Текст книги "На суровом склоне"
Автор книги: Ирина Гуро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)
– Ох, до царя-то далеко! А про Епишку пропечатать как, можно?
– Можно. Только и хозяина вашего, царя-кабатчика, не помилуем!
Женщина опасливо пробормотала:
– Нам бы про Епишку. И насчет грамоты. Наши бабы согласны грамоте учиться.
– Я к вам пошлю нашего товарища, он вам поможет. И в газету напишет про вас.
Курнатовский заходил по комнате, дверь то и дело открывалась и закрывалась, но никто не входил. Виктор Константинович отворил ее и выглянул в сени:
– Да чего же вы там мерзнете, господа? Вы войдите.
– Ничего, ничего, не беспокойтесь! Мы подождем.
Развязывая башлыки, снимая фуражки, в комнату прошли четыре гимназиста. Самому старшему было лет шестнадцать. У него уже пробивался пушок на верхней губе. Однако вожаком был явно долговязый худющий мальчишка с красными ушами. Он стукнул каблуками и не без важности назвал себя: Степан Марков.
– Товарищ редактор! – Видно было, что ему очень нравилось произносить оба эти слова. – Мы по общественному делу. Но мы подождем.
– Так мы будем в надежде, – сказала женщина, поднимаясь.
– Я сразу с вами и пошлю работника газеты. Вот товарищ Аксенов. Он сам из рабочих и пострадал уже за рабочее дело, в ссылке был. Пусть у вас познакомится с обстановкой, а вы ему помогите разобраться. Иннокентий Елизарович! Пойдете с товарищем. А как вас величать?
– Дарья Солдатенкова! – Она подала руку лопаточкой. – До свиданьица!
От стайки гимназистов тотчас отделился Марков:
– Наше дело в следующем, товарищ редактор. Революционно настроенные воспитанники мужской гимназии уполномочили нас обратиться в редакцию газеты с интер… – он запнулся, – с интерпелляцией. Наши интересы…
– Что же у вас приключилось? – мягко спросил Курнатовский.
Сбитый с тона и, видимо, почувствовав облегчение от этого, Степан Марков объяснил проще:
– У нас читал доклад один отец из кружка родителей. И еще одна мать хочет тоже прочесть доклад. И вот наше решение: мы сами будем делать рефераты о воспитании.
Виктор Константинович улыбнулся.
– А почему вас, граждане гимназисты, не устраивают доклады родителей? – спросил Курнатовский, обращаясь сразу ко всем.
Они все разом и заговорили:
– Да они же против нас – родители!
– Мы постановили вести с ними решительную борьбу!
– Отец Игнатьева, например, это у которого лабаз, на родительском собрании сказал, что «по нынешним временам без розог не обойтись»!
– Мы, знаете, за отделение школы от церкви, – солидно, ломким басом сказал старший, – а у нас в гимназии батюшка Герасим первую скрипку играет, а кто по закону божьему имеет низкий балл, тому уж ходу нету.
Марков, хмурясь, пояснил:
– Мы хотели бы через газету высказаться насчет родителей.
– Мы напечатаем ваши требования, давайте сформулируем! – предложил Курнатовский.
Стали обсуждать требования. За этим занятием Кронин и оставил редактора.
За ним же застал его Костюшко.
Гимназисты с завистью воззрились на легендарного Григоровича. Курнатовский попрощался с ними.
Костюшко сел к столу и, сняв шапку, вытер мокрый лоб.
– Что, тяжело с генералами разговаривать? – спросил Виктор Константинович.
– Боялся, что старика кондрашка хватит. Хворый очень, а дочке его я, кажется, показался каким-то Дубровским. Во всяком случае, она на меня смотрела с ужасом и восторгом.
– Да расскажите толком.
– Ну, зашли. Чиновник доложил. Нас тотчас приняли. У Холщевникова сидел Балабанов. Глаза просто бешеные. Но – с выдержкой: ничем не выдал своего отношения ни к нам, ни к нашим требованиям. Я представился как начальник боевых рабочих дружин и председатель Совета. Затем представил членов делегации: Назарова, Богатыренко, Воронина. Холщевников не удивился «нижнему чину», вежливо предложил:
«Садитесь, господа. Что вас гм… гм… привело?»
