Текст книги "На суровом склоне"
Автор книги: Ирина Гуро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)
– А знаешь, – зашептал Максим, – эта Таня Жмуркина, по-моему, не только против пьянства агитирует.
– Ну, а еще против чего? – насторожившись, осведомился Антон.
– А насчет политики. Знаешь: капиталисты-пауки, восьмичасовой рабочий день, долой царя и тому подобное. Ты разве никогда не читал?
– Чего не читал? – спросил хмуро Антон.
– Ну, запрещенного чего-нибудь?
– Не приходилось.
– Ну да, ты ведь глубокий провинциал. А я тебе скажу: ей-богу, там всю правду чешут! И вот же не боятся люди! – воодушевился Максим. – Ведь рано или поздно им крышка: каторга, тюрьма. А они все равно действуют.
Максим задумался, и Антон имел время взглянуть ему в лицо: просто удивительно, до чего он наивен. В лице Максима что-то детски-простодушное. И хотя живет грошовыми уроками, весел, как скворец. Обстоятельство тоже немаловажное: Антон был убежден, что нытики, меланхолики не годятся для подполья, для революционной работы. Ему захотелось «просветить» Максима. А насчет Тани – это чепуха. Обыкновенная девица из «благотворительных».
2
Осенью 1901 года среди студентов Горного училища начались волнения – в университетских городах арестовывают студентов, ссылают в Сибирь, отдают в солдаты!
На многолюдной сходке Антон предложил студентам выступить вместе с рабочими:
– Пришел наш черед показать свою солидарность с нашими товарищами. Пусть арестовывают, пусть избивают! Наша победа будет уже в самом том факте, что мы организованно выйдем на улицу!
Антону возражал кончающий институт, «без пяти минут инженер» Трибедов, полный, солидный блондин в старенькой форме:
– Я не имею возражений против предложения коллеги о демонстрации солидарности. Но к чему привязывать к нам невежественные массы? Против чего они будут протестовать? Люди, все интересы которых в куске хлеба и стакане водки. Этим людям еще долго надо учиться политике.
Костюшко вскипел:
– Только политическими выступлениями мы можем развивать сознание народа! Тот, кто не видит этого, либо слепец, либо боится активности масс!
Антон сдержал себя: он еще не знал, как отнесется комитет к его выступлению – всё случилось так неожиданно, и сходка возникла стихийно, уж очень накалена была атмосфера!
Предложение Костюшко приняли.
Екатеринославский комитет РСДРП выпустил прокламацию:
«Товарищи! Студенты решили устроить демонстрацию с целью выразить свое негодование против ига самодержавного правительства. Мы, рабочие, еще более страдающие от произвола и насилия правительства, присоединимся к студентам и выйдем в субботу 15 декабря в 5 часов вечера на проспект у пересадки на Иорданскую и в воскресенье в 4 часа – на проспект у Яковлевского сквера для выражения протеста царю и его приспешникам. Вперед за свободу! Долой самодержавие! Да здравствует социал-демократия!»
Екатеринославский губернатор граф Келлер, узнав о намеченной демонстрации, не замедлил с контрмерами: выпустил «Обращение к населению». В нем он заявил, что «не допустит демонстрации» и что участники ее «понесут строжайшее наказание».
В тот день, когда на улицах появились губернаторские угрозы, Антон встретился с Богатыренко в извозчичьем трактире на Заречной стороне. Богатыренко был настроен хорошо: рабочие деятельно готовились к выступлению.
– Ну, а студенты как? Не испугались графских посулов? – спрашивал он.
Антон предложил расклеивать прокламации комитета поверх губернаторских «Обращений».
Богатыренко задумался:
– А знаете, это мысль. Но понадобится много народу. У вас кто может пойти?
Антон полагал привлечь к расклейке прокламаций Максима: он уже давал ему поручения.
– А я посоветуюсь с Абрамовым: может быть, еще кого-нибудь сможем послать, – пообещал Богатыренко.
Они распрощались с тем, чтобы увидеться уже на демонстрации. Антон посмотрел вслед Андрею Харитоновичу. Тот был хорош в своем новом обличье преуспевающего медика: хорошо одет, важен, под мышкой зажата тяжелая трость.
