Текст книги "На суровом склоне"
Автор книги: Ирина Гуро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)
– Почему именно тогда?
– Не знаю. Может быть, потому, что ребенок – это жизнь, это – бессмертие.
Антон Антонович переживал теперь такой подъем духа, что, казалось, мог своротить горы. Вернувшись в свою камеру, он закончил начатую еще в Александровской тюрьме книгу «Тактика уличного боя». Вот когда пригодилось ему военное образование. Время, бесцельно, казалось ему, растраченное в кадетском корпусе и в Павловском военном училище, годы, которые он считал вычеркнутыми из жизни, – все, все сейчас обернулось на пользу дела.
Планы и способы построения баррикад, их оборона, методы действия восставших в условиях городских улиц… Да, именно он, Костюшко, военный человек, много учившийся, много знавший, должен был проделать такую работу. И вот рукопись готова. Антон Антонович нашел возможность передать ее в Иркутский комитет партии.
Его беспокоило то, что товарищи до сих пор не связались с ним, но сейчас и это беспокойство уступало место уверенности в том, что все будет хорошо.
«Да, да, после Девятого января рабочее движение двинулось семимильными шагами к решительным боям, к революции, – думал Костюшко. – Не может быть, чтобы я оказался забытым… Товарищи дадут мне возможность бежать… Ох, только бы вырваться!
Никогда еще он так не рвался на волю, никогда еще не испытывал такой потребности снова сжать в руках оружие.
Однажды утром его вызвали в канцелярию тюрьмы. Чиновник объявил Костюшко, что ему разрешено свидание с адвокатом, приехавшим по вопросу о пересмотре его дела.
Костюшко окинул испытующим взглядом человека, в свободной позе сидящего у стола. Человек был немолод, золотое пенсне, холеная борода, безукоризненная белизна манишки и манжет, темный, солидного покроя костюм делали его похожим на обычного преуспевающего адвоката. И вместе с тем было что-то в лице незнакомца, привлекшее острый взгляд Антона Антоновича: при всей свободе движений и спокойствии какая-то тень напряжения скользила по нему, словно пришелец сдерживал волнение или выжидал чего-то.
После того как адвокат представился, назвав незнакомую Костюшко фамилию – Поливанов, и они обменялись рукопожатиями, наступила неловкая пауза. Поливанов выжидающе смотрел на чиновника, копавшегося в бумагах на столе. Взгляд адвоката стал жестким, он грубо произнес:
– Ну!
Чиновник изумленно поднял голову.
– Я не могу вести переговоры с подзащитным в присутствии посторонних лиц. Если мне не будет дана возможность свидания с господином Костюшко без свидетелей, я уеду и доложу его превосходительству о том, что мне чинятся помехи.
Чиновник ответил, что не имеет таких указаний.
Адвокат, поднявшись, поклонился:
– Тогда я вынужден ретироваться.
Костюшко не спал всю ночь. То думалось – неспроста это посещение, эта настойчивость адвоката, то грызло сомнение, удастся ли свидание.
Оно состоялось через два дня. Поливанов добился своего: они были одни.
Адвокат разложил на столе бумаги: копию приговора, прошение о пересмотре дела, и сказал:
– Товарищ Костюшко! Иркутский комитет принял решение организовать ваш побег. Времени у нас мало. Вот наш план действий. Инструменты для перепиливания решеток передадут с воли вместе с продуктами. Среди тюремщиков есть свой человек. Побег должен совершиться в ночь его дежурства. За стеной тюрьмы будет ждать извозчик – один из иркутских товарищей. Он доставит вас на конспиративную квартиру.
Поливанов сделал паузу, заглянул в глаза Костюшко:
– Вы получите паспорт на имя техника Григоровича. Антон Костюшко исчезнет. Словом, вы можете начать новую жизнь. И если вас к этому потянет – даже без особых забот, со своей женой, сыном…
Он проговорил это с чуть заметной иронией, видимо привычной для него, но обидевшей Антона.
