Текст книги "Остров порока и теней (СИ)"

Автор книги: Кери Лейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)

С Селестой.

Или без неё.

Но я не могу позволить себе потерять его из виду.

С моей основной рукой, ослабленной ранением, выстрелить ему точно в череп будет уже не так просто.

Если я промахнусь – одного лишь движения ножа хватит, чтобы она умерла.

Впервые мои руки дрожат.

От ярости? Или неуверенности? Я не могу понять. Вот чего я боялся больше всего. Момента, когда я, блядь, застыну.

Ослабну.

Стану безмозглым.

Я не выйду отсюда без неё живой.

Вдалеке эхом звучат слова. Голос моего отца.

– Я хочу, чтобы ты искал того белого кролика, сын. Ищи его по всему двору. А когда увидишь? Стреляй. Даже не думай. Просто стреляй.

Чёрные бусинки глаз сужаются от веселья, пока Адольф смотрит на меня в ответ.

– Не бойся, Тьерри. Стреляй.

Его слова пробирают меня дрожью до позвоночника, их проницательность застаёт врасплох.

– Сделай это.

Насмешка в его голосе царапает чувства, словно сталь по кости.

– Убей меня. Я в пределах идеальной дистанции для выстрела.

Внезапный паралич вызывает тревожный всплеск адреналина.

Прошли годы с тех пор, как я в последний раз колебался перед убийством.

– Не бойся. Очисти разум и стреляй.

Слова моего отца превращаются в голос Хулио, подталкивающий меня совершить первое убийство.

То самое, которое сделало меня чудовищем.

Но одна единственная ошибка может убить Селесту.

– Убирайся к чёрту от моей внучки!

Из толпы Жо швыряет череп на пол и бросается ко мне.

Используя менее устойчивую левую руку, я роняю её выстрелами в грудь и живот.

Она отшатывается назад, врезаясь в прогнившую балку, выбивая пыль и болезненный скрип повреждённого дерева.

Мужской крик, раздавшийся следом, должно быть, принадлежит Хэлу, когда ещё одна фигура в маске падает рядом с ней, укладывая её голову себе на колени.

Балка заметно дрожит под тяжестью арки.

Толпа за ней приходит в движение, словно встревоженная.

Перед глазами всё расплывается и расширяется, головокружение накрывает меня, и я трясу головой.

Я направляю оружие чуть левее них и стреляю в середину опоры.

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь выстрелов подряд.

Я опустошаю магазин и отбрасываю пистолет, переключаясь на второй, чтобы сделать ещё два выстрела.

Толпа отступает глубже в помещение, похоже, не осознавая, что я сделал, пока балка наконец не ломается, треща, как согнутая ветка.

Крики тонут в звуке рушащегося дерева и камней, погребая их за грудой обломков.

Это почти невероятно – то, как арка рушится, стены по бокам осыпаются вместе с ней вплоть до следующей арки, которая каким-то образом остаётся стоять.

Прочная.

Игнорирующая все законы физики, которых я, чёрт возьми, всё равно не понимаю.

Deux ex fucking machina. ¹⁰⁰

Оставшиеся три арки не дают всей камере обрушиться на нас троих, стоящих посреди неё.

Пыль висит в воздухе.

И когда последняя щепка падает в груду обломков, я замечаю торчащие наружу ноги Жо – от колен вниз.

– Похоже, остались только мы двое. И она.

Адольф прижимается щекой к Селесте, его лоб слишком близко к её лицу.

Именно тогда я замечаю подёргивание её руки, скрытой от него, лежащей на алтаре.

Сквозь собственное оцепенение я вижу, как она начинает приходить в себя сквозь наркотический туман.

Её глаза приоткрываются, и взгляд скользит в сторону, где его рука обвивает её шею, удерживая нож у горла.

Сжав губы, она дышит через расширенные ноздри, словно стараясь не привлечь внимание Адольфа.

Когда я поднимаю руку, дрожь в левой ладони заставляет меня стиснуть зубы от ярости.

Их головы двоятся.

Потом четверятся.

Я моргаю дважды, пытаясь сфокусироваться.

Шок и кровопотеря от пулевых ранений наконец накрывают меня.

Словно почувствовав мою слабость, Адольф усмехается, и длинный, почти змеиный язык выскальзывает между его губ, облизывая щёку Селесты.

С отвращением она зажмуривается, но когда открывает глаза вновь, они уже гораздо яснее.