Попрощавшись с Богатыренко, Костюшко пошел через весь город к себе на квартиру. Стоял сильный для этих мест мороз, снег потрескивал под ногами. Редкие прохожие, подняв воротники пальто, согнувшись, пробегали мимо. Вокруг была тишина, не прерываемая ни звонками уже остановившейся на ночь конки, ни колотушками ночных сторожей, попрятавшихся в теплых дворницких.
Антону встретился полицейский патруль, медленно шествующий вдоль стен. Через несколько кварталов Антону снова попалась пара: околоточный и городовой.
Пользуясь, видимо, указаниями из одного и того же источника, стражи порядка с фонарями в руках оглядывали стены, окидывали внимательным взглядом прохожих.
Антон понял, что ночью расклейка большого количества прокламаций невозможна. Он тут же принял решение, опрокидывающее расчеты охранки: клеить листовки днем.
Максим не знал, что Костюшко – член Екатеринославского комитета, но считал, что Антон выполняет задание комитета, и потому с некоторой даже гордостью сказал:
– Это мы с тобой дело обделаем. Но днем? Неслыханно!
– Если делать то, что уже «слыханно», нас наверняка сцапают.
– Но как же днем?
– Очень просто. Человек, стоящий перед губернаторским воззванием и внимательно его читающий, – может быть, он его наизусть заучивает! – возбуждает подозрения полиции?
– Наверное, нет.
– Так вот, каждый из нас стоит перед таким воззванием. Голову даю наотрез, что никто не заинтересуется нами. Спокойно вынимаем из кармана свою листовку и – бац! – наклеиваем поверх графской!
Максим расхохотался:
– Идея богатая. Только все-таки днем…
– Одеться надо поприличнее. А то у нас с тобой вид, не внушающий доверия. Только где возьмешь шубу на енотах или бобровую шапку? – усмехнулся Антон.
– Стоп! – закричал Максим. – Таня!
– Какая Таня? Из «Трезвости»?
– Она! У нее сосед-старик мужской портной. И всегда висит у него до черта всяких пальто, бекеш и тому подобное! Он мне по знакомству дешево шинель сшил. А в Таньке души не чает!
Антон колебался:
– Да как же объяснить ей?
– Кому? Таньке? И объяснять ничего не надо. Скажем, идем в гости, надо иметь приличный вид!
– И в пальто будем сидеть в гостях? Эх ты, конспиратор!
– Ну, скажем, что едем кататься на тройках, черт возьми! На катке хотим блеснуть. Да мало ли! Я бегу к Тане!
Ужасно любил Максим всякие затеи. Иногда Антону казалось, что привлекала его в революционной деятельности именно эта, приключенческая, так сказать, сторона: опасности, конспирация, переодевания. Но беспечность, удаль в Максиме пленяли Антона.
– Беги к Тане! – согласился он.
На следующий день Антон в черном, отличного сукна пальто с котиковым воротником, в каракулевой шапке Таниного соседа шел по Иорданской. Пальто было не чета собственному ветхому пальтишке Антона на «рыбьем» меху. Хорошо, черт побери, быть буржуа, заказывать на прибавочную стоимость теплые пальто и прочие причиндалы. А что нам, благонамеренным гражданам, пишет наш дорогой, наш бесценный спаситель отечества от крамолы граф Келлер?
Выпятив нижнюю губу, с сосредоточенным видом Антон остановился на перекрестке. Перед ним, на круглой уличной тумбе, среди пестрых объявлений приезжего цирка и кафешантана «Буфф», маячили крупные буквы «ОБРАЩЕНИЯ К НАСЕЛЕНИЮ».
У тумбы стоял человек в треухе. Антон без церемоний выдвинулся вперед. Человек с готовностью уступил ему место.
Антон дочитал и сказал глубокомысленно, как бы про себя:
– Золотые слова!
– Совершенно верно заметить изволили! – подхватил обладатель треуха и, похлопывая себя руками по бедрам, побежал прочь.
