Текст книги "На суровом склоне"
Автор книги: Ирина Гуро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)
Едва он заметил этого незначительного человечка, едва уловил его убегающий, прячущийся и вместе с тем ищущий взгляд, как Антон почувствовал странную скованность, несвободу. Надо было действовать, а у него не был подготовлен план действий на этот случай. Но он еще располагал временем и, лежа на своей полке, стал раздумывать, как избавиться от соглядатая. Наблюдая за ним из-под опущенных век, Антон заметил, что осторожные взгляды филера направлены не столько на, него, сколько на сверток, бережно устроенный в его изголовье. Черт побери! Ну конечно, сыщику не может прийти в голову, что сверток вовсе не принадлежит Антону. Что же должен думать филер? Да что именно здесь находится нелегальная литература! Бумага, которой обернут сверток, разорвана, видно, что там книги… Антон приподнял сверток и переместил его, чтобы сыщик видел, как он тяжел.
В течение целого дня Антон не отлучался и проявлял всяческую заботу о свертке: поправлял веревку, прикрывал его своей курткой. Сыщик распалялся все больше. Теперь Антон был убежден, что, если он выйдет из вагона, сыщик не пойдет за ним, боясь, что сверток уплывет от него: ведь у Антона мог быть товарищ, который в отсутствие сыщика заберет сверток. «Без багажа я ничего не стою в его глазах, – решил Антон, – багаж без меня – кое-что. Он будет охотиться за свертком!»
Приближалась ночь. В вагоне затихли вздохи и шепот богомольцев. Поезд бежал мимо начинающих чернеть полей, навстречу ему неслась ранняя западная весна.
Антон, небрежно накинув на плечи пиджак, вышел на площадку, постоял, прислушался. Сыщик остался на своем посту, у свертка со священными книгами.
На следующий день в полдень Антон сошел с поезда на маленькой станции. Рабочий состав стоял у платформы, готовый к отправке. Антон прочел надпись на вагоне. Станция назначения была ему знакома. Где-то поблизости от нее располагался сахарный завод. На этом заводе работал Дымковский после увольнения с фабрики.
Крюк надо было дать изрядный, но зато он запутывал следы. Костюшко вскочил в вагон рабочего поезда, когда тот уже тронулся.
В вагоне он узнал, как добраться до завода. А также, что «производство» на нем закончилось недавно, только в январе, потому что свеклы нынешний год было много, что сахарники забастовали было, да «народ они к забастовкам непривычный», все больше сезонники, и заводчик «враз поломал забастовку». В поезде ехали рабочие депо, все друг друга знали, говорили свободно, без оглядки.
Сойдя на станции, Антон обошел дощатый вокзал, у дверей которого слонялся молодой жандарм, и вышел на проселочную дорогу.
Антона радовало одиночество, весенний, ноздреватый, с желтизной снег на полях, сладковатый спиртной запах жома, отходов сахарной свеклы, доносившийся с той стороны, куда Антон направлялся.
Он остановился, чтобы пропустить настигавшую его телегу. Это была глубокая, плотно сбитая из досок, наподобие люльки, повозка, в которой возят на заводской приемный пункт свеклу.
Лошадью правил стоя высокий мужчина. Он нахлестывал коня с мрачным видом человека, потерпевшего неудачу. Повозка пролетела мимо Антона… Еще несколько минут, и она скрылась бы из виду.
– Дымковский! – что было сил крикнул Костюшко.
Мужчина резко натянул вожжи, лошадь остановилась, и возница, не рассчитав, повалился на дно телеги. Ругаясь, он поднялся и обратил к путнику гневное лицо. Мгновенно оно преобразилось:
– Матка боска! Костюшко! Проше сядать!
Антон прыгнул в телегу.
– Скеда ты идешь?
– Долго рассказывать. Да на таком скаку и дух не переведешь!
Телега мчалась по накатанной еще с осени колее.
– Погоди, зараз приедем до экономии. Эконом свой человек, – пообещал Дымковский.
«Экономиями» назывались принадлежащие сахарному заводу угодья, засевавшиеся свеклой.
