Текст книги "На суровом склоне"
Автор книги: Ирина Гуро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)
– Вернули бы нам Григоровича – и ничего, и тут жить можно! – сказал Кривоносенко и потянулся на койке, заломив сильные руки.
– Жить можно, только дадут ли жить-то! – с обычным своим мрачным юмором отозвался Эрнест Цупсман.
Никто не обратил внимания на его слова. Настроение у всех было бодрое. В конце концов, неизвестно, как еще обернется дело, и, если даже Ренненкампфу удастся состряпать процесс, не страшила каторга. Никто не верил, что революция побеждена надолго.
Только Столяров с прозорливостью старого человека чувствовал неминуемость близкой смерти и втайне горевал о своих близких и о товарищах, которым суждено было разделить его судьбу.
Кривоносенко вскочил, обнял Вайнштейна:
– Вот даже Исай развеселился на погоду!
Но темные глаза Вайнштейна по-прежнему были полны тоски и рот сжат в страдальческой гримасе, застывшей на его лице с самого часа ареста.
– Мой отец говорил: когда переспишь со своей бедой, она покажется тебе меньше, – проговорил Исай и попытался улыбнуться.
– Смелее гляди, дружище! – крикнул Эрнест, ероша свои кудрявые светлые волосы. – Чему быть, того не миновать.
Вайнштейн покачал головой. Как расскажешь о том, что думы о близких, о большой дружной семье гложут сердце? Кто поддержит старую мать? Кто поможет сестре с ее семью детьми? Разве постыдно для революционера думать о близких в такую минуту? О любимой…
Ровно в десять часов загремели засовы. Отныне с этими звуками, со скрежетом ржавых петель, с отвратительным визгом открывающегося замка, связывались все перемены в судьбе узников.
И хотя все дни заключения арестованные ждали именно этого, окрик «Выходи!» показался внезапным, неестественно громко раскатившимся под сводами коридора.
– А как же Григорович? – ни к кому не обращаясь, тревожно произнес Столяров и увидел по лицам товарищей, что тот же вопрос застыл у них на губах.
Команду «Выходи!» подал надзиратель, но, когда арестованных вывели на тюремный двор, рядом с чиновником в форме тюремного ведомства они увидели армейского офицера с какой-то бумагой в руке. Офицер стал вызывать заключенных по бумаге, отмечая фамилии вызванных в своем списке.
Даже неопытный Борис Кларк догадался, что происходит передача арестованных военному конвою. Значит, на суд!
Понял это и Вайнштейн. Понял и ужасно заволновался. И тотчас заметил обращенный на него внимательный и ободряющий взгляд Столярова.
«Это он беспокоится, чтобы я выдержал. Выдержал все. До конца, – подумал Вайнштейн, – потому что они все думают: я слабее их. А я и в самом деле слабее».
От этой мысли он покраснел, юношеский румянец залил его щеки до самых ушей и до мелких завитков волос, падавших на невысокий гладкий лоб.
В это время во дворе показался Костюшко. Его только что вывели из темного карцера; яркое солнце и нестерпимый блеск снега, лежащего вокруг, ослепили его. Антон Антонович шел нетвердыми шагами, и на лице его играла та блаженная и неуверенная улыбка, с которой тяжелобольной впервые выходит на воздух. Пенсне у Костюшко отобрали, и серые глаза его щурились весело и задорно. Вся коренастая, хорошо сложенная фигура даже сейчас позволяла видеть, что этот человек прошел многолетнюю армейскую выучку.
Григоровича вели два надзирателя, руки его были связаны. Так конвоировали только особо опасных преступников. Напряженность конвоиров подчеркивала естественность приветственного возгласа Костюшко.
– Здравствуйте, товарищ Григорович! – поспешно ответил Столяров, умышленно громко называя Костюшко этим вымышленным именем, под которым он значился в документах.
Костюшко широко улыбнулся товарищам, хотел что-то еще крикнуть.
– Молчать! – быстро сказал офицер, приблизившись к Костюшко, и сделал знак, чтобы ему развязали руки.
Костюшко потер и вскинул вверх освобожденные ладони, в полный голос крикнул:
– Я снова с вами, друзья!
Заключенные, не обращая внимания на окрики надзирателей, окружили его. Как будто все стало на свое место и не было мучительной неизвестности впереди.