Ему захотелось ответить резкостью, но Поливанов дружески протянул ему обе руки:
– До свидания среди друзей!..
И Костюшко так захватило сложное чувство надежды, радости, нетерпения, что в нем потонуло минутное раздражение против этого человека.
Августовским вечером Антон Антонович пришел к Тане в одиночку, куда ее поместили после родов. На решетке окна сушились пеленки. В узкой камере стояли корыто, ведро и другие вещи, купленные в складчину Таниными товарками.
Таня сидела с ребенком на руках, укачивала его.
Поглядев на Антона, она положила мальчика на подушку и спросила одними губами?
– Уже?
– Да, Таня.
– Когда?
– Завтра ночью.
Она невольно посмотрела на окно. За ним стоял мрак, крупные капли дождя стучали по стеклам.
– Двинусь в Читу, это сейчас цитадель революции на востоке России. Меня будут искать, конечно, по пути на запад, а я уйду на восток.
– Ты уверен, что будет успех, что побег удастся?
– Да. Пилку мне передали в пачке с макаронами. Решетку кончу пилить вечером, когда стражи, по обыкновению, клюют носом. Притом будет дежурить Мурда, он почти не смотрит в глазок. Таня, голубушка! Я не хотел тебе говорить точно – когда… Чтобы ты не беспокоилась. Ведь не будешь спать. А потом увидел, что не смогу уйти, не простившись.
Таня перебила его:
– Когда это должно случиться?
– Я же тебе сказал: завтра ночью.
– Нет, не то, в котором часу?
– Надо между двумя и четырьмя, перед сменой внутренних караулов.
– Если не будут стрелять, значит, ты на свободе, Антон! Подумай – на свободе!
– Танюша! Запомни, что я буду жить под фамилией Григоровича. Григорович Иосиф, техник, ты запомнишь? Я дам тебе знать о себе через Поливанова. Танюша, прошу тебя: будь мужественна, как всегда. Береги себя…
– Не будем долго прощаться, Антон. «Волчок» все время крутится. Поцелуй меня, как обычно. И все.
Антон выбежал в коридор, задыхаясь от волнения.
…Ночью 30 августа 1905 года гроза разразилась над Иркутском. Ливень обрушился на город потоками воды, сверкавшей при свете молний. Постовые попрятались в свои будки. Часовой на вышке ничего не видел за сплошной завесой дождя.
Антон Антонович развел перепиленные прутья решетки и выпрыгнул во двор.
Это был тот самый тюремный двор, по которому он каждый день совершал свою обычную арестантскую пятнадцатиминутную прогулку. Четырехугольный двор, ограниченный высоким забором из поставленных кверху остриями бревен-палей, с четырьмя вышками по углам.
Но сейчас все вокруг казалось новым, неузнаваемым: с шумом текла вода, размытый песок уходил из-под ног, голову и плечи плетями секли сильные струи. В мгновение он промок до нитки. Отлично! Стихия была на его стороне. Он побежал к забору. Костюшко забросил «кошку» – железный крюк, полученный им в передаче, подтянулся. Не удержавшись на скользких заостренных верхушках палей, он упал. Но упал уже по ту сторону ограды. С минуту не подымался, прислушиваясь. Ни выстрела, ни криков позади. Таня будет спокойна. С этой мыслью, в последний раз окинув взглядом здание тюрьмы, он двинулся во мрак.
В сумерки из тайги вышел человек. Долго он странствовал – по всему было видно. И все же не походил на обычного бродягу. Нет, не бродяжил, не кружил в поисках хлеба, пристанища, – шел к цели.
Однако пробирался он скрытно. У рыжего парнишки на опушке спросил, нет ли в деревне солдат.
Парнишка махнул рукой:
– Какие солдаты! Сход идет. Второй день кричат.
– А про что кричат? – полюбопытствовал прохожий.