Вскоре среди полей, на пригорке, показались строения. Дымковский придержал лошадь у небольшого глинобитного дома. Хозяина не оказалось. «Поехал на завод, – объяснил мальчишка, принявший от Иосифа Адамовича лошадь, – заходите в дом, грейтесь, только что вьюшки закрыл».
В квартире царил беспорядок, безошибочно говоривший о том, что хозяин одинок. Однако под ловкими руками Дымковского, чувствовавшего себя здесь как дома, обстановка изменилась. На столе появилась лампа, зажженная ввиду сгустившихся сумерек, на окнах задернуты занавески. Иосиф Адамович внес в комнату пышущий жаром самовар.
«Экий он ладный, – с легкой завистью подумал Антон. – На фабрике работал наладчиком станков. Выгнали – стал к аппарату на сахарном заводе, хотя отродясь его не видел. Такой человек везде найдет себе место. И прикрытие. А я? Что знаю? Что могу?»
Наконец Дымковский уселся на стол против Антона и подвинул ему хлеб и масло.
– Ты знаешь, скеда я ехал? – спросил Дымковский.
– Со станции, надо полагать, – с набитым ртом ответил Антон.
– То верно. А на станцию ездил встречать Богатыренко.
– Он должен приехать? – живо спросил искренне обрадованный Антон.
– Должен был. Обязательно должен был приехать. А теперь уже неведомо. Последнее время стали к нему придираться, пристав днем и ночью забегал с проверками. Потому и беспокоюсь.
У Антона кусок стал в горле:
– Надо мне скорее в город.
– Почекай. Для тебя тоже есть новинка. Студенческая забастовка кончилась.
– Как?!
– Плохо кончилась. Начальство объявило, что, если студенты не прекратят страйковать, – закроют институт.
– Да ведь это же пустая угроза, – вскричал Костюшко, – в Москве на нее плюнули и растерли!
– Соболев капитулировал. И как погано! Условий своих не поставили, единого мнения не выработали. Вышли на лекции. Агабеков и еще двое с последнего курса протестовали. Полиция явилась к ним с обыском. И у тебя тоже были. Ну, Сурен почистил там, в общем, ничего не нашли. А из института исключили… тебя, Агабекова и еще одного, запамятовал фамилию.
– Да как же так Соболев? – и возмущенно и недоумевающе спрашивал Антон. У него перед глазами стоял Пустовойт, и тот горячий оратор – томич, и Маша… Выходило, что он их всех обманул.
Дымковскому стало жаль Антона. С необычной для него лаской он коснулся плеча Костюшко:
– В нашем лагере, Антоша, не все ведь люди одинаковы. Есть такие, что на крутом подъеме пардону запросят.
Он закашлялся.
– Как же бороться, когда можешь получить удар в спину? – гневно вскричал Антон.
Дымковский усмехнулся:
– Что ж ты думал, это наподобие войны с турками? Вот наши, вот турки. Пали знай, и все. Не, тут по-другому. Вокруг себя тоже посматривай.
Антон был удручен и обеспокоен отсутствием Богатыренко.
На рассвете, оставив у Дымковского литературу, он уехал.
В комнате Антона, накрывшись шинелью, спал Агабеков. Вокруг царил полный хаос: книги, тетради – все было скинуто с полок, выброшено из ящиков, видно было, что полиция потрудилась тут, а у Сурена не хватило энергии привести все в порядок. И это произвело на Антона тягостное впечатление. Даже в позе спящего товарища почудилось Антону что-то жалкое, беспомощное.
Разговор с Агабековым, потухшие его глаза, апатичные сетования на «примиренчество» Соболева вконец расстроили Антона.
Он отправился к Богатыренко. Чем ближе подходил он к знакомому домику, тем спокойнее становилось у него на душе. Почему-то тревога его улеглась. Мало ли что могло задержать Андрея Харитоновича в городе? Вот сейчас увидит на галерейке мощную фигуру друга, услышит глуховатый голос, зовущий собак.
Солнце припекало по-весеннему. По обочинам земля уже подсохла. Вот и зеленый забор, посеревший от весенних дождей, смывших объявление о продаже щенков. Осталось только первое слово «Здесь…».
