Текст книги "Остров порока и теней (СИ)"

Автор книги: Кери Лейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

ГЛАВА 24

Селеста

«I Put A Spell On You» в исполнении Нины Симон льётся из кухонной колонки, пока я читаю сохранённый рецепт. Рубашка Тьерри, которую я одолжила, пока стираю вещи, уже покрыта оранжево-красными пятнами копчёной паприки и кайенского перца.

– Одна столовая ложка цельнозерновой горчицы? – бормочу я, прижимая палец к странице книги. – Что, чёрт возьми, такое цельнозерновая горчица?

В попытке впечатлить моего холодного и отстранённого хозяина я решила попробовать приготовить пасту с валирскими чесночными креветками. К несчастью, я устроила на его кухне не особо впечатляющий хаос – который, разумеется, полностью намерена убрать до его возвращения.

Разнообразные специи покрывают столешницу в моей довольно жалкой попытке воссоздать простую магазинную приправу. Как, чёрт возьми, мужчина может жить в стране Валира и не иметь собственной готовой смеси специй – просто уму непостижимо.

Рядом с россыпью специй стоит кухонный комбайн, покрытый кусочками нарезанного лука, а возле него – примерно четыреста грамм креветок, которые я потратила время очистить и выпотрошить, их панцири лежат грудой, словно коллекция содранной кожи.

Коричневый сахар, рассыпанный по столешнице и полу, выдаёт мои отвратительные навыки пересыпания, как и соевый соус, забрызгавший кухонный фартук. План был приготовить быстрый ужин, но отсутствие нужной приправы немного всё затянуло.

Кроме того, я позволила себе налить бокал вина, потому что почему бы и нет?

Я ведь, в конце концов, посреди болота. Кто здесь вообще выпишет мне штраф за то, что несовершеннолетняя пьет алкоголь?

Вино заставляет меня чувствовать приятное тепло, лёгкое покалывание и делает меня слишком счастливой и зачарованной звуком шипения, когда я бросаю креветки на сковородку.

– Глянь-ка. Mais la, это будет оч’ вкусно.

Я смеюсь над своей жалкой попыткой говорить по-валирски и делаю ещё глоток вина.

– Неплохо, chère, но твой акцент немного наигран.

От неожиданного голоса я выплёвываю немного вина. Капли красной слюны смешиваются с тёмными пятнами соевого соуса на фартуке, и я резко оборачиваюсь, обнаруживая Тьерри, стоящего позади меня, ослабляющего галстук, с носом, сморщенным от отвращения.

– О, Боже, я не ожидала, что ты… То есть, я думала, ты будешь немного позже. Из-за бара.

– Я вижу, ты уже вполне освоилась на моей кухне. В моём шкафу. И в моей коллекции вин.

Он подходит ко мне, поднимая бутылку, и я наблюдаю, как его взгляд скользит по этикетке.

– Это бутылка вина за двести долларов. Наполовину пустая.

– Двести? За виноград? Что за идио…– я замолкаю, прежде чем оскорбление срывается с губ. – Прости. Я бы не трогала её, если бы знала. Я вообще пила вино всего один раз. Не совсем понимаю, как вкус связан с ценой, потому что для меня оно всё примерно одинаковое. Но это хорошее. Очень хорошее.

Простонав, он ставит бутылку обратно и берёт один из больших бокалов, висящих вверх дном под шкафчиком.

– Такое вино смакуют. А не закидывают в себя, как бутылку Boonesfarm на студенческой вечеринке.

– Клубничный Boones был моим любимым, если тебе так уж интересно.

– Наполни бокал примерно на треть.

Налив вина в свой бокал, он наклоняет его набок и, кажется, несколько секунд изучает наклон тёмной жидкости внутри, прежде чем вернуть в вертикальное положение и вдохнуть аромат. Затем ставит бокал на столешницу и прокручивает его, позволяя вину подняться по стенкам, после чего снова вдыхает запах.

– Я и не знала, что в распитии вина есть целый ритуал.

Наконец он делает короткий глоток и проводит языком по этим божественным губам, прежде чем поставить бокал обратно.

– Всё, что ты кладёшь в рот, нужно смаковать.

– Ах. То есть, когда ты отрываешь головы невинным маленьким котятам, ты сначала их смакуешь или сразу глотаешь целиком?