– Приговаривают: Тыргетуевское имение у кабинета отнять, землю мужикам возвернуть. – Рыжий помолчал и добавил деловито: – Управляющего Фимку – по шеям!
– Вот как! – удивился человек и присел на пенек, не сбрасывая с плеч котомки. За его спиной, за частоколом почерневших стволов, горели, раздуваемые ветром, костры закатного неба. Раздумывая, прохожий стал сворачивать самокрутку. Что-то в нем расположило парнишку: уж очень заинтересованно и доверчиво слушал.
– Из Читы рабочий приехал. Тутошний он сам-то… – Рыжий вдруг спохватился. – Ну я пошел. У нас корова невесть куда зашла.
– Погоди, – улыбаясь, окликнул его незнакомец, – сведи меня на сход.
– А вы кто будет?
– В Читу пробираюсь. На работу. Поезда-то не ходят. Пришлось вот на своих двоих.
Он сказал это без досады, даже не ругнулся.
– А почему не по путям? – живо спросил парнишка, смотря во все глаза на человека.
– Так скорее, – засмеялся тот.
В деревне на площади действительно было черно от народа, как на ярмарке. Никто не обратил внимания на Антона Антоновича.
Зато он с жадным любопытством поглядывал вокруг.
Толпа была знакомая, обычная деревенская толпа. Разве только чуть получше, потеплее одеты люди, чем в Привислинском крае или на Украине, да речь медленнее, задумчивее и забористее.
И вместе с тем было нечто новое в этом сходе, и Костюшко, хотя и не очень хорошо знавшему Сибирь, бросилось в глаза именно это новое. На лицах мужиков отсутствовало обычное постное, незаинтересованное выражение, с которым они сходились выслушать приезжее начальство. «Вам оно, конечно, виднее, – говорило это выражение, – а мы что? Мы – ничего».
Нет, сейчас решался вопрос жизни и смерти. И хотя большинство по-сибирски сдержанно слушали, на лицах Костюшко читал надежды и опасения и ту, возникшую в человеческом общении, отчаянную решимость, которая выражается словами: «На миру и смерть красна».
Когда Костюшко подошел, говорил, видимо, тот самый приезжий рабочий, о котором сказал паренек. Рабочий призывал явочным порядком делить кабинетскую землю, издавна принадлежавшую крестьянам, захватывать луга.
Лицо говорившего вреза́лось в память, главным образом глаза – безмятежные, почти детские, с твердой верой.
Костюшко видел, что на других слова оратора оказывают такое же воздействие, как на него: как будто приближают к правде, вот-вот возьмешь ее в руки – не упусти!
Потом стали зачитывать приговор. Было уже совсем темно. Пожилой высокий мужик в ергаче и косматом треухе светил лучиной. На лице его застыла истовая сосредоточенность, словно был он в церкви. Бедный свет осветил руки приезжего: большие, темные, непривычно державшие бумагу. Толпа тонула в плотном мраке, пробитом кое-где огненными гвоздиками самокруток.
Костюшко понял, что первыми пунктами поставлены те, по которым больше всего «кричали»:
«Требуем немедленно убрать из имения управляющего Ефима Поменова, равно и всю лесную стражу…»
– На осинах их развешать! – крикнул мужик с истовым выражением на лице, и лучина, дрогнув, едва не затухла. На него зашикали: «Не мешай делу!»
«Во избежание дальнейшего хищнического истребления лесов указанного имения названным Поменовым, с сего дня его от управления отстранить».
«Принять в собственное свое заведование нижеследующие угодья и сенокосные местности…»
Началось перечисление, то и дело перебиваемое возгласами.
– Падь по леву сторону до хребта, так и пиши – до Красного камня!
– По долине реки Узи до Егоровой заимки! Без обману чтоб!
– Вершину реки Оленгуй от Семеновой забоки! Так для всех ясно будет!
– Да чего шумите, уже написано! – урезонивали одни.
– Пиши, пиши, – кричали другие, – чтоб оно точно!