Я прошу разрешения огласить наши требования. Старик говорит попросту:
«Да я уже знаком с ними, вы же наводнили город вашими требованиями, вот даже в казенной типографии отпечатали и, как мне стало известно, разослали во все гарнизоны».
Я подтверждаю.
«Ну, для порядка давайте читайте», – соглашается старик.
Богатыренко стал читать, а я наблюдаю. У этого прохвоста Балабанова в лице ни один мускул не дрогнет. А Холщевников не мог или не счел нужным надеть личину, на нем можно было, как на оселке, пробовать остроту каждого пункта. Интересно, что даже требование немедленного увольнения всех запасных и отправки их на родину не очень его испугало. Действительно, властям от запасных так мало проку, что уж лучше их отправить. А вот только я произнес: «Снять военное положение и не употреблять солдат и казаков для полицейской службы…» – Холщевников просто подскакивает в кресле и проникновенным голосом говорит:
«Что ж вы хотите, чтобы я нарушил присягу, данную государю?»
Затем, видно поняв риторичность этого вопроса, сам отвечает:
«Большинство предъявленных вами требований я смогу удовлетворить, но некоторые – не в моей власти. Я доведу о них до сведения Петербурга. Кстати, господин Григорович, вы со своими людьми силой оружия заняли типографию, гм… гм… А мне вот для нужд губернии необходимо выполнить некоторые типографские заказы. Так как же?»
Смотрю, старик без подвоха. Может быть, ему и в самом деле какие-нибудь отчетные материалы надо печатать: о состоянии здоровья и духа казенных лошадей или что-нибудь такое! Я отвечаю:
«Господин губернатор! Типографии будут выполнять любые заказы, кроме заказов жандармского управления или тех, что связаны с каким-либо ущемлением свободы граждан».
Балабанов даже не моргнул. А старик выпучил глаза. Кажется, у него начался сердечный припадок. Признаюсь, мне стало его жаль. На счету наших противников Холщевников величина бесконечно малая. Ну, мы поскорее откланялись. Фу, Виктор Константинович, я сделал вам такой длинный доклад, что, кажется, было все-таки легче разговаривать с генералом.
Курнатовский произнес задумчиво.
– Я думаю не о губернаторе, а о Балабанове. Конечно, он мечтает подвести под нас мину. Вы бы все-таки какую-нибудь охрану себе придумали. Из дружинников.
– Что вы, Виктор Константинович. Вы преувеличиваете роль моей скромной личности! Да, забыл вам рассказать. У нашего дома стоит городовой весьма добродушного нрава, заходит к нашей хозяйке иногда пропустить рюмочку. На днях он пришел ко мне с самым таинственным видом и сказал, чтобы я опасался высокого монаха. Мистика какая-то!
– А вы что?
– «Я дал ему злата и проклял его». Проще говоря, выдал пятиалтынный на пропой.
Курнатовский не засмеялся. Видно было, что его не заразило хорошее настроение Антона. Он готовился что-то сказать, но в это время вошел Гонцов.
– Что же это, товарищи, опять этот меньшевик из Иркутска приехал рабочих мутить.
– Кронин, что ли?
– Нет, Виктор Константинович, Луковец.
– Да он не меньшевик, – заметил Антон Антонович, – я его давно знаю. Просто он не нашел своего пути и, как молодой песик, тыкается во все углы мордой.
– Песик хорош, когда он на поводочке гуляет, – возразил Гонцов. – Луковец говорит как законченный меньшевик. Сегодня в депо выступал. Заладил: «Мы – навоз истории, мы – навоз истории»… А Фома Ендаков говорит: «Почему это мы навоз? Раз ты так нас ценишь – проваливай отсюдова!»
Костюшко захохотал:
– Да ведь Луковец Кронину подражает! Нет, я не согласен считать его меньшевиком. Другой характер.
– Меньшевизм все-таки не черта характера, – сказал Курнатовский. – И меньшевик не обязательно такой скучный мужчина, как этот Кронин.