Тень веселья мелькает на его лице.

– У тебя вода убегает, peekon⁶⁹.

С вспышкой паники я бросаюсь к пенящейся воде, выливающейся из кастрюли с лапшой.

– Peekon. Это что?

– Заноза.

– Как мило. А я уж на секунду подумала, что мы уже придумываем ласковые прозвищам друг для друга.

Я убавляю огонь и машу кухонным полотенцем над пенящейся массой, заставляя её медленно уползать обратно в кастрюлю, как побеждённый кракен.

– У меня тоже для тебя есть прозвище, и забавно, оно как раз то, что делает заноза, когда к ней прикасаешься.

– Должен признать, ты слегка меня развлекаешь. Для занозы в заднице.

– А я нахожу тебя слегка очаровательным. Для отверстия этой самой задницы.

Лапша плюхается через край дуршлага, который я поставила в раковину, пока я выливаю туда кастрюлю.

– Тебе это понравится. Говорю тебе, приправа, которую я сделала, просто потрясающая.

– Я не собираюсь это есть после того, как ты распылила своё вино повсюду.

– Да ладно тебе. Жар убьёт все бактерии у меня во рту.

– У меня ощущение, что у тебя именно тот мятежный, устойчивый вид бактерий, который способны уничтожить только адские пламя преисподней.

Фыркнув со смехом, я промываю лапшу кухонным распылителем, забрызгивая всю стену за краном. Этот парень, наверное, уже готов нажать кнопку люка, который отправит меня вниз по шахте прямиком в челюсти Моисея под лодкой. Эта мысль заставляет меня покоситься на плитку под ногами.

– Обещаю, большая часть беспорядка попала на фартук. И я всё уберу. Кстати, кажется, сегодня я спугнула твою домработницу.

– Домработницу?

– ? Живёт где-то тут неподалёку от тебя?

Проведя рукой по лицу, он стонет уже во второй раз с момента возвращения домой и делает ещё глоток своего напитка.

– Она не моя домработница. Никогда ею не была. Она pas tout la⁷⁰. Сумасшедшая мамаша болот. Не первый раз её ловят шастающей здесь.

– Ну, это… жутковато. Придётся запомнить, что двери нужно держать запертыми.

Промыв пасту, я возвращаюсь к креветкам, которые продолжают бурлить на сковородке.

– Она безобидная, но да, мне не нужно, чтобы она рылась в моих вещах.

– Боишься, что она найдёт твою комнату проклятых душ?

– Продолжай в том же духе, умница, и я добавлю твою в коллекцию.

Улыбнувшись этому, я выкладываю лапшу и креветки на одну из его модных чёрных тарелок, и когда поворачиваюсь, еда скользит по поверхности, едва не свалившись на пол.

– Вуаля! Ужин подан.

Я посыпаю блюдо петрушкой и протягиваю ему.

Глядя вниз, он трёт челюсть, словно не уверен, стоит ли это пробовать.

– И как ты это называешь?

– Как там по-валирски креветки?

– Chevrette.

Чёрт бы побрал этот сексуальный перекат его языка, когда он произносит это слово.

– Chevrette… du… ange. Паста.

Приподняв бровь, он принимает вилку, которую я ему протягиваю, и накалывает одну креветку, некоторое время рассматривая её.

– Что не так?

– Ищу следы распылённого вина.

Нахмурившись, я запихиваю в рот сразу две креветки, и при первом же всплеске жжения резко разворачиваюсь к раковине, чтобы выплюнуть их. Волна мучительной боли прокатывается по языку, но уже слишком поздно. Приправа буквально въелась в мои вкусовые рецепторы. Обмахивать язык рукой оказывается бесполезно – это никак не остужает невыносимое жжение, и я поспешно включаю кран, подставляя обожжённый кусочек плоти под прохладную воду.

– Слишком остро, – говорю я, позволяя струйке воды стекать в раковину.

Когда я наконец прихожу в себя, оборачиваюсь и вижу, как Тьерри ест креветки так, будто специи его совершенно не беспокоят.

– Да что с тобой не так? Это всё равно что есть сырое пламя.

– Может, мне стоило по дороге домой прихватить тебе детское питание.

Он поднимает вилку в воздух.