Приговор был длинный: о порядке порубок, о выдаче лесорубных билетов, об охране и лесных объездчиках… Кончался пунктом, видимо ставшим традиционным:
«Настоящий приговор исполняется свято, бесспорно и никакому суду не подлежит».
Приезжий поздравил крестьян с началом новой жизни и сказал:
– Вот я сейчас еду в другие деревни. И там тоже крестьяне подымаются, как по всей Сибири, по всей России.
Люди не расходились, сгрудившись вокруг гостя.
– Может, еще что спросить хотите?
Но никто ничего не спрашивал. За эти два дня люди столько переговорили, сколько за всю жизнь не удосужились.
Приезжий рабочий садился в розвальни, видно, взялись довезти его до ближайшего села.
Костюшко подошел и попросил подвезти его.
– А вы кто? – спросил озадаченный седок, окидывая Костюшко неприветливым взглядом.
– Техник Григорович. Пробираюсь в Читу.
– Садитесь! – коротко ответил человек.
Они договорились по пути, осторожно выяснив, что имеют общих товарищей в Иркутске. Агитатор назвался Иваном Кривоносенко, он был послан из Читы по деревням.
Прощаясь, Кривоносенко подарил Григоровичу свою пышную кунью шапку, вытащив из мешка другую, поплоше:
– В залог встречи в Чите. Носи, товарищ. Куниц той зимой стрелял.
3
Определенный военным судом срок Виктору Константиновичу Курнатовскому досталось отбывать в Нерчинской каторжной тюрьме.
Арестантскую партию бегом прогнали через Нерчинск, рассыпавшийся, словно горсть орехов, у подножия сопки. Самым значительным в нем показалось двухэтажное кирпичное здание с остроконечными столбами у входа. Форменная тюрьма, если бы не вывеска на фасаде, да еще два пыльных стеклянных шара, красный и синий, в окнах, чтобы и неграмотный мог распознать аптеку.
На всем городке лежал особый отпечаток, будто на него падала тень семи тюрем Нерчинской каторги.
Из-за болезни Курнатовского поместили в тюремный лазарет. Как особо опасного преступника – в одиночную палату.
Виктор Константинович был рад этому. Он привык к одиночеству, а сейчас, как никогда, утомленный мозг его требовал тишины и покоя. Пусть даже в тюремных стенах. Ничто – ни крутящийся в двери «волчок» с бычьим глазом надзирателя, ни грубая проверка дважды в день, ни скудная тюремная пища – не мешало ходу его мыслей, не прерывало раздумий, питавшихся не только пережитым: от тюремного врача узнавались новости. Подымалась революционная волна в России. В Забайкалье – рабочие волнения.
Всем своим существом Курнатовский ощущал близость решительных перемен и готовил себя к ним.
Через того же врача получил бумагу и перья. Мелким своим, бисерным почерком писал… Что это было? Обращение к воображаемому читателю. Разному. К рабочему. К мужику. К интеллигенту. Разъяснение целей рабочего движения, программы социал-демократии, стратегии и тактики революционной борьбы.
Виктор Константинович всегда страдал бессонницей, но она не тяготила его. Ночью легче вспоминалось: сквозь дрему проступало прошлое. Далекое и недавнее проходило как бы на одном уровне, с одинаковой четкостью контуров и живостью красок.
Неярки краски его детства и юности. Притушены ранним сиротством: смертью матери, суровостью отца, военного врача, угнетенного служебными неудачами, тяготами армейской лямки.
Юноша мечтательный, стеснительный, предоставленный сам себе, бродил по песчаным берегам холодного хмурого моря. Лето в окрестностях Риги не радует ни жарким солнцем, ни сенью прибрежных лесов. О других, знойных, роскошных берегах грезит мальчик. О морских путешествиях, о подвигах первооткрывателей…
Но была для него особая отрада в сером просторе, исчерченном рябью несильной волны, в излучине залива, омывающего дюны, из которых вздымаются сосны. Всё сосны, только сосны… То стройные, стремительные, с темно-бурыми стволами, то красноватые, отливающие медью, то черные, словно обугленные.