Антон оглянулся, вынул из одного кармана листовку, из другого – клей и аккуратно наложил на глянцевую нарядную бумагу «Обращения» продолговатый листок плохонькой серой бумаги – прокламацию Екатеринославского комитета РСДРП.
Медленно, заложив руки за спину, пошел по улице. Вокруг спешили немногочисленные прохожие, потирая носы и уши. Никто не оглянулся на Антона. «В такой мороз и головой-то особенно не покрутишь!» – решил он с облегчением.
Антон обошел несколько улиц. Наступали сумерки. Перед массивными чугунными воротами он помедлил: было такое ощущение, что за ним кто-то идет, легкие, странно легкие шаги! Кто-то приближается, медлит, видимо, тоже читает наклеенный на воротах губернаторской «крик души».
Антон выждал. Высокая женская фигура оказалась впереди. Антон видел только спину. Нарядное бархатное пальто с воротником из пушистого голубоватого меха, маленькая шапочка…
Но что она делает, эта незнакомая высокая женщина! Антон инстинктивно оглянулся: сумасшедшая! Вот сюда идет какая-то пара, студент и девушка. Впрочем, это влюбленные, они ничего вокруг не видят. Кроме того, женщина сработала великолепно, молниеносно! Листовка, точно такая же, как у Антона, только мелькнув в тонких пальцах, уже красуется поверх губернаторской!
Незнакомка повернулась, у Антона дух занялся: Таня! Из-под меховой шапочки насмешливо глянули ее серые глаза в темных ресницах. Она прошла мимо своей особенной походкой девчонки, рядящейся под взрослую женщину.
Антон так расстроился, что не сразу возобновил свои занятия. Кто дал ей прокламации? Неужели Максим? Как он посмел без ведома Антона? И почему девчонка увязалась за ним, Антоном?
Проклиная легкомыслие товарища, Антон решил при первой же встрече с Богатыренко или Абрамовым рассказать им о странной встрече.
«А Максиму дам гонку! Нет, не созрел он еще для серьезной работы!»
Вечером в «Гранаде» Антон встретился с Надеждой Семеновной. Она сказала, что комитетчики очень довольны результатами: охвачен почти весь город, всюду наклеены наши листовки. Теперь городовые соскребают их вместе с губернаторскими объявлениями: иначе не отдерешь! Надежда Семеновна засмеялась, по своей привычке поднимая подбородок:
– Абрамов тоже послал несколько человек, они много сделали.
– Это кого же? – подозрительно спросил Антон.
– Есть у него молодые товарищи, которым он доверяет. Одна девушка из Общества трезвости.
Надо было бы сказать: «Зря старик доверяет детям серьезные вещи. Разложить и отшлепать девчонку надо: зачем бежала за мной? Показать хотела, вот, мол, я, чем занимаюсь, а не только что борьбой с пьянством?» Но Антон промолчал, сам не зная почему.
Он осторожно посмотрел вокруг: Тани в «Гранаде» не было видно. Может быть, ее схватили?
С утра 15 декабря казачьи разъезды появились на улицах. Однако демонстранты проходными дворами, в обход, просачивались в центр города.
Утром шел снег. Потом резкий ветер с Днепра разогнал снеговые тучи, и в обнаружившейся озерной глубине неба показалось на мгновение солнце, редкое здесь в это время года. Температура повышалась. На центральных улицах, где движение пешеходов было безостановочным, снег начал таять под ногами.
В шестом часу разрозненные группы и одиночки сомкнулись в колонну. Она быстро росла, к ней примыкали спешащие с разных концов города люди. Над колонной взвились два красных флага.
На перекрестке демонстранты замедлили ход. Антон взобрался на ограду, закричал:
– Товарищи! Будем организованны! Покажем нашу мощь правительству. Долой самодержавие! Да здравствует политическая свобода!
В колонне запели «Варшавянку». Высоченный парень в рабочей одежде нес флаг во главе шествия; красное полотнище реяло в воздухе высоко над шапками, фуражками и картузами. Медленно двигалась колонна, миновала аптеку, громоздкое здание Южно-Русского банка. На ступеньках домов стояли люди, многие приветственно махали руками. Однако от глаз Костюшко не укрылось: дворники поспешно закрывали ворота, кое-где запирали и входные двери. «Чтобы при разгоне демонстрации мы не могли скрыться во дворах или в парадных», – понял Антон.