– C’est bon⁷¹, – произносит он с акцентом, который столь же неприлично горяч, как и сама еда, прежде чем сделать следующий укус.

– Я буквально слышу сейчас шипение маленьких креветочных душ, потрескивающих у тебя во рту.

Накрутив на вилку простую неприправленную пасту, я откусываю лапшу.

Между нами повисает неловкая тишина, его глаза снова изучают меня, пока челюсть медленно пережёвывает пищу. Что в этом парне и в этих обычно безобидных действиях, вроде еды, такого, что каким-то образом ощущается как прелюдия?

– Почему ты здесь? – наконец спрашивает он.

Внутренне простонав, я закатываю глаза.

– Мы опять к этому возвращаемся?

– Позволь перефразировать. Что привело тебя в Луизиану?

Пожав плечами, я ковыряю переваренную пасту вилкой и вздыхаю.

– Просто хотела посетить место своего рождения, вот и всё.

– Никто не живёт неделю в заброшенном доме без гроша в кармане только ради того, чтобы посетить дом с привидениями, который помнит с детства.

– Ну, ты всё равно не поверишь мне, если я скажу настоящую причину.

– Попробуй.

Постукивая вилкой по тарелке, я на мгновение задумываюсь, из тех ли он людей, которые сочтут меня совершенно нелепой. Ответ, конечно же, да, но это для меня не новость. Я сталкивалась с такой реакцией всю жизнь. Из нового лишь то раздражающее обстоятельство, что мне не хочется казаться странной в его глазах.

– Ко мне явился призрак.

– Прости, что?

– Призрак пришёл ко мне за пару ночей до того, как я уехала из Мичигана. Это была женщина, и я предполагаю, что это могла быть моя мать.

– Ты не знаешь?

– Нет. Моя мать умерла, когда я родилась. Что, наверное, в каком-то смысле делает меня убийцей.

Смешок умирает у меня в горле.

– Просто… мне показалось, что это могла быть она. Иногда я улавливаю чувства от определённых вещей. Например, эта музыка? Нина Симон? Она наполняет меня необъяснимым теплом… как… когда ты ребёнок и вспоминаешь тёплые солнечные дни игр. Только вот у меня не так уж много таких воспоминаний. И никто из тех, кого я знаю, не слушал Нину, так что я просто предполагаю, что это пришло от моей матери.

Не отрывая взгляда от тарелки, я избегаю необходимости видеть, как его лицо искажается той слишком знакомой хмуростью, к которой я уже привыкла. Тем самым выражением человека, который мысленно пытается вычислить степень моего безумия.

– В любом случае, моя мать… или та, кого я считаю своей матерью… она была прекрасна. В мрачноватом смысле.

– Значит, она была похожа на тебя?

Нахмурившись, я наконец встречаюсь с ним взглядом, лишь чтобы обнаружить то же непроницаемое выражение, что и раньше.

– Это было оскорбление?

– А твои слова о ней были оскорблением?

– Нет. Я лишь хотела сказать, что в ней было что-то жуткое, но под всем этим она была изящной и прекрасной. И у неё был странный знак на руке. Что-то вроде татуировки. Перевёрнутый треугольник или что-то такое. Похоже на силуэт какого-то животного. Лисы, или козы, или чего-то в этом роде.

Когда я поднимаю взгляд, Тьерри хмурится, а свою тарелку он уже отставил в сторону, словно потерял аппетит.

– Козы?

– Да. Это плохо? Ты смотришь на меня так, будто я только что заговорила задом наперёд.

Покачав головой, он стряхивает с себя это напряжённое выражение.

– Просто любопытно, вот и всё. Так что же эта призрачная мать… сказала такого, что заставило тебя собраться и проехать весь путь из Мичигана?

Чёрт. Я только сейчас поняла, насколько легко выдала, откуда приехала.

Вино. Это точно вино.

– Она сказала, что здесь я найду всё, что искала.

– И нашла?

– Пока не знаю. Такое чувство, что какие-то вещи обретают смысл, а какие-то – нет.

– Слово Антитеус тебе о чём-нибудь говорит?

Дважды моргнув, я качаю головой.

– Анти-что?

Уголок его губ приподнимается в убийственной улыбке, которая полностью выбивает меня из колеи, отвлекая от самого вопроса, пока он не отвечает:

– Неважно. Возможно, тебе нужно задержаться здесь подольше, чтобы получить эти ответы.