– То есть меньшевиком может оказаться и молодой песик, – заключил, смеясь, Антон Антонович.
Курнатовский не оценил юмора. Видно было: что-то заботит его. Но радужно настроенный Костюшко не связал этого со своим рассказом о посещении губернатора и за удачей своей миссии не видел уже зреющей опасности.
Приехавший из Иркутска Бабушкин сказал о Кронине с презрением:
– Это же начетчик. Я его знаю. Когда он говорит, я слышу, как у него в голове проворачиваются цитаты.
Бабушкин приехал за оружием для иркутских рабочих. Оружия у читинцев было много. У Бабушкина глаза разгорелись. В распоряжении рабочих целые арсеналы, хорошо организованные, укрытые от возможных налетов погромщиков. Много оружия на станциях: Петровском заводе, Шилке, Могзоне.
– Недавно передали партию оружия хилокским рабочим, – рассказывал Курнатовский. – Знаете, кто в Хилке? Доктор Френкель. Да, тот самый, «романовец».
Иван Васильевич хорошо помнил Френкеля по Якутску.
Бабушкин ходил по улицам Читы. Над зданием почтово-телеграфной конторы развевался красный флаг. На днях вооруженный народ захватил контору и передал стачечному комитету Союза почтово-телеграфных служащих.
Кипучая деятельность Читинского комитета увлекла Ивана Васильевича. Он выступал на митингах, писал статьи для «Забайкальского рабочего», вошел в комитет.
Здесь, в Чите, события были зримее, ощутимее, чем в Иркутске. Влияние властей сводилось к нулю.
– Сдались? – спросил Бабушкин.
– Притаились, – ответил Курнатовский, – разгромить нас трудно; мы располагаем большими вооруженными силами. Читинский гарнизон почти целиком на нашей стороне. Кроме того, запасы оружия у нас не на станции, не в мастерских, вообще не в каких-либо известных местах, а по квартирам рабочих, и не только рабочих – и горожан.
– Сочувствующие?
– Больше чем сочувствующие. Люди, которые пойдут с нами до конца – и на строительство нового общества, и на смерть, если придется.
Виктор Константинович имел в виду ту группу ссыльных народников, которые, забыв о разногласиях, с самого начала революции в Забайкалье отдали себя в распоряжение Читинского комитета. Из них самыми колоритными фигурами были Павел Кларк и Алексей Кузнецов.
Павел Иванович напоминал своей внешностью хлебнувшего культуры купчину: густая выхоленная борода во всю грудь, уже щедро посоленная сединой, большой живот, хитроватая усмешка крепких губ. И внешность, и положение на дороге делали работу его для организации особенно ценной. Кларк служил ревизором материальной службы, имел свой вагон, разъезжал по всей дороге.
– Что же, – сказал Бабушкин, слушая Курнатовского, – под давлением действительности Кларк мог изменить свои взгляды?
– Не знаю, как именно изменились его взгляды. Мы не спрашивали об этом. И каяться, и в грудь себя бить не принуждаем. Знаем, что он отдал революции не только всего себя, но и больше – сына. Сын его, Борис, был еще до революции в марксистском кружке, а теперь боевик-дружинник.
Об Алексее Кирилловиче Кузнецове Бабушкин слышал еще в Иркутске.
– Шестидесятилетнему человеку трудно начать жить сызнова, – говорил Курнатовский. – Кузнецов прожил бурную, богатую увлечениями и заблуждениями, взлетами и падениями жизнь. Человек огромного общественного темперамента. Самое время, в которое он вышел на политическую арену, и среда, в которой он вращался, подсказали ему путь «бомбиста». За участие в покушении он отбывал многолетнюю каторгу в Забайкалье. Потом, уже на положении ссыльного, занимался разнообразной общественной, культурной деятельностью. Основал два-музея: в Чите и Нерчинске, организовывал экспедиции. Он много поработал для изучения края. Сейчас Кузнецов – директор Читинского отделения Российского императорского географического общества. Он принят в читинских верхах. Как он относится к борьбе рабочих? В теории – отрицательно. Это нам известно. Уповает на интеллигенцию. А вместе с тем оказывает нам услуги неоценимые. И выступает на митингах и собраниях – его слушают, с огромным вниманием слушают, он фигура заметная на забайкальском фоне! – всегда с нами солидарно. Вот вам еще одно доказательство, как вреден сектантский подход к людям. Кронин тут нас отчитывал: вы блокируетесь с заклятыми врагами марксистов, против Маркса идете, Ленина не читали. А кто тверже нас, читинцев, выступает против наших идейных противников?