Но это не омрачило его настроения. Странное чувство владело им: он замечал все окружающее, воспринимая с особой остротой краски и звуки, влажное дуновение ветра, напевную мелодию, льющуюся из сотен уст, шум шагов стоголовой колонны. Все это вместе составляло какое-то особенное, он бы сказал, торжественное чувство свободы. Да ведь это будет, это будет всегда, каждый день. Эти краски, эта общность и не сравнимое ни с чем ощущение свободы!
Навстречу демонстрантам мчались легкие щегольские санки.
Полицмейстер стоял в них в шинели нараспашку, в фуражке, небрежно сдвинутой на затылок. Кучер придержал лошадей, поставил сани поперек улицы.
Бравируя, полицмейстер встал на сиденье саней и поднял руку.
Пение прекратилось. В передних рядах затоптались на месте. Но красные флаги продолжали реять над колонной.
Грассируя, полицмейстер закричал:
– Господа! Я пгедлагаю вам мигно газойтись по домам. Пгошу вас! Во избежание эксцессов и кговопголития!
– Долой! – закричали из задних рядов. – Долой царского сатрапа! – Сзади напирали, и передние ряды непроизвольно двинулись вперед. Шум стал угрожающим.
Полицмейстер поспешно запахнул шинель, сел в сани: он необходимую формальность выполнил. И кажется, при этом выглядел отлично! Кони взяли сразу. Только снежный вихрь взметнулся за санями.
И сейчас же оттуда, из-за не рассеявшегося еще снежного облачка, появилась шеренга полицейских. Видно было, что за ней идут еще. Полицейские вышагивали как на параде, и что-то поблескивало вдоль шеренги смутно, неверно, в сгущающихся сумерках.
«Ах, мерзавцы, палачи! У них шашки наголо!» – догадался Антон. «Знамена!» – тотчас мелькнуло у него.
Сзади тесно сомкнулись вокруг флага рабочие. Он увидел, что Абрамов спокойно перехватил древко. Его окружали заводские рабочие, знакомые и незнакомые Антону. Почти все это были физически сильные люди; по тому, как они протискивались к Абрамову и сплачивались вокруг него, видно было, что они ко всему готовы. Но другой флаг, впереди, дрогнул и опустился. Высокого парня уже не было там. Флаг подхватили, он поплыл над головами к середине колонны демонстрантов. Антон стал продираться к нему.
Чем-то знакомая, чуть согнувшаяся под тяжестью древка с флагом фигура женщины мелькнула впереди и тотчас затерялась в толпе.
В это время первая шеренга полицейских уже сблизилась с головой остановившейся, но не отступившей колонны. Не укорачивая шаг, с обнаженными шашками полицейские врезались в толпу. Она раздалась, рассыпалась, послышались крики. В образовавшемся пустом пространстве тесно сбившееся ядро колонны ощетинилось палками и дубинками, полетели камни. Шеренга полицейских сломалась, попятилась. Но передние уже глубоко вклинились в толпу. Демонстранты окружали «фараонов», разъединяя их, валили на мостовую, топтали. Многие из мужчин, отбежавших было на тротуар, увидев побоище, ринулись на помощь товарищам. Антон, увертываясь от клинка высокого черного, с огромным открытым ртом полицейского, забежал сзади, сшиб черного с ног, ударил камнем, не почувствовав сгоряча, что по спине саданула полицейская шашка. Неожиданно рядом оказался Максим. Он, отчаянно ругаясь, дрался с маленьким толстым полицейским. Костюшко развернулся и двинул толстяка в ухо; не рассчитав, и сам упал.
Кто-то помог ему подняться. Непонятно, как они с Максимом оказались у мокрого покосившегося забора.
– Где знамя? – закричал Антон.
Максим, вытирая рукавом кровь с лица, показал куда-то назад. Кто-то быстро срывал красное полотнище с древка. Полотнище не давалось, трепыхаясь длинным языком. «Значит, ветер, – почему-то подумал Антон. – Да кто же вынес его?» Он приблизился: простоволосая, в жакете с разорванным от плеча до кисти рукавом, упершись коленом в древко, Таня срывала красный кумач.