Знакомый лай совсем успокоил Антона. К его удивлению, калитка оказалась незапертой. Он пошел по выложенной кирпичом дорожке. И вдруг остановился в недоумении. На галерейке стояла высокая полная женщина в шелковой нижней юбке и в пенсне и чистила щеткой черное суконное платье.
Заметив Антона, женщина скрылась в доме и тотчас появилась снова. Черное платье было уже на ней, а пенсне торчало из кармашка на груди.
Костюшко кое-как справился со своим удивлением и спросил, дома ли ветеринарный фельдшер.
Женщина без стеснения осмотрела его, щуря карие глаза с чуть приподнятыми к вискам уголками.
– Андрея Харитоновича нет. Я его жена. У вас к нему дело? Пройдемте, – предложила женщина, усмехнувшись растерянности собеседника и не дожидаясь ответа.
Они вошли в знакомую Антону комнату, где все было по-прежнему, если не считать трех чемоданов, выстроившихся у стены и вдруг придавших обжитому жилью оттенок какой-то неустойчивости, близкой дороги, разлуки, чего-то тревожного и неожиданного.
Женщина пододвинула Антону стул, сама же осталась стоять у стола, и теперь он хорошо рассмотрел ее. Она была не толстой, но то, что называют дородной. Все в ней было крупно, броско, значительно.
Здесь, в скромной, почти бедной комнате и с этими чемоданами, она выглядела так странно, как если бы сюда внесли большую и дорогую картину.
– Кто вы такой? – спросила она довольно резко.
Костюшко назвал себя.
– Я так и думала, – она улыбнулась. Улыбка была беглой и все же озарила лицо. – Андрей говорил мне о вас. Его арестовали три дня назад.
Костюшко был так ошеломлен сообщением об аресте Богатыренко, что только много позже подивился тому, что Андрей Харитонович никогда, ни разу не обмолвился о том, что женат. Как-то в душевном разговоре с Антоном он сказал с добродушной насмешкой над самим собой, что, умудрился влюбиться однажды в жизни, и то, видимо, слишком поздно.
– Я вижу, вы очень огорчились, – заметила женщина, закуривая и глубоко затягиваясь. При этом она поднимала подбородок, и лицо ее казалось Антону моложе и нежнее. – Не думаю, чтобы было что-нибудь серьезное. Андрей ничего не хранил у себя дома. Из рабочих никого не арестовали. Скорее всего, арест связан со студенческими делами. У вас действовал провокатор, это видно по всему.
Она взглянула на Костюшко своими темными, необычного разреза глазами. «Да она просто красивая», – подумал Антон.
– Ну, давайте познакомимся наконец. Надежда Семеновна Кочкина. Вы удивлены, застав меня здесь? – она засмеялась. – Уверена, что Андрей вам – ни звука про меня… Он, конечно, найдет способ с нами связаться из тюрьмы. И не думаю, чтобы его долго держали.
– Но какой же повод был к аресту? – спросил Антон.
– Разве нужен повод? Искали литературу – не нашли. Видимо, знали, что в свое время у него собирался кружок.
– Неужели провокатор? – Антон вспомнил филера в вагоне. Да, провокатор мог сообщить о выезде Антона в Москву.
– Что вы будете делать, ведь вас исключили из института, – сказала Надежда Семеновна.
– Еще не знаю, – признался Антон, – во всяком случае, я не уеду, пока не узнаю чего-либо определенного о судьбе Андрея Харитоновича.
– Это правильно! – Она тряхнула коротко остриженными вьющимися волосами.
– А вы останетесь здесь? – спросил Антон.
– Это тоже будет зависеть от судьбы Андрея. Пока поживу здесь. Надо набраться терпения.
Уходя, Антон с грустью оглядел знакомый садик и тут только заметил, что на воротах, рядом с остатками объявления о щенках, висит записка, написанная крупным энергичным почерком:
«Принимаю заказы на ажурную строчку. Плиссе, гофре. Спросить здесь».
Что такое «гофре» и «плиссе», Антон не знал, и это прибавило еще малую толику к таинственности, окружающей Надежду Семеновну Кочкину.