Бежит, извиваясь, береговая полоса, бегут вдаль следы ног, тотчас наполняющиеся водой, мгновенно исчезающие, – а прошел ли здесь кто?.. Только гладкий, сероватый, влажный песок.
Как сложится жизнь? Как пройдет он по ней? Оставит ли след или только пустынную гладь под серым небом?
Не мысли об этом, а только предчувствия, которыми полны годы юности, тревожили юношу.
Однажды Виктор уплыл далеко в море. Он направлял лодку наперерез невысоким волнам, мирно и мерно ее покачивающим. Как часто бывает на Балтийском море, внезапно налетевший ветер поднял высокие валы, лодка не послушалась руля. Виктора захлестнуло волной.
Он был хорошим пловцом и спасся, но серьезно заболел. Неизлечимая глухота развивалась медленно, но неотвратимо.
Смерть отца мало изменила судьбу Виктора: он давно привык к самостоятельности, привык собственными плечами пробивать себе дорогу к образованию, к мало-мальски сносному существованию. Он был неприхотлив и не придавал значения жизненным удобствам.
Поступив в Петербургский университет, Курнатовский быстро приспособился к новому образу жизни. Не чураясь никакой случайной работы, он не испытывал нужды. Вернее, приспособился к этой нужде. И не сетовал на свою судьбу, если вдруг терял какой-то источник скромного дохода, какие-нибудь грошовые уроки, которые он давал неуспевающим гимназистам из обеспеченных семейств. С легкостью принимался он за все, что подворачивалось на пути; мог подработать и на станции Товарной, на разгрузке вагонов или на вокзале, где почти всегда удавалось заработать на подноске багажа.
Таким, по существу, был путь многих. Бедность, вечные поиски заработка – это не отличало его от многих других студентов, в трудных жизненных обстоятельствах пробивающих себе дорогу к образованию.
Но было нечто более значительное, отличающее Виктора Курнатовского: страстное стремление найти цель жизни. И получение образования могло быть только ступенью в этих поисках.
А время было жестокое, ледяное, всякое живое течение билось глубоко подо льдами обыденности.
Еще не померк ореол революционеров-народников, но трагическое одиночество смельчаков, обреченность их борьбы с деспотизмом заставляли искать другие пути.
Взгляд неглупого, опытного офицера охранки нацелен на молодого человека, вращающегося в среде революционно настроенного студенчества, но выходящего за ее круг. Курнатовский посещает рабочие кружки за Александро-Невской заставой, его речи раздумчивы и серьезны. Под пеплом внешней сдержанности угадывается огонь страстного темперамента.
То были годы, когда «власти предержащие» главным врагом режима почитали «бомбистов», сюда направлялось острие внимания органов сыска. Охранка ищет «террористические связи» Курнатовского. И находит их: тонкая ниточка ведет от «преступной группы» Александра Ульянова к студенту Виктору Курнатовскому.
Глубокой тайной окутаны народовольческие организации, ставящие себе целью физическое уничтожение царя и его сатрапов. Смутны, неясны связи Курнатовского с некоторыми участниками группы Александра Ульянова. И нет данных, д а ж е п р и в с е й о с т р о т е ситуации, чтобы поставить Курнатовского в один ряд с цареубийцами. Но раз навсегда внесено его имя в черные списки врагов режима.
Чиновник охранки составляет точную характеристику Курнатовского, отмечая его «обширные знакомства, исключительные способности, одаренность, серьезную конспиративную выдержку».
И все же систематическое, углубленное внимание к Виктору Курнатовскому приобретает совершенно иной характер в связи с покушением на Александра III. В правительственных кругах еще свежи мрачные воспоминания о роковых событиях первого марта 1881 года, когда бомбой народовольцев был убит Александр II.