Антон хотел помочь ей, но она уже держала в руках освобожденное полотнище и свертывала его.
– Вы ранены? – испуганно спросила Таня.
– Уходите! Сейчас же! – крикнул Костюшко. – Ну, быстрее же!
Это были первые слова, которыми они обменялись за время своего знакомства, но она не удивилась, что он так приказывает ей, и побежала.
Таня была уже далеко, когда из ворот вывернулся здоровенный детина в чуйке и погнался за ней. Антон преградил ему дорогу. Детина поднял руку с кастетом. Удар пришелся Антону по лбу, чуть повыше бровей. Кровь залила ему глаза и ослепила его. Он рукавом все стирал и стирал ее, но она снова набегала.
Сквозь багровую пелену он видел, что улица вокруг них была пустынна.
Максим тащил его за полу пальто:
– Бежим! Сейчас казаки будут прочесывать! Кажется, стреляют!
Нет, это сильный ветер хлопал ставней окна, сорвавшейся с крючка.
В полночь Максим и Таня пришли на квартиру к Антону. На столе тускло горела свеча. Максим взглянул на забинтованное – одни глаза видны – лицо Антона и захохотал:
– Слушай, ты как каноник у Гейне: состоишь из одного духа и пластырей.
– Человек-невидимка, – произнесла Таня, не улыбнувшись.
Антон возмутился:
– Вы что, лясы точить пришли?
Максим беспечно ответил:
– Да мы уже все дела сделали. Таня была в слободке, я обошел наших. Из студентов придут первокурсники. Трибедов отказался и сагитировал своих. Напрасные, сказал, жертвы.
Таня поспешно заявила, что заводские придут.
Совещание началось глубокой ночью здесь же, на квартире Антона.
Костюшко считал, что демонстрацию шестнадцатого декабря надо провести во что бы то ни стало.
– Яковлевский сквер кишмя кишит городовыми. Не дадут собраться, – возражали ему.
– Соберемся в другом месте, где нас не ждут, – настаивал Антон, – на рабочей окраине, там нас поддержат.
Абрамов предложил собраться на Первой Чечелевке.
Решили сейчас же рассыпаться по городу и предупредить товарищей о том, что переменили место сбора.
Губернатор граф Келлер был человек с живым воображением: он ясно представил себе, как будут восприняты екатеринославские события в столице и какие выводы там будут сделаны. Поэтому ночь прошла для графа беспокойно, а утром допущенные накануне ошибки были со свойственной губернатору скрупулезностью проанализированы и изложены в соответствующем документе на имя полицмейстера:
«Полицейская команда, увлекшись физическим воздействием на толпу с целью рассеяния последней, совсем не обратила внимания на ее руководителей…»
Трудно было себе представить наложение глупее того, в котором оказались вчера власти. Сотни людей вышли на улицу с призывами к ниспровержению существующего государственного порядка, с антиправительственными речами, с крамольными песнями, красными флагами. Сотни людей. Мастеровые и студенты. Мужчины и женщины. Старые и молодые. А виновных – извольте видеть! – не оказалось. Нет зачинщиков, нет подстрекателей, нет организаторов. Ни один человек не задержан. Некого привлечь к следствию, некого судить!
Губернатор рассчитывал взять реванш 16 декабря. Несомненно, полная безнаказанность побудит революционные элементы повторить демонстрацию. На этот раз Келлер полагал захватить вожаков.
Но у Яковлевского бульвара все было спокойно. Несмотря на воскресный день, народу на улице мало. Несколько обывателей, провожаемых подозрительными взглядами сыщиков, пересекли проспект.
Демонстрация, тщательнее организованная, чем вчерашняя, возникла неожиданно для властей в рабочем предместье Чечелевке. И демонстранты были иные: явились почти только одни рабочие. Собирались дружно, группами, строились четко, как солдаты, шли тесным строем, плечо к плечу, и что-то новое и грозное чудилось в размеренном шаге, в нестройном, но сильном хоре мужских голосов, в хмурых взглядах, дерзко поднятых головах.