– Я не могу.

Чем дольше я останусь, тем труднее будет уехать. А мне нужно уехать. То, что убило моего отца и Бабулю Дэй много лет назад, всё ещё живёт здесь. Я чувствую это беспокойство вокруг себя, словно токсичное облако, ждущее момента, чтобы поглотить меня.

– Боюсь, теперь у тебя нет выбора. Этот остров не такой уж большой. Слухи расходятся быстро. Если мужчины, которые тебя ищут, узнают, где ты остановилась или куда направляешься, подозреваю, они выследят тебя ещё до того, как ты пересечёшь мост.

– И как мне вообще знать, что ты говоришь правду? Откуда мне знать, что это не какая-то стокгольмская хрень, которой ты пытаешься удержать меня здесь в плену?

Он указывает жестом мне за спину, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть катастрофу, которую устроила на его кухне.

– Думаешь, я способен терпеть это на постоянной основе?

Верно.

Я допиваю остатки вина и ставлю бокал на стол. Без всяких просьб с моей стороны Тьерри снова наполняет его.

– Думаешь, это хорошая идея? А если я напьюсь и воспользуюсь тобой во сне?

– Думаю, я смогу отбиться.

– Ты не знаешь моей силы. Я маленькая, но я как…Эй, знаешь, кого ты мне напоминаешь?

– Мне обязательно знать это?

– Ты когда-нибудь смотрел фильм «Ведьма»? Помнишь Чёрного Филиппа? Козла? Типа злой. Типа страшный на вид. Но супер-сексуальный, с глубоким голосом? Да. Это ты.

– Козёл с супер-сексуальным глубоким голосом?

На его лице нет ни капли веселья, когда он это произносит, и то, как его брови сходятся в хмуром выражении, вызывает у меня новый приступ смеха.

О, нет.

Опьянение окончательно накрывает меня. Я это чувствую.

– Это комплимент. Просто я помню, как смотрела концовку и хотела увидеть человеческую форму этого существа. Думаю, он выглядел бы как ты.

– Почему-то это не ощущается как комплимент.

– Женщины здесь такие… глупые. Если бы не всё это вуду и хрень про оборотня, думаю, они бы штабелями падали к твоим ногам.

Снова прокрутив бокал, он делает более долгий глоток вина.

– С чего ты взяла, что не падают?

– Позволь рассказать тебе о женщинах, Тьерри. – на этом этапе я уже и сама не знаю, куда ведёт моя мысль, но мне это так же интересно, как, похоже, и ему. – Большинство хотят сказку: дом в пригороде, детей и мужчину, от которого веет о стабильностью и изменами.

– И чем, по твоему, веет от меня?

– Недоступность. Эмоциональная отстранённость. Но ещё и то, что ты, вероятно, любишь очень сильно. Сильнее большинства. – на мгновение замолчав, я стараюсь игнорировать тот факт, что комната только что слегка закружилась на периферии зрения. – Подозреваю, с таким мужчиной, как ты, это случается нечасто, но когда случается, это граничит с безумием. Одержимостью. К несчастью, думаю, это недолговечно. С тобой нет гарантий.

– И почему ты так думаешь?

Проводя пальцем по краю бокала, я вспоминаю жестокий вращающийся ураган. Сметающий. Разрушающий. Его.

– Потому что это как любая разрушительная сила природы. Слишком много создаёт дисбаланс. И такая сильная любовь поглотила бы человека. Подвергла бы риску всех вокруг. Любовь убивает.

Я фыркаю и хлопаю ладонью по лицу.

– Вот так ты меня видишь?

– Да. Всепоглощающим. Тёмным. Опасным. Дьявольским. О, эй! Я поэтесса и даже не знала об этом!

– Здесь нет рифмы.

– Не все стихи рифмуются, Тьерри. Это факт.

Я поднимаю бокал вверх, расплёскивая вино себе на колени. На его рубашку.

– Чёрт.

– Пожалуй, лишнее вино было не лучшей идеей.

– Наверное, нет. Так же, как и приводить меня сюда, наверное, тоже было не лучшей идеей.

На икоте я снова хлопаю ладонью по рту, глаза распахнуты настолько широко, насколько это возможно в моём пьяном великолепии.