Сквозь размытие я вижу, как понимание отражается на её лице.

– У меня есть для тебя шутка, – говорю я, отступая на шаг назад, пытаясь удержать руку твёрдой.

Улыбка этого хитрого ублюдка ползёт по моим нервам, заставляя покончить с ним.

Сейчас.

– Стреляй. Даже не думай. Просто стреляй, – эхом звучит голос моего отца.

– Я ведь никогда не говорил тебе, – насмешливо произносит он. – Твоя мать тоже была восхитительна на вкус. Я с нежностью вспоминаю ту ночь.

Ярость взрывается внутри меня.

Я навожу пистолет ему в лоб.

– Как называют священника с дырой в голове?

Не проходит и секунды, как Селеста слабо вскидывает руки.

Она выбивает нож из его руки и падает в сторону, скатываясь с края алтаря.

Без колебаний я всаживаю пулю ему в щёку.

– Мёртвецом, – говорю я, заканчивая шутку.

Хриплый стон разносится по камере, пока я, хромая, добираюсь до него и падаю рядом на колени.

С широко раскрытым от шока ртом он прижимает дрожащую руку к щеке, из отверстия в которой сочится кровь.

Я вдавливаю ладонь ему в горло.

Сильно.

Так сильно, что давление заставляет кровь из раны в щеке выплёскиваться яростными толчками.

Он беспомощно дёргается подо мной.

Хватает меня за руку, пытаясь оттолкнуть.

Бесполезно.

Я вижу только красное.

Задыхаясь, он царапает мою руку.

Я заношу кулак и вбиваю удар в его раненую щёку.

Снова.

И снова.

Кровь покрывает костяшки и брызжет мне в лицо.

Удар за ударом – вся моя ярость направляет каждый жест, пока его лицо не распухает.

Он замирает подо мной.

Вспышка света привлекает мой взгляд к свече, которую он, должно быть, опрокинул, падая.

Пламя быстро охватывает лежащую рядом книгу, загораясь на старом пергаменте, как на растопке.

Огонь перекидывается на другие книги.

На мантию мёртвого жреца.

Я отталкиваюсь от Адольфа и хватаю Селесту здоровой рукой, только сейчас замечая кровь на её ладонях.

Быстрый осмотр показывает небольшой порез на горле – нож, вероятно, всё же задел её, прежде чем выпал.

– Всё в порядке, – слабо говорит она, поднимаясь на ноги. – Думаю, это просто порез.

Всё ещё ослабленная наркотиками, она покачивается, пока мы, шатаясь, поднимаемся по лестнице.

Крики и шум позади означают, что остальные уже перелезают через завалы, отчаянно пытаясь выбраться.

Оглянувшись через плечо, я замечаю одного из членов культа без маски.

Сэмюэл Лоусон.

Мой грёбаный школьный футбольный тренер.

– Тьерри! Стой! – орёт он, карабкаясь за нами вверх по винтовой лестнице.

Я выбиваю красную дверь ногой и, пропуская Селесту вперёд, захлопываю её за собой.

Дверь сотрясается под ударами с другой стороны, но я удерживаю её и жестом требую ключ, всё ещё висящий на шее Селесты.

Когда она передаёт его, я запираю дверь, оставляя их всех внутри вместе с пламенем.

С той стороны доносятся удары и приглушённые крики.

– Тьерри! Пожалуйста! Открой дверь! Открой грёбаную дверь, Тьерри!

Вместо ответа я отступаю, помогая Селесте выбраться из дома.

Усадив её на переднее сиденье своего грузовика, я оборачиваюсь и вижу, как огонь уже вырывается из скрытой комнаты, распространяясь по всему дому.

К тому моменту, как я сажусь за руль, всё здание уже охвачено пламенем.

И пока я еду по длинной грунтовой дороге, в зеркале заднего вида я наблюдаю, как яростный пожар лижет ночное небо.

ГЛАВА 49

Тьерри

Неделю спустя…

Хулио сидит в кресле напротив меня, потягивая текилу. Его язык скользит по губам, пока он поднимает стакан.

– Reposado¹⁰¹.

– Ты обрёк меня на эту жизнь, – говорю я, поставив на его стол свой стакан с наполовину выпитым виски. – Ты манипуляциями втянул меня в жизнь, которой я не хотел.

– И всё же, посмотри на себя. Ты успешен. У тебя есть женщина. – Он пожимает плечами. – И, что лучше всего, ты всё ещё жив.

