостиная. Ещё один показывает кухню. Каждый переключатель соответствует другой части дома, будто в каждой комнате была камера.
Я оборачиваюсь и вижу замки – тяжёлые стальные замки, словно на банковском сейфе, протянутые по внутренней стороне двери, и ещё одно непрошеное воспоминание проскальзывает, как фотографии, падающие из рук.
Скрежет металла проходит по позвоночнику, когда папа задвигает замок.
– Мы в безопасности, солнышко. Они не войдут. Ничто сюда не войдёт.
– Мне страшно, папочка.
– Не бойся. Я не позволю им причинить тебе боль. – его руки обнимают меня, и я утыкаюсь лицом ему в грудь, ослепляя себя от всего вокруг.
– Я вижу тебя.
Чуй голос проникает глубоко внутрь, встряхивая мои страхи, и я оборачиваюсь ровно настолько, чтобы увидеть белый рогатый череп, заполняющий весь экран телевизора напротив.
– Я найду тебя, – шепчет он, прежде чем камера погружается в темноту.
Я вырываюсь из воспоминания обратно в маленькую комнату, стены которой будто начинают сжиматься вокруг меня. Воздух становится тяжёлым, слишком густым для лёгких, и я бросаюсь к двери, которая теперь закрыта. Должно быть, я сама захлопнула её, пока терялась в воспоминаниях об отце.
Дрожь проходит глубоко внутри, когда я толкаю дверь.
– Эй. Какого чёрта?
Заперто.
Я хватаюсь за ручку замка, пытаясь сдвинуть его, но он не двигается. Заклинило.
Паника взрывается во мне, поднимаясь к горлу криком.
– Выпустите меня! Я хочу выбраться!
Я роняю фонарь.
Комната погружается во тьму.
Кромешную тьму.
– Minou, minou…
Ужас вырывается из моего горла новым криком, и я вслепую хватаюсь за замок. Громкие, хриплые крики моего отца эхом звучат в моей голове, подстёгивая панику.
– Помогите! – я бью ладонью по стальной панели двери.
Стук. Стук. Стук.
Три. Два. Один.
Замок отъезжает.
Дверь распахивается. Пустой чердак стоит по ту сторону, все четыре стены освещены светом. Позади меня фонарь сияет так, словно делал это всё время. Словно я вообразила темноту внутри той комнаты.
Судорожно вдохнув, я хватаю его с пола и быстрым шагом направляюсь обратно к лестнице, игнорируя непрекращающуюся дрожь под кожей.
– Игры разума, да, Расс? – бормочу я, спускаясь вниз и не осмеливаясь ни разу оглянуться на ту комнату.
Каждый нерв в моём теле вспыхивает и искрит, словно оголённые провода, пока я возвращаюсь в коридор. Я бы всё отдала за пару рюмок, чтобы успокоиться, но это, вероятно, только вызвало бы ещё больше галлюцинаций, поэтому вместо этого я достаю маленький пакетик с таблетками из кармана. Осталось всего около пары дюжин, плюс-минус. Оказывается, Тэмми начала принимать таблетки для сна, после того как её дочь уехала в колледж. Видимо, ей снились ужасные кошмары о том, что кто-то причиняет вред её дочери, и она часто просыпалась среди ночи, звоня ей проверить, всё ли в порядке. Когда Расс умер, она дала мне немного своих запасов. А когда я уезжала, отдала мне в дорогу всё, что осталось, а осталось их немного.
Сегодня ночью мне понадобится несколько таких штучек после всего случившегося. Без сомнений, мой мозг только и ждёт шанса снова напугать меня тем, чем бы ни было то, что сейчас произошло.
Я закидываю несколько таблеток в рот и убираю остальные обратно в карман, прежде чем спуститься в гостиную дома. Тёплый, душный воздух оставляет тонкий влажный слой на коже, пока я устраиваюсь на спальном мешке. Я снимаю рубашку, оставаясь лишь в тонкой майке, и стягиваю штаны, оставшись в трусиках с клубничным принтом. Когда я раздеваюсь, жара становится не такой невыносимой, и я вытягиваюсь на прохладной ткани спальника. Подложив руку под голову, я смотрю в потолок, освещённый фонарём рядом, но чувство тревоги всё ещё гудит под кожей.
Ты знала, что это место может пробудить воспоминания. Поэтому ты сюда и приехала.
Комната на чердаке, явно своего рода убежище, пока что хранит худшие из них. И всё же это никак не объясняет наличие ключа. Наверное, было глупой идеей искать дверь ночью, но чем ещё здесь заниматься? Не то, чтобы я могла включить телевизор и посмотреть фильм.
У меня даже нет чёртового телефона на случай, если этой ночью что-то пойдёт не так
Или ножа, если уж на то пошло.