На следующий день к Антону наведался околоточный, маленький старичок с ватными наушниками, поздравил с приездом и осведомился, тут ли господин студент будут проживать или располагают куда уехать. Костюшко ответил:
– Поживем – увидим.
Он сразу почувствовал, что торчать здесь на виду совсем некстати.
А вот Дымковский, тот уже собрал группу рабочих и литературу, привезенную Антоном из Москвы, пустил в оборот.
Несомненно, и за ним был глаз, но Иосиф Адамович сумел понравиться мастеру, а тот каждую субботу выпивал с местным приставом и дал Дымковскому лучшую аттестацию.
Завязались полезные связи и у Надежды Семеновны. Неожиданно для Антона городские модницы стали часто подъезжать на извозчичьих пролетках к вымытому дождями забору.
Через жену прокурора Надежда Семеновна узнала, что муж будет выслан в Вятскую губернию. Начались сборы.
Кочкина была проста, немногословна, доброжелательна. История ее отношений с Богатыренко представила Андрея Харитоновича в новом для Антона свете: оказывается, Богатыренко мог быть робким, до смешного неуверенным в себе, мог потерять голову, совершать необдуманные поступки…
Надежда Семеновна познакомилась с Богатыренко в Киеве. У нее была маленькая белошвейная мастерская, в которой собирались марксисты. Богатыренко среди них не было, но однажды ей поручили добиться свидания с Андреем Харитоновичем в Лукьяновской тюрьме.
Надежда Семеновна выдала себя за невесту Богатыренко. Одна из ее клиенток помогла ей устроить свидание. Так они познакомились.
Через год его освободили. Это произошло весной. Были встречи в Николаевском парке, катанья в лодке по Днепру.
Богатыренко должен был уехать. И тут началось…
«Так вот, значит, как это бывает, – думал Антон, слушая Надежду Семеновну. – Такой умный, такой уравновешенный человек может бежать от женщины, любящей его, не поверив в ее чувство, может говорить глупости, уверять ее, что она не любит его. Почему? Потому что она моложе его на десять лет? Потому что она красива и независима? И наконец, просто бежать от своей судьбы! Да, вот это любовь! Она поворачивает судьбу человека, как крутая волна легкий челн!»
– Он уехал, не простившись. Мне стоило большого труда разыскать его, – говорила Надежда Семеновна, улыбаясь своей беглой и озаряющей улыбкой. – Я приехала бы к нему много раньше, если бы не провалилась и не просидела в этой же самой Лукьяновской тюрьме полтора года. Меня выслали, я «перепросилась» сюда, заявив, что здесь у меня жених.
– Значит, ваша семейная жизнь началась только здесь? – удивился Антон.
– Да она и не начиналась: на второй день после моего приезда Андрея арестовали.
Антон перечитал недавно полученное письмо от Маши. С девической неловкостью она невольно выдавала свое чувство. Письмо было деловое, но нежность просачивалась сквозь каждую строчку. Потом вскрыл свое собственное, еще не отправленное письмо: оно было сдержанно, и все же восторженная душа уловила бы в нем надежду. Антон сложил оба письма и разорвал их.
А Надежда Семеновна не зря обивала пороги влиятельных лиц: до отправки в ссылку Богатыренко освободили на поруки. Никогда еще Антон не видел Андрея Харитоновича таким оживленным и счастливым. В Вятку уезжал вместе с Надеждой Семеновной.
«Куда теперь?» – спросил себя Антон, проводив их. «Исключен без права поступления вновь в какое-либо высшее учебное заведение в течение года», – гласило постановление.
Сейчас Антону казалось, что это даже к лучшему. Он так мало видел, так плохо знал людей. Ему хотелось пожить среди народа. Случайные попутчики неожиданно встали перед ним. Сохранились в его памяти и веселый старичок, и голубоглазый мужик с его житейскими недоумениями.
Антон поехал в Самару на постройку моста.
Стояло начало лета 1899 года.
Костюшко жил в Покровской слободе, как и все рабочие с постройки, кроме тех, кто, пропившись до рубахи, ночевал на берегу под лодкой. Снимал комнатушку у бездетной солдатской вдовы Феклы Курагиной. Вдова была женщиной рассеянной жизни, хозяйством не занималась. И в доме, и в огороде царило запустение. Фекла ходила по знакомым, попрошайничала, гадала на картах.