Некоторые даже увидели нечто знаменательное в том, что ровно через шесть лет, первого марта 1887 года, на Невском проспекте были задержаны три метальщика снарядов, которыми предназначено было убить Александра III.
Органы сыска начали активный розыск виновных. В орбиту расследования немедленно попали все лица, которые имели хотя бы косвенное отношение к «злодейскому покушению».
И так как среди последних оказались студенты Петербургского университета, подозрения распространились на всех, кто «состоял на замечании Отделения по охранению порядка и общественной безопасности в С.-Петербурге».
Десятого марта, то есть через десять дней после неудавшегося покушения, был произведен обыск на квартире Курнатовского. Хотя он не дал никаких результатов, но тень зловещего подозрения уже нависла над ним. Эта тень уплотнилась полученными департаментом полиции сведениями о том, что квартиру Курнатовского посещали некоторые члены кружка Александра Ульянова, готовившего убийство царя.
Отныне по какой земле ни ступит нога Виктора Курнатовского – пусть это будет даже за тысячи верст от пределов России, – каждый его шаг стережет бдительное око царского сыска.
Непосредственное участие группы петербургских студентов в тягчайшем государственном преступлении было доказано следствием.
Университетское начальство охватила паника, ждали беспощадной кары. Ректорат, реакционная профессура полагали, что отвести нависшую угрозу можно единодушным осуждением террористов, верноподданнейшей петицией государю…
Когда ректор университета Андриевский поднялся на кафедру и окинул привычным взглядом море студенческих мундиров и молодых напряженных лиц, он отдавал себе отчет в замысленном: склонить голову перед престолом, всем, всем… Чтобы ни одной паршивой овцы…
Нельзя отмести тот факт, что государственные преступники, поднявшие руку на государя, вышли из недр Петербургского университета, и мрачное видение виселицы уже витало над ними. Но, может быть, единодушное, именно единодушное, выражение верноподданнических чувств и слова осуждения, обращенные к преступникам, смягчат великую вину попустительства…
Андриевский стоял на кафедре, внушительный, закованный в броню твердой уверенности в своей правоте. Его слова падали точно, четко, как шары в лузу. Казалось, нет силы, которая сломала бы железный строй этих слов. Только безумец мог бы не принять спасательный круг, который бросал ректор всему студенчеству. Только безумец! Так думал ректор.
В речи Андриевского звучала сила, с которой человек борется за свое благополучие.
Вдруг в зале, таком благопристойном, таком мирном, вспыхнули выкрики: «Долой!», «Позор!» Они вспыхнули в разных местах и слились в один гул возмущения. Оно охватило зал, погасило речь ректора и звуки гимна, которыми пытались восстановить порядок.
К ужасу начальства, группа студентов, по всей видимости крепко сбитая, – не случайно, а заранее готовая к этому выпаду, – демонстративно вышла из зала.
«Единение под эгидой верноподданных наставников» безнадежно провалилось.
Были приняты энергичные меры: исключение из университета «смутьянов», в том числе Курнатовского. А сугубая жестокость этой меры заключалась в том, что исключенные получали так называемый «волчий паспорт». Это означало запрещение поступить вообще в какое-либо высшее учебное заведение.
Формальное основание для такой меры находится в официальных документах. В письме попечителю С.-Петербургского учебного округа министр просвещения Делянов сообщает:
«…мною признано… необходимым очистить это высшее учебное заведение от таких лиц, которые вследствие неблагонадежного направления своего в политическом и нравственном отношении дурно влияют на своих товарищей и вносят в университет смуту и брожение, составляя между собою не дозволенные законом землячества и сообщества, часто преследующие противуправительственные преступные цели. В министерстве народного просвещения были собраны от полиции и университетской инспекции возможно обстоятельные данные и сведения о многих подозрительных и неблагонадежных студентах, одни из них по направлению своему отнюдь не должны быть терпимы в каком бы то ни было высшем учебном заведении, другие же, менее виновные, подлежат удалению из С.-Петербургского университета».