– Я хочу выйти из игры.

– Невозможно.

– Правда? Возможно, я недооценил твою власть.

Указывая на меня пальцем, он усмехается.

– Манипуляции со мной ни к чему не приведут, мой друг.

– Сын, которого ты выбрал, верно? А ты – дьявол.

– Diablo. Demonio. Lucifer. Какая разница, как назвать, понимаешь? – пожав плечами, он делает ещё глоток текилы и качает головой. – Такой мягкий напиток. Почти жаль, что в итоге он превращается в мочу.

– Человек-козел. Это тоже ты?

– Человек-козел – всего лишь идея, поддерживаемая теми, кому необходимо во что-то верить. Он для них как козёл отпущения за их дерьмовые жизни. Они приносят ему жертвы, веря, что успех станет их. Бла-бла-бла. Вера – очень мощная вещь. Даже когда она не полностью основана на фактах.

– Какая у тебя связь с Джуд?

Приподняв брови, он вздыхает.

– Она пришла ко мне много лет назад. Попросила избавиться от её мужа. В одиночку он был для неё слишком могущественным. Любопытная женщина, эта Джуд. Любила всю эту хрень с «папочкой» в сексе.

– А Вероника? Ты отдал её им. Почему?

– Её отец не смог заплатить цену за свой успех. Ему дали выбор между собой и дочерью. И что, чёрт возьми, мне было делать с такой девчонкой?

– Он был твоим работодателем.

Кривая улыбка растягивает его губы.

– Знаешь, что делает мужчин могущественными? – не дав мне ответить, он продолжает: – Страх. Мужчины, управляющие картелями, находятся у власти только потому, что столь многие их боятся. Сними с них их устрашающие маски – и увидишь лишь плоть и кровь, как у любого другого мужчины. Жалкие, на самом деле.

– Кроме тебя.

– Я не люблю, следовательно, мне нечего бояться. Отец Вероники знает это лучше всех. Всё-таки он мой брат. И даже он не был бы избавлен от моего гнева.

– Почему я?

– Скажу тебе вот что. Будь я когда-либо способен на такую вещь, как любовь, что ж… – Он поднимает стакан, словно произносит тост. – Ты всегда был у меня фаворитом.

– Почему?

– Помнишь тот день в лесу? Когда ты нашёл своего отца с пистолетом во рту?

Моя кожа леденеет от этого вопроса. Насколько мне было известно, тогда в лесу были только отец и я.

– Скажи, какая мысль пришла тебе в голову, когда ты наблюдал, как он размышляет о самоубийстве?

Хмурясь, я признаю:

– Я усомнился в существовании Бога.

Его глаз дёргается, губы растягиваются в улыбке.

– Так смело. А когда твой отец оставил тебя?

– Я проклял Его.

– Да. А когда ты смотрел, как те мужчины насилуют твою мать, ты вовсе отверг Его, не так ли?

– Да.

Подмигнув, он указывает на меня.

– Именно поэтому я и выбрал тебя.

– Ты не мог этого знать. Как и того, что произошло в лесу с моим отцом. Что это? Божественное знание?

– Нет. Я украл все файлы доктора Пирса. – он достаёт из стола папку и бросает её мне. – Вот досье на твоего отца, если захочешь почитать.

Опустив взгляд на папку, я даже не пытаюсь её взять.

– У меня есть кое-что, что тебе нужно.

Есть немного вещей, которые можно предложить человеку, не способному любить, но иногда, если искать достаточно хорошо, можно сорвать грёбаный джекпот.

Мать всех козырей.

– Мой список, полагаю. И ты отдашь его мне. – перегнувшись через стол, он щёлкает пальцами.

Когда я впервые нашёл чип, я думал, что это всего лишь список членов культа. Кольцо секс-торговли. С тех пор я понял его истинную природу.

Это был не только список всех членов культа, участвовавших в изнасилованиях и убийствах столь многих людей, но и, своего рода, коллекция подписей.

Фаустовская сделка между Хулио и его ничего не подозревающими жертвами.

Не только теми, кто сгорел в поместье Шарпантье, но и сотнями других по всему миру.

Хищники всех мастей – учителя, юристы, государственные чиновники.

Все верующие в пророчество Человека-козла, что за их преданную веру им будут дарованы успех и богатство.

Он обменивал услуги на могущественных союзников, и даже я невольно участвовал в некоторых из этих сделок как наёмный убийца.