Поначалу она повадилась сиживать у жильца: авось угостит чаем с сахаром, но жилец был неразговорчив и выпроваживал хозяйку. Фекла потеряла к нему интерес и раз, вернувшись домой под хмельком, раскинула карты и сказала авторитетно:
– Для сердца выпадает тебе бубновая дама-шантретка, для дома – нечаянная радость. Что будет? Казенный дом и трефовые хлопоты. А помрешь ты от угару – бани опасайся.
Но жилец и этим не заинтересовался, а сказал только, что другого конца для себя и не ждал.
У Антона и собирались. Сначала два-три человека, а потом и более десятка.
Лето началось хорошо: росными утрами, проливными дождями, желто-глинистыми потоками, сбегающими с крутого берега.
В июле внезапно задул сухой ветер с востока. Горячий вихрь нес на могучих крыльях тяжелые пылевые тучи. Он дул много дней подряд. Жаркая мгла стояла над землей, и солнце висело белым накаленным диском, как будто на него смотрели сквозь закопченное стекло.
Однажды в полдень Антон увидел: быстро, у него на глазах, пожухли и свернулись листья березок под окном, ости побелели, словно огонь пробежал по ветвям, зеленые листья высыхали и, по-осеннему шурша, опадали.
Днем и ночью жаркая, испепеляющая вьюга кружила по полям, осыпалось запаленное зерно, черный туман клубился над нивами.
Суховей умчался. На пепелище полей, почерневшие, как дерево, разбитое молнией, стояли люди. В избах бабы молча, без слез собирали скарб, шили сумы, обряжали в дальнюю дорогу детишек. И сразу стали зваться страшным словом: «голодающие».
Мартын Иванович, самый доверенный человек на постройке, с шапкой в руках обошел артельных рабочих. Люди хмуро, стеснительно бросали деньги. Старик благодарил, крестясь, и вдруг, блеснув острыми глазками, говорил какому-нибудь мужику, норовящему отделаться грошиком:
– Совесть-то есть? В кабак снесешь, а на голодающих жалко? У, жила!
И, ворча, мужик копался за пазухой, доставая денежку.
Костюшко уважал Мартына Ивановича. На вечерних беседах в квартире солдатки старик любил возражать ему: возражения, длинные и витиеватые, старик, казалось, адресовал не только ему, Антону, а всем «ученым людям».
– Хлеб на корню ценится, а человек – по жизни. Ты человека пойми по его мытарствам.
– А я про мытарства и говорю, только понять надо, откуда они происходят, – отвечал Антон.
Пощипывая редкую бородку, Мартын Иванович ехидно спрашивал, отводя в сторону глаза:
– Вот вы, Антон Антонович, высказались в том, к примеру, смысле, что рабочего человека кругом обглодали, вроде как собаки кость: фабрикант свое выколачивает, целовальник – свое урывает, торговец – опять же свое выманит. Поп и тот норовит ногтем грошик выцарапать. А мужик, Антон Антонович? Мужик – человек вольный. У него хозяйство свое, и судьбе своей он сам хозяин. Верно я говорю?
– Да ведь мужик разный бывает. Небось вы вот не от хорошей жизни из деревни ушли.
Мартын Иванович не соглашался. У него, как и у многих мастеровых, давно порвавших с деревней, сохранилось воспоминание о ней по юным годам. Время осушило крупную мальчишескую слезу, стерло синяки от хозяйских зуботычин, оставило в памяти только сладкую отраду картин природы, синь безоблачного неба над речкой, плеск рыбы в затоне, прохладное прикосновение белого гриба в чаще.
Трудно было показать этим людям, какие противоречия раздирают деревню сегодня.
Но Мартын Иванович неожиданно сдавался:
– И то верно: уж мы об деревне позабыли, как нас крутило, вертело, бока мяло. Дык ведь плохое забывается, а хорошее вспоминается. Не будь этого, человек на свете не жил бы. Все зло упомнить да в себе носить – тут уж лучше головой в омут!