Из казарм выступили резервные части. Казаки получили двойную порцию водки. Был дан приказ пустить в ход плети, приклады, не поворачивать коней перед толпой, а «врезаться». Но и рабочие подготовились. Заработали дубинки, град камней осыпал солдат.
«Демонстранты были рассеяны после упорного, почти двухчасового сопротивления. Чины полиции проявили храбрость и упорство в преследовании противоправительственных элементов», – гласила реляция начальника полиции.
«Зачинщиков» арестовали. Той же ночью на их квартирах произвели обыски. У Костюшко нашли несколько листовок; в то время как жандармы рылись у него на квартире, Костюшко везли в черной карете в тюрьму. Там его сразу же водворили в одиночку.
Как ни пытался Антон связаться с волей, как ни старался «перестукаться» с соседями, ему не удалось узнать о судьбе товарищей.
Только спустя много дней Антон, по халатности конвоира задержавшись во время прогулки на тюремном дворе, мельком увидел Абрамова. Женщина из уголовных, мывшая в камере пол, сказала Костюшко, что схватили и Таню Жмуркину. О Тане удалось узнать и больше: она при аресте «оказала сопротивление», надавала пощечин приставу и угодила в карцер.
Позднее Антон узнал, что адвокат опротестовал «содержание Тани в тюрьме на общих основаниях, как несовершеннолетней». Прокурор на прошении адвоката написал:
«Захвачена как злостная нарушительница порядка. Мерой пресечения способов укрыться от суда и следствия избрать: содержание под стражей».
Костюшко предъявили обвинение в участии в демонстрации «в качестве ее организатора, призывавшего к ниспровержению государственного порядка».
От следствия укрылось то обстоятельство, что Костюшко был членом Екатеринославского комитета РСДРП.
«…Тишина невозмутимая. Впечатлений почти никаких. Все это содействует самоуглублению и толкает к занятиям философией. Товарищи как раз прислали Маха «Очерки по истории познания». Я еще не кончил, не все как следует понял, но крайне заинтересовался. Особенно ценно для меня и делает его более понятным то, что это не просто философ, а философ-естественник и стремится установить общую высшую точку зрения на физический и на психический мир… Все время, когда у меня свежа голова, посвящаю математике. Эта наука вносит в мысли о мире ясность, организованность. Вот как у Лейбница сказано: «Число освещает глубину мироздания».
А для отдыха – партия в шахматы с самим собой, – пишет Костюшко к родным.
И все же тюремные вечера тянутся долго. Костюшко требует свечей.
Весна приходит в тюрьму незаметно: робким веянием цветущих акаций во дворе, тотчас поглощаемым сложными тюремными запахами, короткой песенкой шарманки где-то на дальнем дворе.
Приход лета, пожалуй, ощутимее. Трудно становится дышать под каменным сводом камеры.
Осень – это капли мелкого дождя, целый день ползущие по стеклу за пыльным переплетом решетки, серый клок неба, запах мокрого сукна от шинелей конвойных.
После тринадцати с половиной месяцев, проведенных в тюрьме, Антону Костюшко 12 февраля 1903 года был объявлен приговор «по высочайшему повелению»: «Пять лет ссылки в отдаленные места».
Ожидание этапа – самое мучительное в тюремном заключении. Физически ощущаешь, как давит тюремный свод, как мало воздуха в тесном пространстве камеры, как томительно неторопливое течение тюремных суток с их точно означенным, непреложным распорядком.
Костюшко разрешают свидание с «теткой». В замызганном помещении тюремной канцелярии, среди серых одежд и желтых, как восковые огарки, физиономий тюремщиков стоит Надежда Семеновна. На ней незнакомое Антону нарядное пальто, маленькая бархатная шляпа с красным перышком.
В тюрьме все серо-желто, бесцветно, однообразно: и лица, и стены. Самый воздух кажется серой, тяжелой пеленой, скрадывающей очертания предметов, гасящей краски неба, сверкание снега, сияние звезд.
– На вас трудно смотреть без дымчатых очков. Как на солнце, – говорит, смеясь, Костюшко. Она кажется ему нестерпимо яркой и красивее, чем когда-либо.