– Ты даруешь мне и Селесте свободу.

Застонав, он пренебрежительно машет рукой.

– Свобода так переоценена. Свобода ради чего? Притворяться, будто живёшь жизнью гедонизма? Подобное запрещено. – закатив глаза, он указывает пальцами вверх.

– Почему тебе так нужен этот чип? Имена ведь должны быть записаны где-то в твоей чёрной книге, разве нет?

Лёгкий юмор на его лице исчезает, уступая место чему-то более серьёзному, более коварному.

Несколько месяцев назад это могло бы вызвать у меня тревогу.

Но теперь мне уже плевать.

– Его украли у тебя, не так ли? Уничтожили. А если так, значит, единственная запись о заключённых тобой сделках находится на этом чипе. И как легко можно уничтожить и её.

Проводя пальцем по краю стакана, он на мгновение погружается в раздумья.

– Всё дело в подотчётности. В том, что причитается. Понадобились часы, чтобы заставить Кастельяно признаться, где это находится. И годы, чтобы выследить этого culero. Можно сказать, я заслужил право вернуть это себе. А теперь отдай.

– Насколько я знаю, каждый мужчина и женщина из этого списка могут гореть за свои преступления. Но я хочу свою свободу. И свободу Селесты. Ты дашь мне это, или я передам приказ уничтожить чип.

Его проницательные глаза сужаются.

– Дьявола не перехитришь, знаешь ли. Это ещё укусит тебя за задницу.

– Я готов рискнуть.

– В какие опасные игры ты играешь, Тьерри.

Покручивая стакан по столу, он некоторое время молчит.

Это тихое размышление ощущается как карточная игра с высокими ставками, пока я жду, когда другой игрок сделает ход.

– Скажу честно. Моё сердце никогда по-настоящему не лежало к поискам этого чипа. Я предложил найти его как одолжение очень могущественным людям. Людям, чьи жизни будут разрушены, если их когда-либо свяжут с более тёмными удовольствиями.

– Удовольствиями? Это грёбанная секта. Та, что торгует детьми и калечит невинных людей.

– Невинность – коварное слово. Никто не бывает полностью невинен. В каждом из нас есть немного дьявола. Разве нет?

Старые инстинкты включаются мгновенно. Я не позволяю себе ни дрогнуть, ни отвести взгляд. Почти не моргаю, удерживая глаза на нём.

Бросаю вызов.

– Отпусти меня. Дай мне это, и я скажу, где найти чип. Не дашь? Я уже оставил инструкции доверенным людям передать эту информацию тем, кто сможет ею воспользоваться.

– Знаешь, я бы с удовольствием приписал себе твои коварные методы, но твёрдо верю, что это всегда было в тебе. Чёрт, именно это и привлекло к тебе моё внимание с самого начала.

С шумным вдохом он склоняет голову, постукивая пальцем по столу.

Выжидая.

– Скажу тебе вот что. Поможешь мне подчистить кое-какие хвосты? Я, скрепя сердце, выполню твою просьбу.

– Какие хвосты?

Всё ещё улыбаясь, он достаёт из кармана рубашки лист бумаги и пододвигает его ко мне.

– Вот люди из этого списка, которые с наибольшей вероятностью доставят мне грёбаную головную боль. Устрани их – и я дам тебе свободу.

На мгновение я колеблюсь, глядя на бумагу и пытаясь представить последствия простого отказа и ухода.

Хулио пошлёт за нами своих людей.

Я, конечно, убью их.

Но он пошлёт ещё.

И ещё.

Пока это не превратится в изматывающую грёбаную игру на выживание.

Я разворачиваю лист.

Всего двенадцать имён.

– А если остальные имена с этого чипа попадут в руки властей?

– Как вы там говорите на Валирском? – Он пожимает плечами, переплетая пальцы. – C’est la vie.

– Я делаю это, и ты больше никогда со мной не связываешься. Не посылаешь за мной никого, потому что я убью их, и их кровь будет на твоих руках.

Не то чтобы его волновала чужая кровь на руках.

Здесь важно оскорбление.

Мысль о том, что он может натравить на меня весь грёбаный картель, и ни один из них не будет убивать ради него с такой страстью, с какой я стану убивать ради безопасности Селесты.

– Мы договорились?

Улыбка растягивает его губы.

Он наклоняется вперёд, протягивая руку, которую я неохотно пожимаю.