В конце лета Антон Антонович получил письмо от Надежды Семеновны. Она советовала Антону подать прошение о приеме в Екатеринославское высшее горное училище. Еще писала, что приехал, не закончив лечения, дядя Андрей. Пока чувствует себя хорошо. Пристрастился пиво пить. По субботам уж непременно в трактир «Гранада» захаживает. Ну, а ей дома скучно. Надо бы повидаться.
Из этого письма Антон понял, что Андрей Харитонович бежал из ссылки, что ему, Антону, надо ехать в Екатеринослав, где для него есть дело, что Богатыренко, надо думать, живет по чужому паспорту и ему, Антону, дается явка для встречи в трактире «Гранада» в любой субботний вечер.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
1
«Особенность этого училища та, что здесь по всем предметам, даже по математике, дается масса практических знаний… Осталось еще 19 рублей, с которыми не знаю, что делать: делать ли форму, купить ли лекции или обедать каждый день».
Написав это, Антон решил, что достаточно широко осветил все стороны своей жизни в письме к родным. В Екатеринославском горном училище он записался на заводское отделение, где особое внимание уделялось любимой Антоном дисциплине: физической химии. Сразу же началась заводская практика, что всего интереснее. Душа завода – доменная печь. О Домнушка! Да-да, только с большой буквы. Разумное, почти мыслящее существо! Широкое русское имя Домна подходит тут как нельзя более. Антон представил себе первого доменщика у безымянной еще печи. Мастеровой человек в залатанной ситцевой рубахе, умелец и хитро-дум, окинул взглядом статную, дебелую красавицу печь и воскликнул: «Эх, хороша ты, баба… Домна!» Ну, с тех пор она так и зовется.
Максим Луковец, с которым Антон сдружился в училище, сказал ему:
– Ты фантазер и поэт. Только скрытный. А у меня – все наружу. Хочешь стихи? Прочту! Хочешь душу нараспашку? Пожалуйста!
У Максима смешливые глаза-щелочки, с такими светлыми ресницами, что они кажутся облепленными снегом. Что касается бровей, то их нет вовсе. Шевелюра не то что светлая, а просто белая: в Смоленской губернии Антон часто видел таких белоголовых ребятишек. И в Луковце есть что-то ребяческое, наивное.
Максим посвятил домне стихи. Антон стихов не писал, но отводил душу в письмах матери и сестрам.
Хотелось бы рассказать сестрам не только о заводе. Он, конечно, великолепен! Когда видишь воочию обузданную, укрощенную стихию огня, то, честное слово, тебя обуревает чувство гордости за род человеческий!
Но за горделивыми мыслями идут другие: негодующие. Какая чудовищная несправедливость кроется в том, что владеют этими ценностями не те, кто их создает!
«Удивляешься выносливости рабочих. Приходится, например, длинным ломом прочищать «летку», то есть отверстие, откуда вытекает чугун или шлак, когда в тебя дует раскаленный воздух с искрами и пеплом. Не знаю, как рабочие выносят это, когда даже в трех шагах чувствуешь нестерпимый жар. Меня еще, как лукавый, соблазняет работа разведочная, геологическая. Поэтому я не знаю, ехать ли мне в будущем году на завод или стараться попасть в Сибирь, конечно, не на крыльях архангельских, а добровольно, на короткое время, на геологическую разведку, экскурсию».
Антону Костюшко пока что счастливо удается не попадать в тень этих довольно мощных, к сожалению, крыльев.
Что касается девятнадцати рублей, то выяснилось, что в большом городе со множеством соблазнов это не такая уж крупная сумма. Форму побоку! Необязательно иметь вид этакого студиозуса в новенькой, с иголочки, фуражке. Сойдет и старое пальто, воротник на нем чуть-чуть только облез. Отпечатанные лекции покупать незачем: Максим Луковец обещал одолжить свои.
В общем, деньги Антон проедал. Аппетит появился прямо-таки волчий! Видно, сказалась самарская голодовка. А тут на каждом шагу вдоль широких улиц кухмистерские, трактиры, заведения одно другого завлекательнее! На рабочих окраинах Екатеринослава около гигантов-заводов, как грибные семейства у подножия могучего дерева, торчат бревенчатые срубы скромных чайных и трактиров. Среди них, щеголем в толпе побирушек, стоит двухэтажный деревянный дом трактира «Гранада».