Изгнанный из Петербургского университета, Курнатовский выезжает на родину, в Ригу. Он прибыл туда 26 сентября 1887 года. А уже 9 октября департамент полиции, за подписью директора П. Дурново, сообщил начальнику Лифляндского губернского жандармского управления:
«…состоящий под негласным надзором полиции уволенный из С.-Петербургского университета бывший студент Курнатовский Виктор Константинович проживает ныне на родине в городе Риге. Означенный Курнатовский, обративший на себя внимание во время пребывания в С.-Петербурге близким знакомством с осужденными по делу первого марта сего года государственными преступниками Канчером, Горкуном и другими, известными своей политической неблагонадежностью лицами, по вновь полученным сведениям продолжает обнаруживать крайне вредное направление и стремление к противуправительственной деятельности»…
Правильно оценивая значительность антиправительственной деятельности своего «подопечного», органы сыска недооценили конспиративных навыков Виктора Курнатовского и исключительного упорства его в достижении поставленной перед собой цели.
Иначе чем можно было бы объяснить очевидные провалы в наблюдении охранки?
Курнатовскому удалось создать в Риге кружок революционно настроенной молодежи из студентов политехникума. Он регулярно дважды в неделю собирался под видом кружка по изучению русской литературы.
От органов сыска также укрылись обстоятельства, при которых Курнатовскому удалось получить свидетельство «о политической благонадежности» и использовать его для поступления в Московский университет.
Более того: Рига – город небольшой, и Курнатовский сумел широко распространить свое «намерение» поступить в Дерптский университет, направив таким образом охранку по ложному следу.
Охранка с опозданием обнаруживает Курнатовского уже в Москве и начинает новый заход преследования.
«Секретно.
Господину Московскому оберполицмейстеру.
Из вновь полученных сведений усматривается, что студент Московского университета Виктор Курнатовский, ввиду крайне вредного направления которого департамент просил ваше превосходительство подчинить особому негласному наблюдению, продолжает заниматься преступной деятельностью…
Придавая личности Курнатовского важнейшее значение, департамент вновь имеет честь покорнейше просить ваше превосходительство не отказать в распоряжении об учреждении за Курнатовским самого непрерывного агентурного наблюдения…
Директор П. Дурново».
Разными путями приходили люди к марксизму. Одни – от стихийной ненависти к эксплуататорам, другие – по классовому самосознанию. Курнатовский шел дорогой поиска истины. Марксистское учение захватило его непоколебимой железной логикой и бесспорностью теоретических построений.
В этот московский период его жизни огромная внутренняя работа происходила в нем: он высвобождался из пут народнических иллюзий. И, как человек дела, стал организатором и душой марксистского кружка в Московском университете. Здесь он вскоре разделил судьбу своих единомышленников: арест, пересыльная тюрьма, одиночка, ссылка.
В Шенкурской ссылке, где он оказался, были и народовольцы и социал-демократы. Курнатовский твердо отстаивает в горячих идейных схватках позиции марксизма.
…Глубоко законспирированный опытный агент охранки строчит донесение за донесением. Они аккуратно вшиваются в дело Курнатовского, в дело бескомпромиссного врага престола. Продолжается война, которую объявило ему царское правительство. Война последовательная, без перемирия, без милосердия.
Надо отдать должное проницательности охранки, она еще в студенческие его годы разгадала в Курнатовском одного из тех своих противников, которые никогда не сложат оружия. И навсегда он на виду у жандармов.
Он ненадолго уезжает к родным в Ригу, и тотчас директор департамента полиции извещает начальника Лифляндского губернского жандармского управления:
«…бывший студент В. К. Курнатовский поддерживает сношения со своими петербургскими знакомыми, разделяющими его преступные убеждения».
И когда в своих скитаниях он на короткое время исчезает из поля зрения сыска, грозная телеграмма департамента полиции призывает к порядку ротозеев:
«Сообщите немедленно, где и что делает студент Виктор Константинович Курнатовский».