У Надежды Семеновны всюду связи: она добилась свидания без соглядатаев. Наконец он узнает судьбу товарищей. Абрамова выслали в Сибирь. Максим невредим.
– А ваш муж? – спрашивает Антон.
– Он сейчас в Питере. Кажется, его оставляют там для работы, – шепчет Надежда Семеновна. – Я передам связи в городе и выеду к нему.
– Теперь уж мы не скоро увидимся! – говорит Антон с грустью.
– Ах, ничего нельзя знать! Мы так же легко можем угодить в «места отдаленные», как вы – бежать оттуда! Будем писать вам. Учтите, я явилась сюда в качестве вашей тетки. И потому…
Надежда Семеновна неожиданно обхватывает шею смущенного Костюшко и трижды целует его:
– Это за себя и за мужа. Он очень любит вас, Антон!
Вот и все. У Антона слегка кружится голова.
Что она еще сказала на прощание? Ах да, что на следующее свидание к нему придет Максим.
С Максимом Антон чувствует себя свободнее, хотя свидание проходит в присутствии надзирателя, седого старика с очками в медной оправе на носу. Старик дремлет, очки сползают на самый кончик носа.
Максим пристально смотрит на товарища, глаза его становятся влажными. Антон шутит:
– Да, надо полагать, что год в одиночке не слишком благоприятно отразился на моей внешности. Но сейчас это не имеет никакого значения. Что же ты молчишь, Максим?
– Не знаю даже, с чего начать. Ну, после ареста меня тоже потянули, допрашивали. Но удалось отвертеться. Да ведь ты ничего не знаешь о последних событиях…
– Ничего не знаю, Максим. Откуда же мне знать?
– В Ростове – грандиозная стачка. Началась в главных железнодорожных мастерских, поддержали все крупные предприятия.
– В Ростове? Но это же значит, что бастуют тысячи рабочих?
– Да, тридцать тысяч человек. Подожди, кажется, сивый просыпается.
Максим быстро залепетал о семейных новостях: сестра родила мальчика, здорова… Надзиратель снова погружается в дремоту. Можно задать вопрос шепотом:
– Ты… связан с кем-нибудь?
Максим усмехается с таким видом, будто хочет сказать: «Да, отстал ты, брат…»
– Что с Таней? Передавали из женской тюрьмы, что ей дали три года ссылки. Это правда?
– Верно. Дали. Уфимскую губернию. Как несовершеннолетней. Но она хочет перепроситься в Восточную Сибирь, чтобы с тобой ехать, – сообщает Максим как о чем-то само собой разумеющемся.
– Это еще что? – возмущается Антон. – Кто же ей разрешит?
– Ну, как невесте разрешат, конечно, – рассудительно произносит Максим.
– Час от часу не легче! Что значит невеста? – Антон ошеломлен.
– Не шуми, очкарик проснется. Невеста – это девица, которая хочет выйти за нас замуж, – разъясняет Максим.
– Так пусть она за вас и выходит! Невеста – это на ком я сам хочу жениться!
– Чтобы мы сами – такого не бывает, – хладнокровно отвечает Максим. – И вообще это неподходящая тема для десятиминутного свидания. Но предупреждаю: если тебе не отменят Восточную Сибирь, она поедет туда с тобой. А если тебе Сибирь заменят другим местом, она поедет с тобой в это другое место.
Антон старается говорить спокойно:
– Но ты посуди сам, ведь мы так мало знаем друг друга. И она еще совсем дитя.
– Если но справедливости говорить, она себя держала вовсе не по-детски.
Костюшко с горячностью соглашается:
– Она мужественная девушка! И я ее глубоко уважаю. Но от этого еще далеко…
Максим рассердился:
– Что ты меня, в конце концов, уговариваешь? Я хожу на свидание к тебе, я хожу на свидание к ней. И передал тебе – это мой долг! – ее желание: ехать с тобой в Восточную Сибирь. Вот и все. А дальше дело ваше. Что касается того, что вы мало знаете друг друга, то у вас впереди еще масса времени: ты сослан на пять лет!