Бабушкин, неузнаваемо изменившийся на воле, поздоровевший, энергичный, вошел в читинскую жизнь так легко и закономерно, как готовый к плаванию корабль сходит в воду со стапелей.
Станция Борзя со всех сторон открыта ветрам. С юга во всю ширь Даурской равнины катилась колючая бесснежная вьюга. Вздымая пески, она завивала их серой куделью, с грохотом пробегала по железным крышам станционных построек и мчалась в степь бесноваться там, на просторе, много-много верст не встречая помехи, ни деревца, ни кустика, только послушные стебли сухого ковыля.
Маленькие косматые забайкальские лошади у коновязи позади станции привычно поворачивались от ветра. Их было много, и верховых, и запряженных не только в телеги, но и в розвальни. Это указывало на то, что люди приехали издалека, из деревень в распадках, где лежал снег.
На станции скопилось видимо-невидимо народу. Среди черных и рыжих полушубков мужиков и промасленных пиджаков железнодорожных рабочих красочным пятном выделялись ярко-синие ватные халаты с цветной вышивкой и лисьи малахаи бурят.
Здесь собрались и рабочие с шахт, которых легко было узнать по несмывающейся угольной, пыли, въевшейся в кожу лица, и охотники с коричневыми, задубевшими на ветру щеками, и чабаны из дальних улусов с темным румянцем на выдающихся скулах, и мужики из окрестных деревень, и солдаты железнодорожного батальона, квартировавшего в поселке Борзя.
Люди заполнили темное зальце, платформу, сени. Топтались, хлопая себя по бокам руками; молодежь «для сугреву» затеяла «мала кучу».
Уже много часов сидели на корточках, посасывая трубки, медленно и веско роняя слова, буряты. Все ждали. Нетерпеливые выходили на дорогу, поглядывая в степь, где клубились дымные облака метели.
Старуха, закутанная так, что виден был только один слезящийся глаз да кончик хрящеватого носа, палкой ощупывая дорогу, спрашивала, бродя меж телегами:
– Чо это творится? Пошто людей согнали?
– Сам пришла, – лаконично ответил пожилой бурят, восседавший в волчьей шубе на санях, как Будда, со своим круглым, лоснящимся на морозе, смугло-желтым лицом.
– Начальство встречать али как? – не унималась любопытная старуха.
Молодой мастеровой, пробегая, озорно бросил:
– Нынче свобода, бабка! Начальство попряталось!
Около станции, как обычно, шла бойкая торговля. Быстро раскупались желтоватые круги замороженного молока, кедровые орехи, мороженая голубика. Стоял обычный бессвязный гомон.
Пожилой человек в крестьянском зипуне рассказывал кучке слушателей:
– В Чите мы всем народом к губернатору ходили. На площади нас, почитай, несколько тысяч стояло! Требовали, чтоб он матросов высвободил. А губернатор, значит, нет, говорит, я таких правов не имею, потому на каторгу их царь-батюшка закатал, пущай он сам и ослобождает!
– Так и сказал?
– Сами слышали, – заверил старик с фонарем в руке.
– Ну вот, – продолжал рассказчик, – выходит, тут, значит, Виктор Константинович Курнатовский и говорит ко всем: мы сами, всем народом, освободим наших братьев-матросов с транспорта «Прут», пострадавших за революцию. Давайте наказ, выбирайте делегатов ехать в тюрьму!
Бабка с палкой и здесь уже, озираясь по сторонам, пробиралась в самую людскую гущу:
– Ох, посмотреть бы хоть одним глазком на тех матросиков!