– Мы договорились. Но предупреждаю… живи осторожно, mi amigo. И я бы держался подальше от азартных игр, будь я на твоём месте.

Селеста вкладывает свою руку в мою, пока мы стоим рядом с жемчужно-розовым стальным гробом, в котором покоится моя сестра.

После жалкой ночи в больнице, где мне обработали раны, я вернулся к машине Джуд и обнаружил Фрэнни внутри, завёрнутую в одеяло вместе с её любимым плюшевым медведем.

По крайней мере, Джуд не выбросила её, как тряпичную куклу.

Именно в тот момент я осознал, каким ублюдком был на самом деле.

Что понадобилась её бессмысленная смерть, чтобы я наконец понял, насколько важной она была для меня все эти годы.

Пока я всё сильнее немел к окружающему миру, Фрэнни удерживала меня на земле.

Она сохраняла во мне ровно столько человечности, чтобы я продолжал идти дальше.

Чтобы продолжал надеяться на конец – будь то пуля или моя собственная воля.

Именно благодаря моей сестре, рождённой из ненависти и насилия, я смог научиться любить и быть нежным.

Священник читает молитву, благословляя могилу, и я крепче сжимаю пальцы Селесты в своей ладони.

И я вспоминаю письмо, которое написал. То самое, что положил в гроб рядом с ней вместе с фотографией её и нашей матери.

Фрэнни,

Твоя жизнь была короткой и полной трагедий с самого момента твоего зачатия.

Но ты оставила этот мир, сделав его лучше.

Ты была хрупкой нитью, удерживавшей меня. Ты научила меня состраданию и дала мне смысл. Я буду скучать по тебе, ‘tit papillon.

Маленькая бабочка.

Я прижимаюсь губами к тыльной стороне ладони Селесты, наблюдая, как гроб опускают в маленькую могилу рядом с могилой моей матери.

ГЛАВА 50

Бри

Месяц спустя…

– Джастин! Ну же, малыш! Нам пора идти!

Я закидываю сумочку на плечо и хватаю пакет с обедом, который приготовила для него, вместе со стопкой листовок, которые сделала для благотворительного ужина-аукциона в память о Марсель.

Некоторые девушки из клуба, а также несколько щедрых друзей из района помогают мне всё это организовать, чтобы оплатить её надгробие рядом с могилой Бабули.

Несколько местных бизнесов предложили пожертвовать хорошие вещи для аукциона, и этого должно хватить как раз на небольшой похоронный обряд для неё тоже.

Пустой гроб, разумеется.

Мой племянник вприпрыжку несётся по дому и резко тормозит передо мной, поправляя очки.

В отличие от меня, он нашёл совершенно другой способ скрывать свою грусть, который в основном состоит в чрезмерном чтении.

Всё, что только попадает ему в руки и что я позволяю читать, похоже, помогает ему оставаться спокойным и бодрым с тех пор, как он узнал о своей маме.

А я, с другой стороны, плачу каждую ночь по своей сестре, после того как Джастин ложится спать.

Наклоняясь, чтобы заново завязать ему шнурок, я поднимаю на него взгляд.

– В туалет сходил?

– Ага.

– Зубы почистил?

– Ага.

– Чистые носки надел?

– Ага.

– Съел миску вонючих жуков?

– Ага…стой. Нет!

Из его рта вырывается смешок.

– Это гадость!

– Это белок.

Я надеваю ему рюкзак на спину и отдаю обед.

– Как думаешь, что я положила тебе в сэндвич?

– Не вонючих жуков!

– Ага, именно их.

Посмеиваясь, я беру его за руку и выхожу из дома, и, когда поворачиваюсь запереть дверь, замечаю приклеенную к ней розовую записку.

– Что такое вы…высе…

– Выселение, малыш, – заканчиваю я за него. – Ничего. Не о чем беспокоиться, слышишь? Пойдём. Нужно отвезти тебя к няне, чтобы я смогла раздать эти листовки.

Сминая бумагу в комок, который мне хочется пнуть через весь двор, я запихиваю её в сумку, сдерживая желание вбежать обратно в дом, запереться в ванной на час и разрыдаться.

– Эти листовки для мамочки?

– Ага. Для твоей мамочки. Мы поставим ей самое красивое надгробие. И ты даже сможешь оставить для неё послание.

Он опускает взгляд и поправляет очки.

– Я скучаю по ней.