– О нет, у меня уже язык заплетается.

– Почему привести тебя сюда было плохой идеей?

– Я не сказала плохой. Просто… наверное, не хорошей. Вот тебе забавный факт: все, кого я когда-либо любила, умерли. И кто общий знамена… знамена… тель? – дрожащей рукой я указываю себе на грудь. – Я – чёртова неудача.

– Насколько я помню, я выиграл весьма приличную сумму, играя в бурре в твоём присутствии.

– Да, ну… побудешь рядом со мной достаточно долго… тебя, наверное, сожрёт акула или ты свалишься с горы. Вот почему ты пожалеешь, что заставил меня остаться здесь.

– Сомневаюсь.

– Знаешь, иногда ты ведёшь себя как мудак, но говоришь хорошие вещи. Ты такой сложный.

Голова кружится от дурноты, и я прислоняюсь лбом к ладони, закрывая глаза.

– А ты casséd⁷². Пожалуй, тебе нужно это проспать.

– Думаю, да.

Что-то скользит под мои ноги сзади, и я откидываю голову назад к острой линии челюсти, утыкаясь лицом, чтобы скрыться от вращающейся комнаты. Восхитительный запах его одеколона заставляет мой рот наполняться слюной, несмотря на тошноту.

Что я точно могу сказать о своём жалком опыте с мужчинами – мне никогда не хотелось поцеловать ни одного из них. Ни моего учителя, ни случайного продавца, с которым я спала. Даже не тех мальчиков, которым я иногда делала ручную работу в бейсбольном укрытии во время обеда. Я всегда считала это слишком интимным для случайной связи, но прямо сейчас больше всего на свете я хочу поцеловать этого мужчину.

Эти губы.

Эти восхитительные губы, которые не должны принадлежать мужчине настолько закалённому и резкому.

Положив ладонь на его шею, я приподнимаюсь ровно настолько, чтобы поцеловать его горло, собираясь с духом добраться до его рта.

– Селеста…

Предупреждение в его голосе прорывается сквозь туман, но звучит так притягательно, что я продолжаю.

– Прекрати это.

В ту же секунду, как слова слетают с его губ, они взбалтывают уже бурлящую внутри желудка тошноту.

– О Боже… ванная. Ванная, быстро.

Он ставит меня на холодную плитку ванной, и я падаю на колени, когда поток рвоты вырывается в унитаз, разбрызгиваясь через края. Следующий приступ выбрасывает куски лапши и красного вина в чашу, превращая её в место преступления. Я извергаю всё до последней капли, но это не останавливает вращение комнаты, и я закрываю глаза, мечтая просто отключиться.

Дыша через нос, я слышу смыв унитаза, который не смывала, чувствую, как поднимаются руки, которым не приказывала. Холодный воздух касается моей кожи, вызывая любопытство, но я не осмеливаюсь открыть глаза.

Приглушённая тишина окутывает меня на пару секунд, пока движение за руку не поднимает меня на ноги, и я будто плыву по воздуху, словно во сне.

Тёплая вода касается кожи, щекоча чувства, пока мягкие руки и нежный хлопок скользят по моему телу. Я тихо стону от благодарности и откидываю голову назад туда, где тепло, бьющее по глазам, уносит боль.

Я открываю рот, наполняя его свежей тёплой водой, и смываю этот ужасный вкус. Ещё дважды – и остатки кислоты исчезают с языка.

Сильный вкус мяты обжигает, пока он держит меня за подбородок, вливая немного ополаскивателя в рот. Я полоскаю и выплёвываю.

Когда снова опускаю голову, наконец нахожу в себе смелость посмотреть и вижу Тьерри, стоящего в проёме душевой кабины: его рубашка насквозь промокла, галстук всё ещё висит на шее, развязанный, а глаза настолько сосредоточены на том, чтобы вымыть меня, будто это самое важное, что он сделал за весь день.

Когда его пальцы мягко скользят по моей груди, его взгляд резко встречается с моим.

И уже в следующее мгновение он обхватывает ладонью мою челюсть и притягивает к своим губам.

Поцелуй – это фейерверк и хаос жаркой июльской ночью, а влажные струи воды, стекающие между нашими губами, заставляют меня втягивать их с его кожи.

Он резко отталкивает меня, и отвращение прорезает жёсткие линии его лица.