– Да смотри, бабка, сколько хошь! Чай, билетов покупать не требуется!
– Так не пропихнешься ведь. Куда мне? Задавят.
– Пропихнем, бабка, не сумлевайся!
Человек в зипуне продолжал:
– Приезжают, значит, делегаты в острог, в этот самый Акатуй, требуют начальника Фищева: так, мол, и так, ослобоняйте товарищей наших, матросов с транспорта «Прут». Однако не могу, говорит начальник, хучь стреляйте, хучь режьте, что хошь со мной делайте, не могу, потому царь не велел.
Тут вынимают делегаты бумагу-приговор и дают прямо в руки начальнику. Почитал, почитал он тую бумагу и как вскричит: «Эй вы, верные мои тюремщики! Бегите, поспешайте, велите, чтоб сбивали кандалы с матросов, пущай ерои выходют на волю!» Вот как было, бумага-то, выходит, сильнее царя! Потому на бумаге той приговор народа записан!
Мужик в облезлой шапке угрюмо проговорил:
– Нам не бумагу, нам землю надо. На бумаге не посеешь!
– Вон соктуйские приговорили: кабинетские земли передать казакам да крестьянам!
– Что дожидаться-то? Кабинетских управляющих выгонять надо.
В степи еще стоял серый сумрак, а на станции уже черный вечер обступал белые венчики керосино-калильных фонарей, враз вспыхнувших на платформе.
– Господи! Не померзли бы люди-то. Чай, их прямо с каторги выхватили. Небось разуты, раздеты, – говорила молодая баба с ребенком, укрытым полой полушубка.
– Чего раздеты? Не слыхала разве? Шубы повезли им, чесанки, шапки – все припасли!
– Как же людей за правду-то мучат? А господь-то чего смотрит? – причитала молодуха.
О том, что Читинский комитет большевиков принял решение освободить из Акатуйской каторжной тюрьмы матросов транспорта «Прут», по всему Забайкалью узнали, как только делегация Читинского комитета РСДРП и Совета солдатских и казачьих депутатов выехала в Акатуй. Повсюду, в деревнях и на станциях, делегацию встречали толпы людей. Многие искали встречи с делегатами, чтобы получить совет и обсудить свои местные и даже личные дела. Известно стало, что едет Курнатовский, ученый человек, сам много пострадавший от царя, и Алексей Гонцов, которого иные помнили еще с того времени, когда он начинал работу свою токарем в читинском депо. Ныне же Гонцова знали по всей дороге как руководителя забастовки.
Митинг на платформе открылся поздно вечером. Метель стихла. Серебряная монета луны словно в сугроб упала, затерялась в облаках.
Фонари освещали кусочек привокзальной площади. Дальше толпа оставалась в темноте. Только по смутному гулу чувствовалось, как много людей слушает оратора и жадно смотрит на моряков, стоящих рядом с ним на широком крыльце.
– Итак, революция взломала железные двери одной из самых жестоких царских тюрем! Сегодня вооруженные читинские рабочие вырвали из ее пасти горсточку храбрецов-повстанцев с транспорта «Прут»! – говорил Курнатовский. – Матросы «Прута» на военном суде признали себя членами нашей партии. Они сделали это, несмотря на то что такое признание грозило им смертью или вечной каторгой. Только два месяца тому назад четверо из их среды были расстреляны, а стоящие перед вами товарищи осуждены на вечную каторгу. Так расправилось самодержавие с моряками, восставшими за права народа! Теперь позади осталась каторга! Впереди у наших товарищей – борьба за окончательную победу народа!
Когда Курнатовского сменил один из освобожденных матросов, из толпы закричали:
– Да здравствуют революционные матросы!
– Да здравствует Читинский комитет!
Чей-то голос из толпы хрипло выкрикнул:
– Спасибо, братцы матросы, вам, что постояли за народ!
– Вам спасибо за то, что вызволили нас из неволи, – сказал матрос и низко поклонился на все стороны.
Далекий гудок паровоза проплыл над площадью. Приближался воинский поезд, которым делегаты и освобожденные должны были ехать в Читу.
Люди до отказа заполнили перрон. Уже были видны впереди огни паровоза, бросавшие длинные лучи на рельсы. Но стука колес не было слышно, так зашумела толпа.
Рабочие вынесли и укрепили на поручнях паровоза красные знамена. Ветер тотчас же подхватил их алые языки, освещенные пламенем топки.
Поезд двинулся. Гонцов, стоя на железной лестничке паровоза, крикнул:
– Да здравствует революция!
И люди двинулись вслед за поездом, словно увлекаемые его движением.
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Похоронив мать, Сергей Львович Ильицкий вернулся из Смоленска в Петербург. На душе у него было смутно и тяжело. Боль утраты смягчилась, растворилась в повседневных нудных хлопотах, распоряжениях насчет имущества, сборах в дорогу.
Он проводил долгие часы с Верочкой. Между ними все было сказано еще у постели больной матери. И отец Веры стал благожелательнее к Сергею. Но все же будущее было неясно: о свадьбе нечего было говорить до конца траура, а там кто знает, что взбредет в голову честолюбивому старику!
Дядя писал из Петербурга, что Сергея ждет новое назначение, подчеркивал, что оно добыто его хлопотами. Старик Руднев проявил интерес к служебным перспективам Сергея и почему-то предположил, что он «пойдет по финансам». Сергей только плечами пожал.
В Петербурге Сергей не остановился в номерах, как в прошлые приезды, а отправился прямо к дяде.
Тот встретил его с необычной теплотой, даже прослезился, вспомнив покойную сестру, говорил трогательные слова. Правда, все это длилось недолго, после чего Александр Германович перешел к делу.
В обычной для него энергичной манере, точно и сжато излагая самую суть, он сообщил, что по повелению государя в Москве формируется экспедиция на Восток для подавления беспорядков на Сибирской железной дороге, где все еще бесчинствуют забастовщики. Командующим назначен барон Меллер-Закомельский.
– Ну конечно, там жандармы, судейские… Это тебя не касается, – быстро сказал дядя, – ты офицер и в отряд назначаешься как офицер. Экспедиции придается солидная воинская сила.
Он сказал еще несколько слов о значении экспедиции как «вторжения правопорядка в стихию и хаос» и, хотя терпеть не мог Витте – у них были какие-то счеты по Русско-Китайскому банку, – похвалил его:
– Представь, это он подал царю мысль послать в Сибирь два отряда. Понимаешь, какой интересный ход: с востока выступит барон Ренненкампф, – дядя поставил ладонь ребром на стол перед собою, – а с запада Меллер, – и он поставил вторую ладонь. – Они сближаются, сближаются и, наконец, – дядя сжал ладони, – соединяются в самом центре мятежа. В Чите! Понятно?
Он объяснял так серьезно, словно это был бог знает какой остроумный стратегический план, и почему-то Сергею подумалось, что Витте, представляя царю свою затею, тоже облекал ее покровом многозначительности.
Сергей тупо следил за движениями дядиных рук, испуганный неожиданным и уже решенным поворотом своей судьбы. Его как будто зацепило шестеренкой машины и тащило, тащило, не давая возможности ни остановиться, ни оглядеться.
Александр Германович, видимо желая его подбодрить, подчеркнул, что успех Сергея на новом поприще решит вопрос о его женитьбе, и, ругнув Вериного отца, добавил:
– Старый чванный индюк сам за тебя ухватится, когда ты вернешься из Сибири. Меллер умеет заботиться о своих людях, за уши вытягивает. Да чего ты приуныл? Ведь никакой личной опасности. Не бои же вас там ждут? – добавил он вполголоса, как будто их могли подслушать.
– Что вы, дядя! – вспыхнул Сергей. – Я и не думаю об этом.
Он видел, что дядя добрым отношением к нему хочет загладить свою вину перед сестрой, о которой всегда забывал.
В последующие дни ощущение того, что он попал в колесо мощной машины, все усиливалось. События следовали одно за другим в нарастающем темпе. Не успел Ильицкий представиться начальству и познакомиться с будущими своими товарищами, как офицерскому составу экспедиции объявили, что предстоит прием в Царском Селе.
Все вопросы, связанные с экспедицией на Восток, в район действия забастовщиков, докладывались царю и тут же ему предлагались готовые решения. Однако создавалась видимость, что государь сам вносит новые детали в первоначальный план и что детали эти чрезвычайно важны.
При дворе смутно представляли себе, что происходит в Сибири. Поначалу отчаянным донесениям забайкальского губернатора Холщевникова просто не верили, высмеивали «слабонервного генерала». Многочисленные телеграммы Холщевникова надоели и Петербургу, и командующему тылом Маньчжурской армии Надарову. Холщевников жаловался на забастовщиков, как жалуются на плохих соседей. От него удобно было заслониться и не «вникать». При дворе не любили «вникать». Во всяком случае, стремились отодвинуть «момент вникания».
Донесения Холщевникова впоследствии были проанализированы Меллер-Закомельским и подкрепили выводы барона о «сотрудничестве Холщевникова с мятежниками».
Иркутский генерал-губернатор Кутайсов, человек решительный и грубоватый, гордящийся своей беспощадностью в борьбе с крамолой, не давал пищи успокоению. В его телеграммах была та острота, тот перец, который делал постное блюдо фактов удобоваримым для гурманов двора.
Холщевников писал нудно и тускло о «напряженном состоянии в области, вызванном бедствиями предшествующих лет», об «упорствующей толпе». Старомодные длинные периоды раздражали царя, обычно читавшего документы вслух.
– Пока дочитаешь до точки, слюнями истечешь, – сердито сказал он Витте.
В телеграммах же Кутайсова были слова, которые не позволяли отбросить донесение, не дочитав до конца. Граф предупреждал прямо, без прикрас:
«Брожение между войсками громадное, и если будут беспорядки, то они могут кончиться только смертью тех немногих, которые еще верны государю…»
Но и к этим сообщениям постепенно привыкли. Иркутск далеко, кто знает, что там в действительности происходит. А у страха глаза велики. Волна, пробежав большую дистанцию от Иркутска до Петербурга, неизбежно разбивалась в тысячи мелких брызг.
Успокоительная фраза: «У страха глаза велики», пущенная каким-то оптимистом, уже вошла в обиход, когда разразились события.
В эпически спокойном тоне телеграммы Кутайсова чувствовалось даже некоторое злорадство:
«В Иркутске образовано революционное правительство, мятеж в полном разгаре, резня неизбежна».
Слово, которое все боялись произнести, с размаху выговорил министр внутренних дел Дурново. Граф Дурново был мужчина серьезный и существовал не где-то за тысячи верст, как Кутайсов, а тут, на глазах.
И когда он произнес сакраментальную фразу о том, что «положение на Сибирской дороге может угрожать даже существованию государства», благодушие сменилось паникой.
Стали думать, кому пришел черед стать спасителем отечества, полетели депеши, посыпались докладные записки.
Как всегда, мастер ловить рыбу в мутной воде, вышел на авансцену Витте… Позднее он вспоминал в свойственной ему небрежно-самодовольной манере:
«Я предложил такую меру: послать двух решительных и надежных генералов с отрядами хорошего войска… и во что бы то ни стало водворить порядок на Сибирской железной дороге…»
Ударение приходилось на слова: «во что бы то ни стало». Их начали повторять в разных контекстах, но в одинаковой тональности: как бы необходимые условия решения данной задачи.
Идея пришлась как нельзя кстати. Впрочем, как это иногда случается с удачными идеями, она быстро отделилась от своего творца и начала самостоятельное существование, так что никто уже не интересовался ее автором. Когда успех ее был уже не за горами, мысль о карательной экспедиции, как «плетке-двухвостке», присвоил себе великий князь Николай Николаевич.
Государь сообщил в письме матери:
«Николаше пришла отличная мысль… Из России послать Меллер-Закомельского с войсками, жандармами и пулеметами в Сибирь до Иркутска, а из Харбина Ренненкампфа ему навстречу».
«Николаша» – великий князь Николай Николаевич был не хитер на выдумки, инициатива в таком деле его украшала. Некоторое время при дворе так усердно твердили о двух поездах, словно заучивали условия арифметической задачи.