Так именуют его только по привычке: не так давно владелец «Гранады», бог знает по каким причинам, – кажется, какие-то махинации со страховкой, – продал дом Обществу трезвости. Филантропки из «Трезвости», дамы деятельные и предприимчивые, в короткий срок из дома вместе с экзотическим названием изгнали «монопольку». Отремонтировали скромное «зало», вместо дремучих мужиков-половых, с раскидистыми бородами, с трауром под ногтями, наняли молодых девушек, щеголяющих в туго накрахмаленных ситцевых платьях и белых передниках. И три балалаечника по субботам и воскресеньям пытаются восполнить отсутствие горячительных напитков зажигательными мелодиями.
В чайной Общества трезвости собирались вечерами рабочие, главным образом с Брянского завода. Это были большей частью солидные люди, непьющие, сдержанные. За «парой чая» читали газеты и вели беседы.
…Антон стал завсегдатаем «Гранады». Сюда изредка приходил повидаться с ним Андрей Харитонович. Богатыренко был членом Екатеринославского комитета РСДРП, имел хорошо сделанный паспорт и солидное прикрытие: частную ветеринарную практику. На двери его квартиры висела вывеска, неудержимо привлекавшая мальчишек города: на ней был нарисован больной песик с завязанными ушами.
Несколько раз по старой памяти ходили на охоту. Отправлялись в степь, схваченную утренним заморозком, седую, бугристую, с обманчивой серой далью. Вот-вот дойдешь до кургана с еще не погасшим над ним дынным ломтиком месяца, а курган будто убегает от тебя и несется все дальше по степи, помахивая гривой сухого ковыля. На свекловичных полях лакомились мерзлой ботвой зайцы; огненно-рыжая, как жар-птица, перебегала дорогу лиса. По первому снегу заманчиво петлял двойной волчий след.
Иногда на свидание с Костюшко приходила Надежда Семеновна.
В людной, наполненной мастеровщиной чайной, с висячими керосиновыми лампами под балками низкого потолка, она, несмотря на простую одежду и серый платок на черных кудрях, выглядела так же картинно, как в доме Богатыренко.
Что-то новое, сделавшее более одухотворенной ее красоту, появилось в Надежде Семеновне. Антон догадывался, что это любовь, разделенное большое чувство. Радовался за Богатыренко и немножко завидовал.
Через Надежду Семеновну Антон получал указания комитета по работе и литературу, которую носил на завод.
Наступила мягкая южная зима, полная влажных туманов, голубоватых пушистых сугробов, сырых ветров с днепровских круч.
Этой зимой Антона Антоновича Костюшко приняли в члены Российской социал-демократической рабочей партии.
Старый рабочий-брянец Илья Федорович Абрамов встретился с Антоном в обеденный перерыв в заводской курилке и тихо сказал, впервые назвав его по имени-отчеству:
– Я за вас, Антон Антонович, высказался без сомнения. Со всей душой.
Абрамов работал в организации давно. От него Антон услышал впервые об Иване Васильевиче Бабушкине. Суровая нежность, с которой Абрамов вспоминал его, помогла Антону создать в своем воображении портрет сильного и обаятельного человека.
Бабушкин после высылки из столицы поселился в Екатеринославе, поступил на завод и положил здесь начало большой агитационной работе. В Петербурге учителем Бабушкина был Ульянов, от него перенял Иван Васильевич особую, новую еще для многих смелость в работе, сочетание занятий в кружках с практикой рабочей жизни.
– А уж жизнь рабочего человека Иван Васильевич знал досконально! – говорил Абрамов. – Не со стороны знал, а на своем собственном горбу изведал. С чего мы начали? Ведь смешно и вспомнить. Иван Васильевич сам сделал множительный аппарат, наподобие мимеографа. В две смены печатали. Днем и ночью. Листовка хорошо разошлась по заводам. А под Первое мая 1899 года выпускали прокламации уже типографским способом: раздобыли шрифт.