Конвоиры, грубо расталкивая арестованных, построили их попарно. Борис Кларк замешкался, и его поставили девятым, замыкающим, но Кузнецов, оказавшийся рядом с Павлом Ивановичем Кларком, быстро сделал шаг назад, чтобы Борис пошел в паре с отцом. Офицер заметил этот маневр, но ничего не сказал.
Двойное кольцо солдат окружило узников. Конвоиры, избегая встречаться глазами с арестованными, глядели поверх их голов.
Солдаты, составлявшие внутренний круг конвоя, обнажили шашки. Остальные взяли ружья наперевес.
Тюрьма молчала. Ничье лицо не мелькнуло, ничья рука не взметнулась ни в одном окне, словно не оставалось более живых за решетками длинного приземистого здания Читинской тюрьмы.
Обитые железом ворота распахнулись. Открылась пустынная улица, запорошенная снегом, выпавшим ночью. Кто-то недавно проехал в санях. Две глубокие колеи шли мимо тюремных ворот по дороге и терялись вдали. Это и была свобода: снежная улица со свежими следами полозьев, санным следом, уводящим вдаль.
– Шагом… арш! – скомандовал неожиданно тонким голосом офицер с каштановыми баками.
Костюшко, шедший впереди, вскинул голову, обвел глазами стены тюрьмы и крикнул:
– Прощайте, товарищи! Уходим на суд!
Голос был негромкий, но в тишине тюремного двора и в чистоте утреннего воздуха прозвучал сильно и отчетливо, как в рупор. Словно это был сигнал, закричали справа и слева:
– Прощайте, товарищи!
Уже первая пара узников ступила за ворота, всей грудью вдыхая свежий морозный воздух, невольно стараясь делать шире шаг и энергичней взмахивать руками, а где-то, из дальних окон, все еще вырывался крик: «Прощайте, товарищи!»
Но уже затворились ворота, и маленькая партия осталась по ту сторону их на снежной улице, протянувшейся под небом удивительно чистой голубизны, а тени солдатских штыков бежали по снегу, словно множа охрану идущих.
С печальным изумлением смотрели вокруг девять человек, быстро шагающих по дороге в двойном кольце обнаженных клинков и ружей. С каким-то новым восторгом узнавали они красоту пологих гор, суровыми и величественными грядами вздымающихся на горизонте, и перламутровую дымку в низине, обозначающую ледяной путь реки, и замысловатую вязь покрытых снегом ветвей одинокой акации на повороте.
– Какой запах! Это от снега, наверное, – шепнул Борис Кларк.
– После вонючей тюрьмы всегда так, – серьезно ответил Столяров.
Чем ближе к центру города подвигались арестованные, тем больше прохожих появлялось на улице. Почти все они шли за группой конвоируемых, не отваживаясь приблизиться, но и не отставая.
Столяров, шагавший в паре с Костюшко, легонько толкнул его плечом. Антон Антонович посмотрел по направлению взгляда товарища и вдруг увидел на тротуаре жену.
Таня шла по краю мостовой так быстро, что тонкое снежное облачко вылетало из-под ее ног и крутилось у подола ее юбки…
И тотчас, как это бывало, когда они с Таней после короткой или длительной разлуки встречались на этапе, на пути в ссылку, или на свидании в канцелярии «пересылки», или на тюремном дворе, Антон Антонович забыл все окружающее и то, что с каждым шагом он приближается к решению своей судьбы, которое при всех условиях не может быть для него благоприятным.
Нет, уже не думал об этом и едва ли сознавал в ту минуту, где он, Антон Костюшко. Он только безмерно радовался тому, что снова видит Таню, ее серо-зеленые глаза под темными, пожалуй, слишком суровыми для ее нежного лица бровями, ее высокую тонкую фигуру с этой манерой чуть-чуть подаваться вперед, как будто она всегда шла против ветра.
От всего ее облика родным и близким повеяло на Антона Антоновича. Он увидел Таню на каторжанском паузке, медленно плывущем по широкой свинцовой реке.
И снова Таня: лежит на полу за мешками и протягивает ему горсть патронов. Это баррикада «Романовки». И снова Таня, такая, какой он узнал ее впервые на улице южного города, на демонстрации. Вот перед ним ее сухощавая рука, сжимающая древко знамени, он видит, как красный кумачовый лоскут играет на ветру над ее головой с гладко причесанными пепельными волосами.