Я взяла старый арбалет Расса, если вдруг придётся охотиться, но, вопреки «Ходячим мертвецам», зарядить стрелу посреди нападения не так уж просто.
Что снова возвращает меня к хищному волку, который украл моё средство самозащиты.
И к этой самодовольной ухмылке, которую мне хотелось стереть с его красивого лица.
Стоит мне только подумать об этом болезненно красивом лице, как все его раздражающие черты всплывают в памяти: тёмные, тяжёлые веки над глазами, обрамлёнными длинными чёрными ресницами, сильная квадратная челюсть и эти до смешного полные губы, которые, без сомнений, смягчают его грубую щетину, когда он оставляет дорожку поцелуев на коже. И те грязные вещи, которые эти губы, вероятно, шепчут в темноте.
Стоит мне только зажмуриться от этих мыслей, как они оживают в моей голове. У этого парня на лице буквально написано, что он эмоционально недоступен, что для меня почти золотое приглашение, украшенное маленькими сердечками вдоль висков.
У каждого есть слабость, а моей всегда были апельсиновые мармеладные мишки…и мужчины, которые виртуозно исчезают.
По словам моего психотерапевта в Мичигане, у меня слабость к безответной любви. К обещанию никогда не быть полностью привязанной к чему-то или кому-то.
Возможно, она права.
Моим первым оказался бывший учитель английского, который использовал меня как временное утешение после своей ветреной девушки. Наш маленький роман должен был закончиться после той первой возни на заднем сиденье его Subaru, но этого не произошло. Всё не закончилось ни тогда, ни когда он затащил меня в свой кабинет и перегнул через парту над довольно пресным эссе Шелби Крейн о хрупкой природе женщин в «Стеклянном зверинце» Теннесси Уильямса. Я читала её до смешного идеализированный анализ, пока мистер Брэдфорд избавлялся от использованного презерватива в учительском туалете дальше по коридору. Полагаю, в конечном итоге именно чувство вины с визгом нажало на тормоза между нами.
Его чувство вины, не моё.
Не то чтобы вся эта история не вызывала у меня лёгкого отвращения, потому что, вопреки слухам о том, что я шлюха, я не дура и не склонна к самоуничижению. Я не знаю, почему предпочитаю недоступных мужчин. Возможно, где-то глубоко внутри часть меня больше тяготеет к самой фантазии. А может, мне просто нравится неуловимая природа любви. Вечно гнаться, но никогда не достигать. Охота за чем-то, что полностью вне моей досягаемости.
Мой психотерапевт также говорила, что я боюсь настоящей близости, и, возможно, в этом она тоже была права.
Кроме него, был только ещё один.
Продавец камер из города, который заглянул к Рою примерно год назад, пока я работала. У его приятеля была хижина, где он провёл выходные, соврав жене, будто заключает новый контракт. Единственное, что он тогда «заключил», была я, поскольку Роя его товар не интересовал. Этот сомнительный любитель молоденьких даже заставил меня составить для неё сообщение, пока смывал мой пот со своего тела в душе.
Это тоже должно было закончиться после первого раза, но в итоге мне пришлось сказать Рассу, что я заблудилась в лесу, когда не вернулась домой до самого вечера воскресенья. Этот тип резко исчез, и больше я никогда его не видела и не слышала о нём.
Впрочем, меня это устраивало, потому что, как бы морально это ни было извращено, я считаю лжецов и изменщиков отвратительными ублюдками. Наверное, именно поэтому я обречена на вечное одиночество.
Факт в том, что я не знаю, чего хочу. Словно роюсь в огромной кладовке жизни, пытаясь понять, что же на вкус действительно хорошо. Моё сердце голодает по чему-то, чего у меня никогда не было, но эта боль в груди ощущается по мазохистски приятно. Она напоминает мне о том, что я всё ещё жива. Что я всё ещё чего-то хочу от этого мира. И вся прелесть этого постоянного отвержения в том, что мне никогда не приходится оплакивать конец того, чего с самого начала не существовало.
Как вскрыть пересохшую вену без страха истечь кровью.
Страх близости, возможно, действительно реален, потому что у меня есть ощущение: если бы я по-настоящему заботилась об этих мужчинах, если бы позволила себе влюбиться, а не ограничивалась одной лишь страстью, это бы всё равно меня уничтожило.
Вот почему мне нужно быть осторожной рядом с Бержероном. Лукавая вспышка в его глазах опасна для девушки, которая считывает подобное как сигнал SOS. Под всем этим спокойствием скрывается тьма, словно дикое животное, царапающее его туго сплетённый фасад. И, возможно, оно склонно укусить, если я подойду слишком близко.