Снова давясь слезами, я наклоняюсь и целую его в макушку.

– Я тоже.

– Ей теперь совсем хорошо. Её бо-бо больше не болят.

Улыбаясь, я смотрю на него сверху вниз.

– Откуда ты знаешь?

– Бабуля Дэй сказала.

Джастин никогда не встречал Бабулю.

Он только слышал о ней пару раз, когда мы с Марсель упоминали её.

Слышать, как он внезапно произносит её имя, немного странно.

– Правда? И когда же она тебе это сказала?

– Прошлой ночью. Она сказала, что мамочке теперь хорошо. И велела мне не волноваться за неё.

Это звучит в точности как то, что сказала бы Баблуя Дэй, и я тихо смеюсь, проводя рукой по его коротким растрёпанным волосам.

– Ну, это было очень мило с её стороны.

– Ага. И ещё она велела передать тебе тоже не волноваться. Она сказала, что любит тебя. И что ты всё ещё её маленькая ziwondelle.¹⁰²

Хмурясь, я пытаюсь осознать сказанное.

Дрожь проходит под кожей при звуке прозвища, которым она называла меня в детстве.

Того, которое я не слышала годами.

– Джастин, где ты это услышал? Только не шути, ладно? Скажи правду.

– Это пвавда. Бабуля мне сказала.

– Нет, – возражаю я. – Помнишь, мы говорили тебе, что Бабули больше здесь нет? Она умерла.

– Я знаю.

– Значит, ты не мог с ней разговаривать.

– Но я разговаривал. Я не влу, тётя Бри.

– Я не… я не говорю, что ты врёшь… Я просто хочу знать, кто тебе это сказал.

– Я же сказал. Бабуля. Она ещё сказала не класть слишком много сахара в кофе. Это плохо для твоих зубов.

Сдерживая слёзы, я прочищаю горло и, глядя в сторону, пытаюсь осмыслить то, что он говорит.

То, во что я никогда по-настоящему не верила.

Даже в детстве, когда мне иногда мерещились призрачные образы моей матери, мне было трудно принять мысль, что она реальна.

Или что она может присматривать за мной.

Но что, если это правда?

Что, если она всё это время действительно наблюдала за мной?

Что, если Бабуля действительно навещала Джастина прошлой ночью?

Сквозь слёзы у меня вырывается нервный смех, пока я крепко обнимаю племянника и снова целую его в макушку.

– Ну, если ещё увидишь Бабулю, передай ей, что тётя Бри её любит, хорошо?

– Она знает.

Кивая, я вытираю слёзы со щёк и похлопываю его по спине.

– Ладно, нам пора.

Он вприпрыжку бежит к машине, а я использую дорогу до неё, чтобы стереть остатки слёз и размазанной туши.

Когда я подхожу к пассажирской двери, почтовый грузовик останавливается в конце подъездной дорожки, перегородив мне путь.

Почтальон выходит, держа конверт, и направляется ко мне.

– Бри Дежаре?

– Я Бри.

– Мне понадобится ваша подпись.

Он поворачивает ко мне электронный планшет для подписи и вручает конверт.

Обратный адрес подписан:

Фея-крёстная из Страны фей.

Какого чёрта?

– От кого это?

Почтальон пожимает плечами и смотрит на Джастина на заднем сиденье.

– Думаю, от феи-крёстной, – говорит он, возвращаясь к грузовику.

Умник.

Сначала не решаясь открыть конверт, я поднимаю его к свету, пытаясь разглядеть содержимое, но внутри, похоже, защитный слой.

Тяжело выдохнув, я разрываю его.

– Очень надеюсь, что это не сибирская язва или что-то такое. Только этого мне и не хватало, – бормочу я.

Открыв его, я нахожу записку, обёрнутую вокруг банковского чека на сумму сто тысяч долларов.

Сердце колотится где-то в горле, пока я разворачиваю письмо и вижу всего два слова, написанные на нём:

Si seulement…

Они расплываются за пеленой слёз в моих глазах.

Прижав дрожащую руку ко рту, я оглядываюсь, не смотрит ли кто-нибудь на меня сейчас, пока мой разум отказывается верить происходящему.

– Тётя Бри, что случилось?

Улыбаясь, я прижимаю письмо к груди – письмо, которое, я теперь уверена, пришло от Селесты, от которой не было вестей уже месяц.

– Ничего не случилось, малыш. Теперь всё будет хорошо.