Полный благодарности за то, что все это была она, всегда она, следил Антон Антонович сейчас за Таней, а она торопилась, чтобы не отстать от колонны, и крепко прижимала к груди руку, как будто все еще шла под знаменем и боялась его уронить.
«Какое благо – человеческая память, – подумал Костюшко, – в короткое мгновение переживаешь счастье многих лет».
Антон Антонович улыбнулся жене, ему хотелось вызвать ответную улыбку. Она сделала ему знак рукой, губы ее шевельнулись, в глазах стояла тревога. Костюшко понял, что Таня все эти дни живет в мучительном беспокойстве за его жизнь. Антон Антонович не разобрал, что хотела сказать ему Таня, но кивнул головой, чтобы ее успокоить.
Кто-то высокий в лисьем малахае оттеснил Таню, она скрылась за спинами прохожих. И Костюшко с грустью отметил, что она так и не улыбнулась ему в ответ. Волнение охватило его. Ему показалось, что он шел эти несколько минут плечом к плечу с женой, дрожь ее тела передалась ему.
И он вернулся к действительности. Среди публики на тротуаре были родственники арестованных. Жена Павла Ивановича Мария Федоровна Кларк шла под руку с юной женой Бориса Нютой, и видно было, как эти две женщины – видная красивая Мария Федоровна с тонкими полукружиями бровей под рано поседевшими волосами и большеглазая бледная худышка Нюта – прижимаются друг к другу, как бы ища опоры.
Нюта выглядит совсем девочкой. «Да ведь ей, кажется, шестнадцать, еще была эта возня с консисторией», – Антон Антонович припомнил трогательную и немножко смешную историю женитьбы молодых людей и как Павел Иванович Кларк с юмором рассказывал о злоключениях «несовершеннолетних новобрачных».
В руках у Марии Федоровны была корзинка. Вероятно, она надеялась, что разрешат передать провизию мужу и сыну, когда их доставят к зданию суда. Это было так похоже на нее: при всех обстоятельствах надо покормить людей!
«Милая, гостеприимная, так много пережившая и никогда не падавшая духом Мария Федоровна, какое горе свалилось на вас!» – с глубокой нежностью и жалостью думал Антон Антонович, позабыв на миг, что сам идет в колонне вместе с ее мужем и сыном.
Молодая девушка с черными прядями волос, падавшими из-под меховой шапочки, вела под руку старую женщину, укутанную так, что были видны только глубоко провалившиеся темные глаза. Старуха еле передвигала ноги, но девушка увлекала ее за собой, следуя за конвоем. В глазах ее стоял такой страх отстать, как будто, потеряв из виду того, кого она нашла среди арестованных, она уже лишится его навеки.
Антон Антонович угадал, что это невеста Вайнштейна и его мать. Он ощутил горе их с такой же силой, как смертную Танину тревогу. Следя глазами за выбившейся из сил старухой и растрепанной девушкой, и за другими, знакомыми и незнакомыми на тротуаре, Антон Антонович чувствовал, как волнует конвойных присутствие этих людей.
– Шире шаг! Шире шаг! – то и дело вполголоса отдавалась команда, хотя арестованные и так уже почти бежали. А солнце подымалось все выше, и, все укорачиваясь, бежали по снегу тени солдатских штыков.
Самое скучное в городе, унылое, казенного вида здание Читинского военного собрания должно было стать местом, где разыграется комедия суда.
И странно, только-только воздвигли в зале заседания соответствующие сооружения – кафедру для прокурора, огороженную барьером скамью подсудимых, отвели комнаты под судейскую совещательную, для свидетелей, для караула, расставили где надлежит посты – и вот уже поселился в здании тот особый запах, который обитает в тюрьмах, на этапах, в арестантских вагонах и других подобных местах.
– Опять тюрьмой пахнет! – заметил Борис Кларк.
– Нет, пожалуй, тут пахнет виселицей, – заметил Эрнест так громко, что все посмотрели на него.
Столяров поглядел с укоризной. Бравада Цупсмана казалась ему неуместной. Костюшко улыбнулся. Он лучше знал Цупсмана и его самобытный характер. В удали Эрнеста не было ничего наигранного, в озорстве его находила выход молодая энергия, а бесстрашие было неподдельным.