…В конце февраля 1903 года партия ссыльных перевалила за Уральский хребет. Только в Красноярске они узнали назначенное им место проживания. Костюшко направляли в Якутию. От Иркутска – пешеходный этап до Александровской пересыльной тюрьмы. Здесь осужденные должны были ждать, пока вскроется Лена, по которой им предстоит совершить дальнейший путь до Якутска.
Весна в заключении – тоже весна. На тюремном дворе уже нет снега. Местами на бугорках даже сухо. И солнце… Оно греет уже ощутительно.
Арестанты, отбывшие долгий срок в тюрьме, каким-то новым, обострившимся зрением, слухом, осязанием воспринимают это тепло, весенний перламутровый разлив облаков, благовест из дальнего селения, еле ощутимый запах земли, дуновение какой-то свежести, непонятно откуда идущей: от еще не родившейся молодой зелени? От воды, еще таящейся в недрах? От весеннего ветра, еще спящего на округлой вершине сопки?
В семидесяти верстах от Иркутска, в глубокой и обширной пади, расположена старая пересыльная тюрьма. Кругом тайга, широко раскинувшаяся по сопкам. Когда открываются тюремные ворота, можно рассмотреть каменные корпуса, церковь, а в четком четырехугольнике высоких кирпичных стен – двухэтажное красное здание с вышками для часовых на углах. Это – Александровская центральная каторжная тюрьма. Отсюда, из «пересылки», видны даже фигуры в серых халатах, переходящие двор особой, арестантской походкой, сберегающей силы, чуть вразвалку.
Группы арестантов идут из каменоломни, люди расходятся по баракам. Кто они? Как давно здесь? Сколько раз они видели, как догорает печальная вечерняя заря за тюремной оградой?
Режим Александровской пересыльной тюрьмы суров для приговоренных к каторжным работам, но Антон и Таня – только ссыльные. «Только»… «Только» пять лет в «местах отдаленных», «только» пять лет, вычеркнутых из жизни, пять лет борьбы с холодом, голодом, цингой, с произволом местных властей.
Антону не хочется думать о будущем.
Сейчас можно встретиться с Таней у ограды. Высокие, стоймя поставленные бревна – «пали» в одном месте чуть разошлись. В узкую щель, такую узкую, что надо прильнуть к ней глазом, виден мир: там черная, размытая, заманчивая дорога; сопки, одетые зеленоватой туманной дымкой, словно в подводном царстве, и до самого края небес – тайга.
Что такое тайга? Просто густой хвойный лес? Ель, пихта, лиственница? Нет, это не так. Тайга отличается от леса, как океан от моря. Чем? Пространством? Не только пространством. Другие ветры дуют над океанской ширью, другие рыбы скользят в глубине.
Та же чаща, те же деревья… И все же что-то таинственное и жуткое кроется за звучным словом «тайга»!
Таня подходит своей стремительной походкой, чуть наклоняясь вперед, словно несется на коньках по льду или идет против сильного ветра.
Больше года в тюрьме, арестантский вагон, пешие переходы, этапные «станки»… Все это не красит. Где твои тугие щечки-мячики, Таня? Где твои светлые, блестящие, гладко зачесанные назад волосы? И почему так больно щемит сердце, когда смотришь на легкую прядь коротко остриженных волос, выбившуюся из-под серого оренбургского платка?
Жалость ли это? Любовь ли это? И почему не хочешь расстаться с этой болью?
Куда бы легче одному. «Ведь правда легче?» – придирчиво спрашивает себя Антон.
Но нельзя даже вообразить, как он без Тани шел бы в ссылку. Да нет, не только это! Как он вообще мог бы жить без нее!
Как же так случилось? Невозможно ответить на этот вопрос. Разве известно, откуда плывет флотилия медленных облаков. Куда летит легкий ветер, шевелящий Танины волосы? У Тани темные круги под глазами, лицо не бледное, а особой тюремной желтизны. От худобы кажется, что она даже стала меньше ростом.
– Смотрите, Таня, – говорит Антон и ведет ее к щели, – вот весна… Сегодня день весеннего равноденствия. День равен ночи.
Таня прижимается лицом к ограде и долго молчит. Вдруг она вскрикивает:
