Текст книги "На суровом склоне"
Автор книги: Ирина Гуро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)
Через мгновение он уже отвязывал своего коня. И все время, пока в бешеной скачке мелькали мимо него перелески, дома пригорода, улицы, все время одна за другой проходили в его воображении картины пережитого. Снова он дрался на Чензелинском перевале и с боем отступал от Ташичао, пробирался в камышовых лесах берегом Тайцзыхэ и полз в зарослях гаоляна под Цуйво…
И всюду, всюду с ним были они, его солдаты, которых он только что так предательски бросил!
Он застонал от душевной муки, потому что явственно увидел простодушное лицо Шутова с быстро скользнувшей по нему тонкой усмешкой.
Теперь он уже подымался по склону солки. Уже виднелись вдали очертания высокой ограды, ему казалось, что он различает фигуру постового у будки. Ни стрельбы, никакого движения там, вверху, в лагере. Не ошибся ли Пиотровский? Уж не разыграл ли он комедию? Но зачем?
Назаров, несколько поостыв, придержал коня, и в это мгновение кто-то, спускавшийся сверху, налетел на него. Назаров бешено дернул повод, свернул, но и там перед ним выросла фигура офицера на крупном коне. Корнет потянулся к револьверу. Сильный удар выбил его из седла. Падая, он ударился виском о камень и потерял сознание.
– Оно и лучше, – сказал ротмистр, руководивший операцией, – меньше хлопот.
Так, бездыханного, привезли Назарова в казармы, превращенные в военную тюрьму для мятежников Читинского гарнизона.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Еще ничто не предвещало катастрофы. Новые губернатор Сычевский вроде бы не отваживался на противодействие укрепившимся силам революции.
И все же неуверенность, беспокойство, смутные опасения копились в сознании защитников восставшей Читы. Нет, никто не собирался отказаться от первоначального плана: обороны мастерских всеми имеющимися – и немалыми – средствами. План этот, разработанный штабом и доведенный до каждого бойца рабочей дружины, был рассчитан на активное сопротивление приближающемуся отряду Ренненкампфа. Может быть, потому что генерал давал о себе знать своими требованиями о сдаче, угрозами, удар ожидался с востока. О продвижении Меллер-Закомельского сведений не было, и опасность, надвигающаяся с запада, не казалась непосредственной.
Приготовления к боевым действиям в превратившихся в крепость мастерских были закончены. Каждый знал свое место, держал наготове оружие. Его было много: винтовок, патронов, гранат. Это внушало людям уверенность. И притаившиеся сомнения погашались сознанием того, что весь гарнизон Читы – на стороне революции: части его по плану должны были выйти из казарм и занять оборону на подступах к Чите-Военной.
Назначенное для этого время истекало, но солдаты не подходили. Костюшко послал связного в Военный городок.
Все члены Читинского комитета и Совета дружины уже несколько дней не покидали мастерских. Активных действий карателей можно было ждать каждый час.
Это следовало из сообщений Гонцова, вернувшегося с линии. Он с группой подрывников имел задание взорвать поезд Ренненкампфа. Попытка эта не удалась, группа попала в зону активного обстрела охраны поезда. Гонцов был удручен неудачей особенно потому, что настаивал на этой операции.
Связной вернулся, доложил, что не смог добраться до казарм, откуда должны были выступить части для защиты мастерских: казармы окружены свежими пополнениями гарнизона. Верные правительству, они отсекли восставших от их руководства.
Для Костюшко это было неожиданным, невероятным. Он тут же стал снаряжать группу для проведения разведки боем в районе казарм. Но в это время прибыл Панченко с горсткой солдат. Он доложил, что революционные части гарнизона блокированы. Введенные в Читу войска, верные правительству, держат под прицелом казармы.
Этой ночью новый губернатор Сычевский тайно ввел в Читу 17-й Восточно-Сибирский полк, преданный престолу. Ему было приказано обезоружить Резервный железнодорожный батальон – опору читинской революции. Внезапность решила победу реакции. Панченко удалось привести неполную роту, несшую службу вне казарм. Новое положение дел требовало новых решений. Читинский комитет и Совет дружины стали совещаться.
Костюшко предложил оставить в силе первоначальный план. Казалось, инерция принятого решения довлела над ним:
– Оружия у нас много. Будем оборонять мастерские до последнего…
Столяров негромко, но твердо предложил перейти к партизанской борьбе.
– Неравные у нас силы для открытого боя. Будут напрасные жертвы… – старик говорил горестно, но убежденно.
Проголосовали.
Антон Антонович обвел глазами частокол поднятых рук и сказал глухо, подавленно:
– Вопрос слишком серьезен. Я предлагаю окончательное решение предоставить общему собранию дружинников. Собрать его немедля.
Более полуторы тысячи дружинников собрались по гудку.
Было уже далеко за полночь. В вагонном цехе, у верстаков, группами сидели, зажав винтовки между колен, дружинники. Небольшая горсточка солдат сама за себя говорила: это были немногие уцелевшие бойцы революционного гарнизона. Люди с привычной надеждой смотрели на комитетчиков: сейчас будет принято какое-то разумное решение и начнутся действия. Только бы не это томительное ожидание.
Костюшко говорил первым, былая энергия вернулась к нему. Он, казалось, вложил всю силу своего убеждения в слова:
– Посмотрите, товарищи, нас тут немало. И вооружены мы отлично. Вы меня знаете: я никогда не обманывал вас. И сейчас не хочу преуменьшать силу врага. На нас надвигается действительно грозная сила. Но у нас есть преимущество: мы здесь, в мастерских, в своем доме. Здесь наша колыбель и наша крепость. Давайте же защищать ее. Предлагаю драться до последнего.
Столяров настойчиво возражал:
– Предлагаю: оставить мастерские, разделиться на мелкие отряды и повести партизанскую войну против Ренненкампфа. Мы у себя, в родной Чите: она и укроет, и даст нам силу.
– Кто за предложение Григоровича? – спросил Гонцов и пошел между верстаками, считая поднятые руки.
Костюшко последовал за ним и, поворачиваясь то вправо, то влево, тоже считал. Он насчитал всего тридцать восемь рук, поднятых за его предложение.
Антон Антонович опустил голову и быстрыми шагами вернулся к своему месту.
Предложение его провалилось. Вопрос об оставлении мастерских был решен.
Но все ждали последнего слова Антона. Теперь, когда надо было покидать эти стены, каждый впервые почувствовал всю тяжесть последнего шага. Никто не хотел первым сделать его.
– Товарищ Григорович! Ты будешь говорить? – тихо спросил Столяров.
Антон Антонович очнулся от своей задумчивости. Вот они, самые стойкие и мужественные его соратники. Доведется ли им еще соединиться? Он вглядывался в обращенные к нему, искаженные волнением и болью лица людей, и не было для него на свете никого дороже их.
– Товарищи! – воскликнул Костюшко, и слово это такой, скорбью отозвалось в нем, что он с минуту молча стоял перед собранием, опустив голову. – Вы только что сами приняли решение, – наконец заговорил он своим негромким, таким знакомым всем глуховатым голосом. – Давайте расходиться группами по пять-шесть человек. Прячьте оружие и ждите сигнала. Комитет уходит в подполье и будет продолжать работу. Мы еще встретимся, товарищи! Не падайте духом, прошу вас! Не падайте духом!
Он кончил, но никто не двинулся с места.
Антон Антонович растерянно оглядел товарищей, как бы спрашивая, почему они не уходят. За его спиной Столяров вытирал глаза платком.
– Антон Антонович! Прощайся с народом! – негромко сказал он.
– Мы прощаемся с вами… – начал было Костюшко, и не мог продолжать…
Как будто это были самые главные, долгожданные слова, дружинники зашумели и окружили Антона Антоновича.
Он переходил от одного к другому, ощущал прикосновения множества рук, ловил взгляды скорбные, полные тревоги или сочувствия, слышал слова надежды и участия, отчаяния и одобрения… Но не упрека… Нет, не упрека, которого ждал. Это придало ему силы.
Уже светало. Протяжный гудок поплыл над путями, над баррикадой и заваленными мешками стенами – сигнал покидать мастерские.
«Как похоронный звон», – помстилось Костюшко. Верно, о том же подумал Кривоносенко, шедший рядом. Они оба остановились и слушали, как замирает зов гудка на пустой уже площади.
«Начальнику Генерального штаба Палицыну о прибытии карательных войск в Читу.21 января 1906 г.
Имею в распоряжении 16 рот, 2 горных орудия, 12 пехотных, 18 конных пулеметов. Утром 23 приступаем к самым решительным действиям, если 22-го оружие не будет сдано и рабочие не подчинятся законным властям…
Здесь уже находится ген. Полковников, проявивший свою деятельность с самой лучшей стороны; человек он решительный, могущий скоро водворить порядок в области. В Забайкалье обязательно надо двинуть еще одну дивизию. Думаю – после мер, кои мы все принимаем – Сычевский, Полковников и я, – успокоение наступит скоро.
Распоряжением Полковникова арестованы нижние чины 3-го ж. д. батальона, почти сплошь бунтовщики. В массе войска безусловно верны своему долгу.
Ген. Ренненкампф».
«1. Сдать все оружие к 12 ч. дня 22 января караулу у моста через р. Читинку. 2. Встать на работы и подчиниться требованиям законных властей. 3. Все взятые с оружием в руках или оказавшие какое-либо сопротивление после 12 ч. дня 22 января с. г. будут беспощадно наказаны.
Генерал-лейтенант Ренненкампф».
Полная тревоги за мужа, Софья Павловна собралась ехать в Хилок. На случай, если она разминется с доктором, она оставила ему записку. В ней говорилось, что ему необходимо скрыться и что обед для него стоит в русской печке.
Но в это время доктор Френкель приехал сам. Едва завидев в окно его высокую сутуловатую фигуру, Софья Павловна вмиг забыла все свои опасения. Он был здесь, все было хорошо.
– Боже мой! У тебя совершенно окоченевшие руки. Ты безусловно простудился.
Она металась по комнате, колеблясь между желанием немедленно уложить мужа в постель и страхом перед арестом: по-настоящему доктору не следовало бы ночевать дома.
Но было так уютно в этой обжитой их квартире, где они провели лучшие дни своей жизни, так весело вспыхнуло пламя в печке и так славно трещал недавно поселившийся за шкафом сверчок, что не верилось в реальность угрозы.
Доктор согласился лечь в постель и выпить малины. Это окончательно решило вопрос.
Софья Павловна сидела на кровати, подавала ему чай и была так же счастлива и покойна, как много лет назад, когда некрасивый сутуловатый студент-медик Френкель привел ее в заваленную книгами комнату в «меблирашках» и сказал:
– Ну вот, Соня, теперь вы моя жена. Не знаю, будете ли вы со мной счастливы. Видите ли: я не очень удобный муж, но я предупреждал вас, и вы знаете мои жизненные планы. Самое же главное – это то, что я вас люблю.
Да, действительно, он честно и обстоятельно, как все, что он делал, рассказал Сонечке Надеждиной, что по окончании университета поедет работать в деревню и будет лечить мужиков и их детей. Детская смертность в России много выше, чем в других европейских государствах и даже некоторых азиатских. Можем ли мы, интеллигентные люди, спокойно спать, когда в родной стране мрут детишки?
Соня Надеждина прониклась правдой этих слов не потому, что услышала их впервые, но потому, что услышала их из уст любимого человека. Она забросила уроки пения и не вернулась в Лодзь, где жили ее богатые родные. По совету мужа Соня поступила на акушерские курсы.
В деревню доктору не удалось поехать, потому что в земства не допускали евреев. Френкели поселились на рабочей окраине большого южного города. Доктор лечил детей рабочих и вникал во все дела родителей своих пациентов. Когда начались забастовки, он помогал организовывать стачечный фонд, кассу взаимопомощи и составлять обращения к фабрикантам. Потом он, долго, много думая над листом бумаги, вычеркивая и переделывая, написал свою первую листовку.
В доме у них появились книги, непохожие на те толстые, с золотыми буквами на переплетах, которые стояли на докторских полках. Это были тоненькие, захватанные рабочими руками брошюрки. Ночами доктор читал «Капитал» Маркса.
Задумываясь над страницей, он говорил:
– Понимаешь, Соня, мне всегда казалось, будто мы стучимся в закрытую дверь и все наши усилия тонут в море народной беды. Так эта книга объясняет, отчего происходит беда. Ты понимаешь, Соня, какая это нужная книга?
И однажды он сказал:
– Я самый обыкновенный человек, Соня. Я всегда мучился тем, что я такой обыкновенный. Мне хотелось быть героем. Но теперь я знаю, чего стоят самые обыкновенные люди, если у них есть идея. Одна идея, но великая.
Вскоре доктора арестовали и выслали в Архангельскую губернию. Соня поехала с ним. Родители ее умерли, не простив ей ее брака и не оставив ей ничего.
Софья Павловна поплакала, но не потому, что ей было жаль черствых и тупых людей, давно ставших ей чужими. Она мечтала, что, вернувшись из ссылки, устроит мужу «настоящий кабинет», а теперь у нее не было для этого средств и, очевидно, уже никогда не будет.
Но муж, узнав причину ее слез, недоуменно поморгал светлыми ресницами и рассеянно сказал:
– Что? Наследство? Ах, это – серебряные ложки, перины… Я не понимаю, почему ты расстраиваешься из-за этого.
Потом нужно было, чтобы он бежал из ссылки и нелегально работал в Харькове. Затем в Николаеве и Одессе. Его снова арестовали. И снова Соня отправилась за ним, теперь уже на каторгу.
Потом каторгу заменили ссылкой в Якутию. Они жили невенчанными: доктор не хотел принимать православие и венчаться, говоря, что не любит вмешивать религию в свои личные дела. А Софья Павловна рада была перейти в любую веру, лишь бы не дрожать от страха, что их разлучат. Но принять иудейство было очень сложно. И каждый раз, когда мужа арестовывали, Софье Павловне приходилось переживать унизительные минуты и именоваться «сожительницей».
Но она была счастлива. Все эти годы она была счастлива. У них были дети: мальчик и девочка. Они жили у сестры доктора, и Софья Павловна писала им длинные письма, в которых рассказывала, какой замечательный человек их отец, а они его видели всего-то несколько раз, в перерывах между арестами.
Когда мужа арестовывали, Софья Павловна носила передачи в тюрьму и ждала приговора, чтобы разделить участь мужа.
Она постарела, в ее волосах рано появилась седина, но она была незаметна в светлых косах. Ее замечал только муж. Замечал и морщинки под глазами, и выражение вечной тревоги в ее преданных, по-прежнему прекрасных глазах. И то, что голос ее, когда она изредка, за шитьем, на крылечке какого-нибудь временного их жилища, пела, звучал не так чисто и звонко. Доктор любил жену все глубже и сильнее, потому она и была счастлива все эти годы.
Френкель внешне мало изменился, даже не очень постарел, и характер не переменился. Он и смолоду не отличался восторженностью, склонностью к душевным излияниям, не умел ни утешать родителей своих маленьких пациентов, ни подавать им надежду.
С годами он стал сторониться говорливых и слишком «нараспашку» людей, избегать шумных споров и у многих прослыл ядовитым и желчным господином, «скорпионом».
Его тянуло к людям действия, поэтому, вероятно, он и сблизился с Костюшко.
У Френкелей вошло в обыкновение всегда, когда им выпадало счастье жить под одной крышей, каждый вечер, перед сном, говорить о своих детях. Они вспоминали разные мелочи, дорогие для них, какие-нибудь словечки, сказанные давно маленькой дочкой и давно позабытые ей самой, теперь уже почти барышней.
Воспоминания эти касались только их двоих. Целый день они были среди людей и жили их интересами, страдали и радовались вместе с ними. Но эти ночные часы принадлежали только им двоим.
И потом Софья Павловна засыпала счастливая, положив голову на руку мужа, где бы это ни было: в юрте якутского наслега или в избе, занесенной снегом по застреху в глубине Сибири.
В этот вечер они тоже уснули, успокоенные близостью друг друга, мирным теплом незатейливого очага, песенкой сверчка за шкафом.
Звонок разбудил их. Кто-то дергал ручку настойчиво, властно.
Это был хорошо знакомый им звонок полиции, но на этот раз они оба почувствовали в нем угрозу более страшную, чем когда-либо.
– Что делать? – с тоской спросила Софья Павловна, как всегда спрашивала мужа в решительные минуты.
– Открыть, – ответил он, нащупывая на столике очки.
Софья Павловна накинула капот и просто потому, что так полагалось, спросила:
– Кто там?
– Телеграмма, – ответили ей, видимо, тоже потому, что так полагалось.
Однако во всем ходе обыска, с самого начала его, было что-то необычное. Ощущение близкой и неминуемой катастрофы охватило не только Софью Павловну, но, как она со страхом заметила, и ее мужа.
Где бы ни жил и ни врачевал доктор Френкель, он посещал любого больного, кто бы он ни был. И когда за ним присылал известный всему городу черносотенец, доктор шел лечить его ребенка, как и всякого другого. И так же нежно гладил влажную от пота спинку и показывал ему «козу», и так же сухо и коротко говорил отцу больного, что надо предпринять. Доктора знали все в городе. Когда местные жандармы производили у него обыск, в их действиях обычно чувствовалась некоторая сдержанность, офицер держался прилично и изображал на лице печальную необходимость.
Сейчас все было по-другому. С какой-то злобной и безудержной силой в течение нескольких минут была перевернута вся квартира. Пристав и околоточные торопливо хватали вещи, без нужды разбрасывая их, опрокидывали ящики шкафов, выбрасывали книги.
Это был не обыск, это был разгром.
Софья Павловна глядела на хаос, властно воцарявшийся вокруг, и, леденея, думала: «Раз они ничего не ищут, ничего определенного, значит, они пришли за мужем».
Она хотела приготовить ему то, что обычно дают с собой в таких случаях, но офицер, мельком взглянув на нее, процедил сквозь зубы:
– Попрошу не двигаться со своих мест!
Можно было подумать, что в квартире ищут бомбы. Наконец долгая и мучительная процедура закончилась.
– Одевайтесь, – сказал офицер, избегая обращения.
Доктор стал одеваться, делая это, как всегда, медленно и тщательно. Жена подавала ему вещи. Они обменивались взглядами, которые говорили яснее слов:
«Лишь бы с тобой не случилось ничего плохого! Я так за тебя боюсь, мой дорогой!» – «Держи себя в руках, Соня. Ты всегда умела держать себя в руках».
– Побыстрее! – грубо торопил офицер.
Софья Павловна и ее муж попрощались коротко и сдержанно, как всегда прощались при жандармах.
– Шарф! – вдруг вспомнила Софья Павловна и бросилась за уходящими. – Шарф! – В эту минуту Софье Павловне казалось, что сейчас самое главное: повязать на шею мужа забытый на стуле шарф.
Доктор замедлил шаги, остановленный отчаянием в голосе жены. И Софья Павловна с ужасом увидела, как пристав толкнул в спину ее мужа.
– Господин Окаемов! – громко позвала она офицера. – Как же вы разрешаете! Ведь мой муж вылечил вашего ребенка! Я прошу вас, господин Окаемов!
– Соня! – проговорил негромко доктор, и Софья Павловна сразу замолчала.
Она сбежала по ступенькам крыльца во двор.
– Соня, вернись! – сказал доктор.
Она повиновалась, но успела заметить: на него надевали наручники.
Еще не светало, когда Софья Павловна прибежала на Сунгарийскую к дому Кривоносенко. Дверь в сенцы была открыта настежь, и это испугало Софью Павловну. Но комнаты оказались запертыми.
Софья Павловна стояла в темных сенцах и стучала громко и долго, но ей не отворяли. Потом она нащупала в темноте висячий замок. Куда же ушла Таня ночью, в мороз, с крошечным ребенком?
Софья Павловна не могла вернуться в свою разгромленную, осиротевшую квартиру. Сейчас эти темные сенцы с кадушками и ларями вдоль стен показались измученной женщине прибежищем. Она опустилась на скамейку у стены, и кислый запах овчины обдал ее. Привалившись к этой мягкой, пахучей овчине, Софья Павловна заплакала. Слезы были скупые и тяжелые, как у старушки. Да она и была уже немолода, и груз лет внезапно показался ей таким тяжким, словно был взвален на ее плечи только сейчас.
Впрочем, ее мысли тотчас вернулись к мужу. Что грозит ему? Почему с ним так ужасно обращаются? Боже мой! На него надели наручники, как на убийцу или разбойника с большой дороги! И где Таня? Что с Григоровичем?
Существовала какая-то связь между всем этим: отсутствием Тани, настежь открытой дверью, наглым поведением жандармов.
Софья Павловна сидела застывшая, в расстегнутой шубке, со сбившимся на спину платком. Она даже не притворила наружную дверь, чтобы поскорее услышать шаги.
Они послышались вскоре, но это были тяжелые шаги двух грузных мужчин. В полуоткрытую дверь Софья Павловна увидела прохожих: один из них был переодетый в штатское околоточный Семов, известный всем в Чите, другой – здоровенный монах в рваной рясе.
Они лениво переговаривались. Проходя у самых дверей дома Кривоносенко, монах сказал:
– Благодарение господу, тут обошлось. А ведь он едва меня не прикончил. Чтоб ему на том свете в геенне огненной гореть, не сгорая.
Они остановились закурить, чиркнули спичкой. Семов заметил кисло:
– В той геенне, может, тебе с ним как раз и встреча выпадет.
Слышно было, как монах с ожесточением сплюнул и выругался.
Они прошли, а Софья Павловна, ничего не поняв из этих слов, но чуя что-то недоброе, сидела, приткнувшись к овчине, роняла мелкие старческие слезы, и все: арест мужа, и монах, и то, что она сидит здесь, в чужих сенцах, и ждет чего-то, казалось ей тяжким сном, от которого она вот-вот очнется.
Обессиленная, она задремала и не услышала, как вошла Таня. Тусклый свет раннего утра наполнил сенцы. Лицо у Тани тоже было тусклое, с резко обозначившимися морщинами у рта.
– Что с тобой? – испуганно и почему-то шепотом спросила Софья Павловна.
Но Таня молчала. Молча передала ей Игоря. Машинально отперла замок. И Софья Павловна подумала, что, вероятно, она так же машинально его закрыла, оставив наружную дверь настежь открытой.
Теперь обе женщины стояли на пороге квартиры Григоровичей. В комнате ни одна вещь не стояла на своем месте: опрокинутые стулья валялись где попало. У окна на боку лежал стол с наполовину сдернутой скатертью. В выбитые стекла врывался ветер, гоняя по полу исписанные листки бумаги.
– Что это, Таня? Обыск?
– Он отстреливался, – ответила Таня.
Софья Павловна охнула: «Бедная Таня! Слава богу, что мой не стрелял…»
Ей стало стыдно этой мысли, и она поспешно спросила:
– А Кривоносенко?
– И его тоже… – Таня замолчала.
Они были втроем в этой развороченной, страшной комнате: две женщины, поникшие в горе, и ребенок, который сладко спал.
Софью Павловну испугала неподвижность подруги. Таня как будто не сознавала еще всей тяжести несчастья или, наоборот, была придавлена им.
– Послушай, Таня, может быть, еще… – начала Софья Павловна, но Таня вскинула на нее глаза и ответила как будто даже спокойно:
– Что вы, Соня! Они его не пощадят.
Холод пробежал по спине Софьи Павловны от этих слов. Она спохватилась, что еще не сказала ничего об аресте мужа.
Таня проговорила:
– Я сразу поняла, стоило только посмотреть на вас, Соня.
Они прошли в боковушку. Здесь ничего не было, кроме развороченных постелей, печка еще сохраняла тепло.
Таня положила Игоря на кровать. Женщины сели рядом.
– Я вам сейчас все расскажу. – Таня сняла платок с головы и провела гребешком по волосам.
«Она еще молода, – мелькнуло у Софьи Павловны, – она еще не умеет, не научилась страдать за близкого человека».
Но при первых Таниных словах Софья Павловна поняла, что ошиблась: Танино страдание так глубоко, что ему не прорваться ни ливнем слез, ни потоком жалоб.
Таня говорила медленно, внятно, иногда надолго останавливаясь, как будто хотела все запомнить:
– Антон пришел с Кривоносенко. Оба были совершенно спокойны. Потом только я узнала, что они еле выбрались из дома Шериха. Их хотели там взять. Кривоносенко спросил меня:
«Сюда не приходили? За домом не следят?»
«Нет, – ответила я, – только монах бродил у ворот».
Кривоносенко сказал Антону:
«Это плохо. Давай собираться. Гонцов ждет с лошадьми».
«Сейчас», – ответил Антон и все медлил и оттягивал прощанье.
Кривоносенко опять торопит его, и опять Антон говорит: «Сейчас», и все смотрит то на меня, то на сына.
Я стала просить его поторопиться. Он засмеялся и говорит:
«Ну раз ты хочешь поскорее избавиться от меня…»
Кривоносенко взмолился:
«Надо спешить. Безрассудно медлить».
Антон встал, вышел из спаленки и сразу же вернулся.
«Поздно», – сказал он и вынул револьвер.
Таня поднялась, высокая, тонкая, стремительная. Распахнула дверь:
– Смотрите, Соня. Вот здесь, у окна, они его схватили. Он вышиб стекло. Ему крутили руки. Кривоносенко ударили прикладом. Мне сказали, что Цупсмана тоже взяли.
– А Гонцов?
– Нет, Гонцова среди схваченных не было.
Софья Павловна обняла Таню. В спальне стоял жилой запах протопленной печки и пеленок.
– Что мы будем делать, Таня? Ведь мы остались одни.
– Нет… – Таня понизила голос. – Слушайте, Соня, в городе работает комитет.
– Ведь они же арестованы! А кого не успели схватить, те уж, наверное, скрылись.
Таня нетерпеливо прервала:
– Не то, не то. Люди, которых никто в Чите не знает, с хорошими паспортами. И они первой задачей своей ставят вырвать наших у Ренненкампфа. Слышите, Соня?
– Нет, это невозможно, – твердо сказала Софья Павловна, – люди, сами висящие на волоске, не могут этого сделать.
– О, вы не знаете. Ведь это временное поражение, – быстро заговорила Таня, внезапно оживившись, – были ошибки, беспечность… Мы не знали даже, что делается в Иркутске, какие силы на нас идут. Но сейчас все будет иначе…
Софья Павловна печально сказала:
– Поздно об этом говорить. Надо спасать наших мужей.
Днем из деревни приехала мать Кривоносенко. Она поплакала, осторожно вытирая глаза уголком платка. Потом подоткнула подол и принялась за уборку.
Софья Павловна и Таня отправились в жандармское управление и узнали, что Костюшко содержится в Читинской тюрьме. Доктор же Френкель отправлен в Хилок «по месту совершения преступления».
В тот же день Софья Павловна выехала в Хилок.
Доктор отдал положенную ему квартиру для больничных нужд и устроил себе жилье в избе в глубине больничного двора. Здесь уже знали о случившемся.
Заплаканная сиделка дала Софье Павловне ключ.
– Мы ничего там не трогали. Все как при нем было, – сказала она.
«Как про покойника», – содрогнулась Софья Павловна.
В спартански скромном убранстве докторского жилища резким контрастом выделялись подаренные ею мужу в разное время изящные вещицы: пепельница, лампа в виде дракона, гравюра в малахитовой рамке. Софья Павловна долго не могла прийти в себя, чтобы вернуться к своим печальным хлопотам.
В Хилке все было проще и доступнее, чем в Чите. Софья Павловна пошла к жене знакомого пристава, поплакала, похвалила ее детей, припомнила, как они болели скарлатиной, умоляла помочь ей. Жена пристава переговорила с мужем.
Но полученные сведения были пугающи: доктора обвиняли в том, что он «является главным деятелем социал-демократической партии в Хилке», в том, что он «согласился с другими лицами, арестованными по настоящему делу, путем восстания захватить правительственную власть в свои руки и уже приступил к выполнению этого плана». Так выглядело это на языке документов.
Обвинение было тяжелейшим, временный военный суд при карательном поезде Ренненкампфа, которому было подсудно дело, внушал трепет одним своим названием.
Софья Павловна никогда не видела друзей мужа, теперь разделивших его участь, но по его рассказам она живо представляла себе их. Сейчас она не захотела встретиться с женами и матерями товарищей ее мужа. Ей надо было быть одной: она могла думать только о своем муже и ни о ком другом. Не давая себе времени на бесполезные сетования, она деятельно принялась выяснять, нельзя ли устроить мужу побег.
Хилокская группа «государственных преступников» оказалась не в фарватере основных карательных мероприятий Ренненкампфа, обрушившего главный удар на Читу и ближние станции. В Хилке арестованных охраняли местные жандармы.
После долгих мучительных хлопот Софья Павловна добилась своего: ей обещали создать условия для побега, поместив ее мужа в больницу. Это должно было стоить больших денег. Таких денег она не имела.
И тогда, вспомнив слова Тани о комитете, она вернулась в Читу.
Как ни были заняты мысли Софьи Павловны, ее поразила перемена, происшедшая в городе за немногие дни ее отсутствия. Приметы революционной Читы были сметены с улиц. Сорваны объявления о митингах, диспутах и собраниях. На рекламных тумбах пестрели афиши приезжего фокусника. На перекрестках снова стояли городовые. Проезжали конные патрули. Нарядные санки, запряженные рысаками, покрытыми цветными сетками, мчали господ в богатых шубах и собольих шапках. Все, кто еще так недавно забивался в щель, пугливо выглядывал на улицу в щелочку ставен, кто с опаской разворачивал пахнущий свежей типографской краской номер «Забайкальского рабочего», – все высыпали на улицу, заполнили рестораны и магазины. Всюду слышался преувеличенно громкий говор и смех. Веселье их было слишком шумным, чтобы быть искренним. Какая-то судорога страха вдруг пробегала по лицам, вдруг умолкал смех, и молчание воцарялось на миг, словно люди прислушивались к чему-то, ждали чего-то.
Но все это только мельком отметила измученная, подавленная Софья Павловна. Она заехала к Тане. Хотя было очень рано, Таня не спала, и видно было, что она еще не ложилась. Она была неузнаваема, собранная, энергичная, полная надежд: велась сложная подготовка побега Григоровича из тюрьмы.
– Этот побег – совсем особый, – говорила Таня. – Не подкоп, не перепиленные решетки… Мы используем особенности момента. Очень много случайных людей, схваченных просто потому, что найдено какое-нибудь письмо, где упоминалось их имя. Либеральные папаши и мамаши добиваются у прокурора свиданий. Мы выведем наших людей загримированными, под видом родственников, пришедших на свидание.
Софья Павловна недоверчиво смотрела на Таню.
– Вы не верите, Соня? Вы не верите, что партия живет, что товарищи не забывают о наших мужьях? Так смотрите же, Соня!
Таня схватила со стола лежащий на нем газетный листок.
Софья Павловна не верила своим глазам: это был свежий номер «Забайкальского рабочего»! Газета выходила! В Чите? Под носом у Ренненкампфа?
Таня с торжеством смотрела на нее, растерянную, безмолвную, неловко держащую газетный лист.
Софья Павловна заплакала. Она плакала о счастье совсем еще близких дней свободы, которым пахнуло на нее со строк этого листка.
На третий день после приезда в Читу, измученная сомнениями и страхом опоздать, Софья Павловна получила нужную сумму от Читинского партийного комитета.
В Хилке ей разрешили свидание с мужем. Она должна была сообщить ему, что побег подготовлен, научить его, как действовать. Прежде всего ему надо заявить о своей болезни, прошение о переводе в больницу от его имени уже написано. Когда перевод состоится – полдела уже сделано…