Молодой Кларк вздрогнул при словах Эрнеста. И в этот момент услыхал голос матери, которая, протиснувшись наконец к арестантам, окликнула сына. Она позвала именно его, Бориса, а не мужа, и Борис понял: сейчас, перед смертельной угрозой, нависшей над самыми близкими ей людьми, она хотела быть ближе именно к нему, сыну, следуя материнскому инстинкту, как птица, прикрывающая крылом своего птенца в опасности. Но мука в глазах матери на минуту разорвала мужественную связь Бориса Кларка с его товарищами и сделала его слабым и беззащитным, как ребенка.
Обвиняемых рассадили в два ряда на скамье подсудимых. В первом ряду оказались Костюшко, Цупсман, Кузнецов, Столяров, Павел Кларк. Остальных разместили сзади. Доска барьера опустилась, защелкнулся замок. По бокам встали солдаты с саблями наголо.
Все усилия организаторов судилища были направлены на то, чтобы создать обстановку угнетающую, зловещую, не оставляющую надежды.
Тяжелые шторы на окнах, массивные двери с медными ручками отгородили узников от солнечного дня. Блистающий снег и синева неба – все осталось по ту сторону толстых и, казалось, насквозь промерзших стен. Здесь был только холодный, слабо освещенный зал и ряды пустых стульев, подчеркивающих необычность того, что здесь совершается.
Все говорило, кричало, вопило о чрезвычайности предстоящего суда.
Да, несмотря на то что дело происходило не во время войны и не на театре военных действий, суд, заседавший 28 февраля 1906 года в здании военного собрания в Чите, был судом военным. И это означало, что не коронным судьям, а офицерам, назначенным командованием, было дано право судить, даровать жизнь или уготовить смерть девяти подсудимым, назначить каждому из них мучительную казнь либо заточить в тюрьму на срок, исключающий надежды на свободу, или даже навечно.
Это означало также, что процедура суда упрощена и укорочена до того предела, при котором обвиняемом не дается возможности опровергнуть обвинение. И еще то, что приговор этого суда не подлежит обжалованию в высшие судебные инстанции, а требует лишь конфирмации Ренненкампфа.
На простом языке всё это можно было выразить одной фразой: «Пощады не будет». Или еще проще, как сказал, оглядевшись, Кривоносенко: «Хлопцы, дело наше табак!»
Но подсудимые не имели времени предаваться размышлениям. Не успели они разместиться на скамьях, как секретарь пробормотал:
– Суд идет. Прошу встать.
Тотчас появился состав суда. Председатель, командир 17-го Восточно-Сибирского полка, полковник Тишин, лишенным выражения голосом произвел перекличку подсудимых. Затем он приказал ввести свидетелей и привести их к присяге.
– Что еще за свидетели? – громко спросил Эрнест.
– Черт их знает. Наскребли каких-нибудь, – ответил Костюшко.
Процедура приведения к присяге при помощи священника гвардейского роста и с гвардейской выправкой была проведена молниеносно, так что подсудимые не рассмотрели толком, кто же будет доказывать суду их виновность. Они узнали среди свидетелей только городового Труфанова, который, повторяя слова присяги, опасливо косился в сторону подсудимых.
Эрнест дернул Костюшко за рукав:
– Слушай, это его я бил тогда на улице, а?
– Его.
– Огласите обвинительный акт, – приказал председатель.
Пока секретарь читал, Антон Антонович с любопытством разглядывал судей.
Лицо председателя выражало полное бесстрастие. На нем было написано: «Я – военный. Я – солдат. Приказали судить – сужу. Прикажут повесить – повешу. И то и другое сделаю с чувством исполненного долга».
Во время чтения обвинительного акта полковник как будто спал. Во всяком случае, глаза его были закрыты и широкая грудь, обтянутая мундиром, мерно подымалась.
Справа от председателя сидел член суда с пышной растительностью на лице: брови, усы, бакенбарды разрослись так, что невозможно было отыскать ни малейшего душевного движения на его лице. Член суда привычным движением беспрестанно расчесывал бороду, поглаживал усы и подбивал подусники. Поглощенный этим занятием, он невнимательно следил за ходом дела.
Второй член суда, напротив, напряженно слушал, страдальчески морщась. Каждое названное в обвинительном акте имя, казалось, вызывало у него досаду.