«Продолжающаяся смута и сопротивление законным властям служащих на Сибирской магистрали ставят армию и государство в ненормальное положение и задерживают эвакуацию войск.
В устранение столь исключительных обстоятельств повелеваю: безотлагательно возложить на генерал-лейтенанта Ренненкампфа восстановление среди всех служащих на Забайкальской и Сибирской ж. д. полного с их стороны подчинения требованиям законных властей. Для достижения этого применить все меры, которые ген. Ренненкампф найдет необходимым для исполнения поставленной ему обязанности.
Мятежный дух среди части телеграфно– и ж.-д. служащих, необходимость обеспечить и вывести армию из ее тяжелого положения побудят доверенного мною генерала не останавливаться ни перед какими затруднениями, чтобы сломить дух сопротивления и мятежа.
…Передайте Ренненкампфу, что я и Россия ожидаем от его энергичной деятельности быстрого и окончательного выхода из тяжелого и ненормального положения, в котором находится в настоящее время эта важнейшая государственная линия благодаря смуте ж.-д. служащих и подстрекательств извне.
Мои повеления приведите в исполнение безотлагательно».
(Шифрованная телеграмма Николая II главнокомандующему генерал-адъютанту Линевичу.)
Телеграмма самодержца не могла быть передана должным путем: телеграф бездействовал, телеграфисты бастовали. Депеша проделала путь чуть ли не вокруг света, чтобы попасть по назначению.
Именно это обстоятельство наконец убедило царя в серьезности положения.
Барон Ренненкампф вступил в дело.
«9 января выезжаю. Буду действовать по обстоятельствам, прибегая к полевому суду зпт при вооруженном сопротивлении расстреливать без суда».
(Телеграмма Ренненкампфа начальнику штаба генералу Палицыну).
Ренненкампф снарядил два поезда. В первом – рота пехоты, чины железнодорожного батальона и телеграфа, запасы материалов для быстрого восстановления железнодорожного пути и телеграфа. Во втором – три роты пехоты, четыре пулемета, два горных орудия.
Следом двигались эшелоны 17, 18, 19 и 20-го восточносибирских стрелковых полков.
Приглашение в Царское Село к высочайшему столу вызвало необычайное волнение в составе экспедиции Меллер-Закомельского. Гофмаршальская часть пригласила только строевых офицеров. Жандармский ротмистр Куц и юрист Энгельке, входившие в состав экспедиции, не получив приглашения, были совершенно убиты. Можно было подумать, что они потерпели жизненный крах.
Хотя в приглашении форма одежды была объявлена «обыкновенная», все выглядели парадно, и Малый зал, в котором собрались, сверкал хрустальными подвесками люстр, драгоценностями дам и их множественными отражениями в зеркалах.
Во дворце гостей встречали фрейлины и члены императорской фамилии. Во главе каждого стола сидел кто-либо из августейших особ или придворная дама.
Пока государь и государыня еще не выходили из внутренних покоев, сдержанные беседы в разных концах текли вяло. Однако вокруг Меллер-Закомельского было оживленно. Статс-дамы оглядывали его откровенно любопытными глазами. Они, видимо, знали о миссии барона даже больше, чем некоторые его офицеры. Дамы задавали вопросы вроде бы невинные, но в них таился намек, и барон отлично угадывал затаенный интерес дам, отвечал с наигранным простодушием.
Мгновенно воцарилась тишина, когда в дверях, ведущих в царские покои, показался министр двора барон Фредерикс. Это было сигналом подготовиться к появлению августейшей четы, как понял Ильицкий.
И тут же он отметил с тем жадным интересом, с которым воспринимал все вокруг: «Уж наверное все тут многократно присутствовали при выходе государя. Однако словно ток пробежал по залу…» Без суеты, привычно слаженно произошло перестроение. Это слово как будто вовсе не подходило к собравшимся, среди которых было столько дам в глубоких декольте, с веерами в руках. Однако придворные дамы, понаторевшие в этикете, весьма ловко и безошибочно занимали положенное им место.