– Ты выводишь меня просто до охуения, – рычит он, отпуская мою челюсть. – Смакуй этот поцелуй, moiselle. Это единственный, который ты получишь.

Я слишком пьяна, чтобы осознать, что это вообще значит, всё моё внимание сосредоточено лишь на том, чтобы удержаться на ногах и не рухнуть.

С куда более жёсткими движениями, чем прежде, он выключает воду и вытаскивает меня из душа, заворачивая в полотенце.

Мягкая плюшевая поверхность касается моей спины, когда он укладывает меня на кровать и накрывает одеялом.

– Прости, что разозлила тебя, – шепчу я, прежде чем тьма утягивает меня.

– Я не злюсь на тебя, chère. – лёгкое прикосновение его пальцев к виску приносит мне покой. – Я злюсь на себя.

ГЛАВА 25

Тьерри

Каждая клетка моего тела сейчас горит.

С того самого момента, как я переступил порог, я почувствовал, что атмосфера изменилась, давление упало – так, как это бывает перед ураганом.

То, как она выглядела, склонившись над плитой, в моей рубашке, уже было бы достаточно, чтобы я повалил её на пол, если бы не нечеловеческий уровень самообладания, который я выработал за эти годы.

Дать ей больше алкоголя было способом отвлечь её от желания принять снотворное этой ночью, а также создать барьер между нами. В конце концов, ничто так не подавляет либидо, как слушать пьяный лепет.

Но теперь, глядя на неё, отключившуюся в моей постели, на её тёмные влажные волосы, рассыпанные по простыням, вдыхая запах чистой кожи, зная, что лишь плохо обёрнутое полотенце отделяет меня от того, чем я был одержим весь день, я чувствую, будто вот-вот воспламенюсь.

План отбить у меня желание к этой женщине провалился в десятикратном размере, и внутри меня пробудилось нечто куда более зловещее.

Её маленький сеанс предсказаний ранее был на удивление точен в отношении меня, за исключением одного: кроме матери и сестры, я никогда в жизни не любил женщину.

Потому что такие мужчины, как я, как она так смело меня охарактеризовала, живут только для самих себя.

Всегда находясь на окраинах мира, который не предназначен для нас, мы берём эгоистично и жестоко, потому что она права – гарантий нет.

Нет счастливых концовок.

Моя линия времени закончится либо старостью в одиночестве, либо пулей в черепе.

Другого не дано.

И такие соблазны, как Селеста, случаются не так уж часто.

Я откидываю одеяло и обнаруживаю, что полотенце лишь наполовину прикрывает её тело.

Нежный изгиб груди выглядывает из-под ткани, и мои пальцы зудят от желания прикоснуться.

А что, если бы я это сделал?

Что, если бы я стянул полотенце и устроил себе личный пир из её тела – облизывая, всасывая и трахая её часами, пока она лежала бы без сознания?

От одной этой мысли каждая мышца в моём теле каменеет.

Как легко я мог бы воспользоваться ею, снять напряжение, бушующее внутри меня, и выбросить её из головы днём.

Потому что, если честно, сколько раз я спал с женщиной лишь для того, чтобы понять, что ожидание, фантазия были в десять раз лучше реальности?

Слишком много, чтобы сосчитать.

Все эти разговоры и надутые губы, стремление прижаться ближе, когда всё, чего я хочу, – смыть с себя их запах и уйти.

Это уничтожает красоту и простоту быстрого траха.

Но отсутствие того сладкого стона, который она издала в душе, или того, что я никогда не услышу своё имя на её губах, когда она кончает?

Это было бы абсолютным кощунством по отношению к тому, что делает её образ таким захватывающим.

Мой взгляд цепляется за шрам на её ноге.

Если только она не играла со мной – а провернуть это в её пьяном состоянии было бы куда сложнее, – она, похоже, действительно не узнала слово Антитеус.

Я лишь предполагаю, что перевёрнутая «A» символизирует именно это, и вполне возможно, она не имеет ни малейшего понятия, кто они или что это.

Готов поспорить, это один из тех ответов, за которыми она проделала весь путь из Мичигана, но пока я держу это при себе.

Я не намерен рассказывать ей то, что сам раскопал.