И, несмотря на то что Бабушкин состоял под надзором полиции, он умело избегал провала, хитро конспирировался. Да и жандармы маху дали: искали, по шаблону, интеллигента в широкополой шляпе и в пенсне, конспиративную квартиру где-нибудь в Заречье. А руководил марксистскими кружками невзрачный худощавый человек в рабочей одежде, с тяжелыми мозолистыми руками. Неторопливо и как будто даже не таясь, носил листовки на завод в платке, завязанном четырьмя кончиками вверху, как рабочие носят судок с завтраком, приготовленным заботливой женой.
И Екатеринославский комитет собирался не на квартире сочувствующего интеллигента, а чаще всего – на островке, в камышах или даже посреди реки на лодках, под видом прогулки или рыбной ловли.
Выдал Бабушкина провокатор, пробравшийся в комитет. Ивану Васильевичу пришлось скрыться. Абрамов не знал его дальнейшей судьбы, но Антону почему-то казалось, что Бабушкин где-то поблизости, окруженный тайной, продолжает свою работу.
Вечером Антон отправился в чайную. Шел мелкий мягкий снежок. Фонарь у входа в «Гранаду» светил желтым теплым огоньком среди мглистой, занесенной снегом улицы.
Луковец сидел за столиком. «Пару чая» ставила перед ним девушка, которую Антон приметил уже давно. Только не знал, кто она. Почему-то подавала посетителям редко и как бы по выбору, держалась смело, и что-то в ней было особенное, выделявшее среди других. Сейчас Антон пригляделся и понял: просто она была еще девчонка, а рядилась под взрослую девицу – светлые волосы закладывала на затылке «шишом» и носила длинную юбку. Юбка внизу не была обшита тесьмой-щеточкой, это он сразу заметил, его сестры тоже не носили этой щеточки. Это означало: барышня свободомыслящая, пренебрегающая модой.
Она поставила посуду на столик и вынула из кармана тоненькую брошюрку. Максим Луковец взял книжечку и небрежно бросил на стол.
Антон поздоровался с девушкой. Так близко он видел ее впервые. Конечно, это ряженая девчонка. Правда, очень рослая. Выше среднего роста. Плечи широкие, как у мальчишки, а талия – осиная. Руки и ноги крупные, нескладные – ну, подросток, чего с нее возьмешь! – ни женственности, ни грации. Впрочем, когда-нибудь – не скоро еще! – она, вероятно, будет хороша: длинные ресницы, темные, темнее волос, от них серые с дерзинкой глаза кажутся совсем светлыми. Глаза освещают лицо сильным и неровным светом, от этого оно то тускнеет и тогда кажется старше, и даже какие-то морщинки выступают у переносицы, то проясняется, и тут видно: притворяется взрослой!
Девушка не смутилась оттого, что ее так разглядывали, а рассердилась. Она даже, кажется, фыркнула и, схватив пустой поднос, исчезла. На столе осталась тоненькая брошюра. Антон прочел заглавие: «Борьба с пьянством».
– Она борется с твоим пьянством. Все ясно, – сказал Антон и открыл книжку. – Вот тут показаны твои внутренности, изъеденные алкоголем!
Максим сердито отобрал брошюру:
– Это мне Таня подарила. На память.
– Свадебный подарок? – ехидно осведомился Антон.
Максим воскликнул:
– Несчастный тот, кого она на себе женит! Характер – у!.. Ведьма с Лысой горы.
– А кто она, кстати?
– Как, ты Таню не знаешь? Стефания ее настоящее имя.
– Слишком пышное для официантки чайной!
– А она вовсе и не официантка. Она девица из общества.
Антон сделал большие глаза.
– Ну, не в том смысле, – захохотал Максим, – я имею в виду Общество трезвости! А Таню посылают с брошюрами уговаривать народ, чтобы бросили пьянствовать. Кстати, о трезвости: пойдем отсюда. Я сегодня за урок деньги получил – угощаю!
Антон согласился. Он положил на стол мелочь, и они двинулись к выходу.
На улице все еще шел снег, маленькие круглые сугробчики окружали уличные фонари, торчавшие, как скворечники среди клумбы.