Ему удалось уехать за границу, в Швейцарию. Но и в Цюрихе следят за ним заграничные агенты царской охранки.
В русской читальне Виктор Константинович с жадностью читал русские газеты, среди плевел официальных сообщений отыскивал зерна правды о происходящем на родине. А соглядатай уже отмечал его цепким взглядом. И в жандармской сводке сообщалось:
«…студент Курнатовский передал некоему лицу «Подпольную Россию» Степняка и книгу Энгельса…»
Не успел он переехать границу, как жандармы хватают его и – снова ссылка. На этот раз – в Сибирь…
С ледоставом движение по Енисею прекращалось. Отстоящий от железной дороги на четыреста с лишним верст, Минусинск казался еще более заброшенным, отгороженным от жизни нескончаемым пространством безлюдных степей, ледяной пустыней рек, снежных дорог, по которым от станка к станку, от одной этапной избы до другой тянулись лишь арестантские партии да почтовая кибитка, ныряя в сугробах, выносилась тройкой заморенных лошадей к «присутственному месту».
Минусинск словно погружался в долгую зимнюю спячку. Заносило снегом большую немощеную площадь в центре города, и с его белой пеленой сливалась неуклюжая, приземистая церковь.
Первой мыслью приезжего было: вот здесь суждено тебе медленно остывать, теряя пыл души и хороня надежды.
Прибывший сюда новый ссыльный ни в коей мере не был лишен жизненного опыта, горького опыта. Но, будучи оптимистом, он умел побороть первое впечатление, как бы тягостно оно ни было. «И здесь может быть радость, и жизнь, и работа, и мечты», – так чувствовал он.
Все тут крупно, ярко, броско. Природа и люди под стать друг другу – гиганты. Минусинск заинтересовал и обрадовал Курнатовского. Простая и образная местная речь, чуть напевная, неторопливая, звучала в его ушах отрадою. И отрадою для глаз ложилась раздольная равнина, уводящая вдаль.
Меж отрогов Саянских гор, в живописной луговой долине, красиво лежало большое село Курагинское – место ссылки Виктора Константиновича Курнатовского.
В том, что социал-демократов расселяли подальше от рабочих центров, по глухим деревням, у властей был свой расчет. Расчет наивный, состоявший в том, что крестьяне, да еще сибирские, не составят «питательной среды» для социал-демократической пропаганды. Между тем ссыльные, вторгаясь в окружающую их жизнь, несомненно, влияли на нее, а порой оставляли глубокий след в душах людей, с которыми сталкивала их судьба.
Для Курнатовского главным событием в этот период была встреча с Лениным.
Владимиру Ильичу исполнилось 28 лет. Он был полон энергии, жизненных сил, надежд и планов. Дни его окрашивались большой любовью и счастьем в этой любви. Надежда Константиновна была с ним, понимала его во всем, разделяла его мысли, настроения.
Он работал много, упорно, плодотворно. Уже преодолена была горечь первых дней в Шушенском, когда, по его признанию, он избегал смотреть на карту Европейской России, чтобы не чувствовать страшной отдаленности от привычных мест в этих снегах, этой тишине, среди первозданной природы.
Но и здесь была Россия и милый сердцу ее ландшафт. И здесь был народ, огромное поле для наблюдения и изучения крестьянской жизни и даже возможность прямой помощи крестьянам, приходившим за советом. Глубоко интересовали Ленина люди. Он любил рассудительные и веские крестьянские речи. Он умел находить в них искры юмора и крупицы народной мудрости. Но самым важным в его жизни здесь была работа во имя будущего партии.
Среди множества его мыслей о предстоящем пути определилась как главная в ту пору одна: как преодолеть вредоносное влияние экономизма, подобно суховею, испепеляющего первые зеленые ростки рабочего движения. Как покончить с разбродом в партии, создать костяк движения, укрепить тонкие, непрочные нити, связывающие его руководителей. Нити, то и дело трагически обрываемые провалами и арестами.