Эта девушка сама расскажет, что мне нужно знать, и если вдруг я почувствую себя великодушным, возможно, когда-нибудь просвещу её.

А до тех пор она может читать свою книгу, коротая время, и сама собирать подсказки воедино.

Натянув простыню обратно на её тело, я оставляю её спать.

По пути к шкафу в другом конце комнаты я снимаю галстук с шеи и расстёгиваю влажную рубашку, стягивая её с себя.

Надев майку и спортивные штаны, я направляюсь в тренировочную комнату, чтобы выжечь напряжение, полыхающее внутри меня, как неукротимый лесной пожар.

Часовая тренировка, доводящая мышцы до предела усталости, и я всё равно не могу избавиться от желания что-нибудь трахнуть.

Холодный душ лишь возвращает мысли к тому, что было раньше, когда мои руки касались её.

Как бы бесполезно ни было бороться с импульсами, всё ещё пульсирующими во мне, словно неудачный приход экстази, я прислоняюсь лбом к плитке и, сжимая член в руке, представляю Селесту, связанную за запястья, беспомощную перед каждым моим порочным порывом.

Одной этой мысли хватает для быстрого облегчения, и когда мои яйца наконец возвращаются к нормальному размеру, я смываю сперму с плитки и руки, прежде чем выйти из душа.

Вернувшись на кухню, я стою посреди настоящего бедствия и с раздражённым выдохом хватаю свою тарелку с едой, вываливая всё в мусор.

Если быть честным, креветки были на вкус так, будто она окунула их в лаву, а потом в адское пламя. Пожалуй, худшая попытка валирской кухни, которую мне доводилось пробовать, но я не смог заставить себя сказать ей об этом.

Потому что, как бы ужасно это ни было, кроме моей матери, никто никогда не старался готовить для меня.

Следующие полчаса я убираю беспорядок, который она после себя оставила, молча проклиная её, пока она мысленно продолжает меня трахать.

Когда всё снова становится чистым, я надеваю свежую футболку и джинсы, натягиваю ботинки, беру пистолет и фонарь, а также её пакет с таблетками с прикроватной тумбы и направляюсь в лес.

Там, где деревья особенно густые, я забрасываю пакет с таблетками в темноту, слыша, как они с тихим всплеском падают где-то ярдах в ста в болотистую растительность.

Возможно, избавиться от них – ошибка, но я видел, как она за раз заглотила четыре этих чёртовых штуки.

Дальше становится только хуже.

Я знаю это не понаслышке, потому что наблюдал, как моя собственная мать пала из-за них.

Депрессия. Тревога. Паранойя.

С тем количеством симптомов, от которых она страдала, сидя на них так долго, можно сказать, она и так уже проходила через ту самую ломку, которой боялась.

Пятнадцатиминутная прогулка приводит меня к поляне, где ветхая лачуга обозначает дом Бодро.

Её внешний вид цепляется за усталый каркас, как сморщенная кожа.

Заброшенные машины и инструменты, ржавые и потрёпанные временем, разбросаны по двору.

Животные в загоне маленького сарая начинают беспокойно метаться и хлопать, будто внезапно почувствовали хищника.

С едким раздражением, бурлящим в крови, я подхожу к двери и стучу.

Через несколько секунд дверь распахивается, и на пороге появляется высокий, но измождённый мужчина, направивший дробовик мне в лоб, который он быстро опускает.

– О, привет, мистер Бержерон. Простите, я только свет фонаря в темноте увидел.

– Добрый вечер, Хэл. Простите, что так поздно беспокою.

Звук, напоминающий визг свиньи, прерывает меня, и Хэл резко поворачивает голову влево, нахмурив свои густые седые брови.

– Заткнись, мальчик! Не видишь, у нас гости?

– Как я уже сказал, прошу прощения за беспокойство. Похоже, сегодня днём забрела на мою лодку. Напугала мою подругу.

Растянув губы в улыбке, обнажающей коричневые запущенные зубы, он чешет челюсть.

– Слышал, у вас там jolie fille. Моя старуха говорит, она в какое-то вуду втянута.

– Могу вас заверить, что нет. И также заверяю: если ваша старуха ещё раз ступит на мою территорию, я сначала выстрелю, а вопросы задам потом.

Настроение мгновенно меняется, веселье в его глазах уступает место чему-то более серьёзному.

– Понимаю, мистер Бержерон. Больше не повторится, обещаю вам.

– Превосходно. Было бы жаль, если бы дурная кровь разрушила наше добрососедское взаимопонимание.

– Ни в коем случае. Мы в хороших отношениях, мистер Бержерон, и мы намерены так всё и оставить.

– Хорошего вам вечера, Хэл.

– И вам того же. Bonsoir⁷³.

Обратная дорога к лодке проходит в тишине, почти очищая разум от бури, назревающей у меня в голове, но когда впереди слышится треск движения, я замедляюсь, держа пистолет наготове.

Пробираясь через сломанные ветки и заросли, я приближаюсь к фигуре, скорчившейся у дерева.

Лучше бы это была не , потому что, я и обещал Хэу, я сначала выстрелю. Это был не блеф.

С расстояния нескольких ярдов фигура кажется человеческой.

Обнажённой.

Бледной.

Длинные тёмные кудри спадают на тонкие плечи, не скрывая округлость обнажённой груди.

– Селеста?

Склонив голову, я не убираю палец со спускового крючка – на случай, если ошибаюсь.

Когда она поворачивается, пустота в её глазах заставляет мои зубы сжаться.

Убрав пистолет, я быстро направляюсь к ней, стараясь не думать о том, как мало секунд потребовалось бы мне, чтобы пустить ей пулю.

– Что ты здесь делаешь?

– Бабуля Дэй сказала мне спрятаться. Иди прячься в лесу. Мне нужен мой нож, он у тебя?

Игнорируя её вопрос, я поддеваю пальцами край своей футболки, стягиваю её через голову и надеваю на неё.

Когда она не может сама просунуть руки в рукава, я наклоняюсь и помогаю, изучая её широко раскрытые, расширенные зрачки и редкие ленивые моргания.

Ни единого признака ясности.

И тогда я вспоминаю – она принимала те таблетки не для сна.

– От кого ты прячешься, chère?

– Тонтон.

Засунув пистолет за пояс, я поднимаю её на руки и несу обратно к лодке.

– Бабайка?

– Да. Он хочет убить меня.

Возможно, задавая правильные вопросы, я смогу заставить её рассказать, кто она на самом деле.

– Почему?

– Я не знаю. Почему вообще кто-то хочет убивать?

Я слегка наклоняю голову, чтобы снова взглянуть ей в глаза, проверяя, бодрствует ли она.

Широкие чёрные зрачки почти полностью поглотили зелень её радужки.

– Твоё настоящее имя Селеста?

– Да.

– А фамилия?

Следует долгая пауза, и её голова безвольно перекатывается из стороны в сторону, будто шея не способна удерживать её вес.

– Ты собираешься заставить меня спать в подвале?

Этот совершенно бессвязный вопрос заставляет меня сдержать смешок.

Вполне возможно, что все её ответы до этого были лишь бессмысленным бормотанием сквозь сон, почти не имеющим значения.

Наверное, бесполезно спрашивать её о чём-либо в таком состоянии.

– На моей лодке нет подвала.

– Я ненавижу Тонтона. Он повсюду меня преследует. Он последовал за мной в лес.

– Теперь ты в безопасности. Никто не причинит тебе вреда.

Медленно выдохнув, она обвивает руками мою шею и кладёт голову мне на грудь.

– Ладно, – шепчет она. – Спасибо.

Спустя считанные секунды она полностью обмякает у меня на руках, и по пути обратно к лодке я замедляю шаг, двигаясь неспешно.

Игнорируя то, насколько идеально ощущается её вес в моих руках.

Насколько мягка её кожа у моей груди.

И тот сладкий, чистый аромат, заполняющий моё сознание.

Размышляя над абсурдностью всего происходящего.

Над ложью, которую она, кажется, так охотно готова проглотить.

Над доверием, которое она так свободно дарит мне, хотя очевидно, что эта девушка давно никому не доверяла.

До невозможности глупо.

И всё же она не глупа.

Что именно в моей внешней оболочке кажется ей настолько убедительным?

Настолько достойным?

Я уже не помню, когда в последний раз жил достойно.

Мысль о её любопытных зелёных глазах, наполненных болью и предательством, болезненно вонзается мне в живот, но это чувство мне не в новинку.

Такие раны тоже со временем превращаются в шрамы.