Это действительно было так. Второй член суда почитал себя человеком интеллигентным, как он сам про себя говорил, «мыслящим офицером». Его мучила совесть. Мучила она его потому, что он не успел прочитать материалы следствия, как это полагалось, и даже не заглядывал в дело. Если бы он прочел дело, совесть его была бы чиста и он спокойно приговорил бы сидевших на скамье подсудимых людей к наказанию, о мере которого судьи договорились бы в совещательной комнате.
Думая так, член суда обманывал себя, так как знал, что приговор определен задолго до ухода суда в совещательную комнату и даже до открытия судебного заседания – в вагоне Ренненкампфа.
Существо людей, входящих в состав суда, было ясно Костюшко. Весь интерес Антона Антоновича был прикован к прокурору Сергееву и защитнику Нормандскому. Оба были пока ему непонятны.
У обоих, хотя они, особенно прокурор, держались спокойно, был вид людей, судьба которых решается в этом процессе. Причем у прокурора во всех жестах и выражении лица сквозила необыкновенная решительность и упорство, которое Костюшко про себе назвал «внутренним сопротивлением происходящему».
Защитник, напротив, то и дело поглядывал то на суд, то на подсудимых, как бы выбирая линию поведения.
Секретарь все читал. Вероятно, он был близорук, потому что низко наклонялся над листками обвинительного акта.
Подсудимым, сидящим прямо против него, была видна только его желтоватая, еле-еле прикрытая начесами с боков плешь. И так как акт был длинный и секретарь оставался в согнутом положении долго, казалось, что у него вовсе нет лица, а есть только одна странная полосатая плешь.
Он читал, качаясь, как читали все секретари в судах Российской империи: бессвязное, монотонное бормотание с неожиданным акцентом на фамилиях подсудимых и статьях закона, как будто частое упоминание этих статей могло прикрыть творящееся беззаконие. Так же было выделено голосом наименование суда – «Временный военный суд при отряде генерал-лейтенанта Ренненкампфа».
Секретарь зачитал общую часть обвинительного акта:
– «…о слесаре Иосифе Григоровиче, помощнике начальника станции Эрнесте Цупсмане, железнодорожном мастеровом Петре Качаеве, мещанине Иване Кривоносенко, приказчике общества потребителей, служащих на Забайкальской железной дороге, – Исае Вайнштейне, столяре Прокофии Столярове, ревизоре материальной службы Павле Кларке, его сыне Борисе Кларке и фотографе Алексее Кузнецове, – преданных временному военному суду при отряде генерал-лейтенанта Ренненкампфа означенным начальником в порядке 1329 статьи…»
«Члены местной революционной партии на железнодорожной станции Чита в своей противоправительственной деятельности в конце 1905 и начале 1906 года вели не только агитацию среди железнодорожных мастеровых, рабочих и служащих, а также местных войск, но, кроме того, организовали и вооружили боевые дружины, похищали для них из вагонов казенное оружие и боевые огнестрельные припасы, организуя всеми означенными средствами вместе с другими, не обнаруженными дознанием, лицами вооруженное восстание местного населения и рабочих для ниспровержения существующего в России государственного строя».
Затем шло определение виновности каждого из обвиняемых, после чего секретарь стал качаться быстрее и тень интереса пробежала по лицам судей. Зачитывалась резолютивная часть.
Деятельность каждого из подсудимых квалифицировалась по 3-й части 101-й статьи Уголовного уложения.
Секретарь кончил читать и заскрипел пером.
Председатель открыл глаза и, проглотив зевок, объявил, что суд приступает к допросу свидетелей.
– Свидетельница Матрена Глотова!
То, что произошло вслед за этим, было совершенно неожиданным для подсудимых.
Офицер, исполнявший обязанности судебного пристава, ввел в зал свидетельницу. Жирная женщина с медно-красным, лоснящимся лицом под высоко взбитыми светлыми волосами семенила, перебирая толстыми ногами, обутыми в модные остроносые ботинки. Безбровое лицо ее выражало крайнее довольство ролью, которая тут ей отводилась.
Борис Кларк прошептал растерянно: «Папа!» – и обернулся к отцу. Борис не поверил своим глазам: отец смеялся. Смеялся обычным своим тихим и заливчатым смехом, поглаживая пышную бороду, и, как обычно, слезы от смеха выступили у него на глазах.
Эрнест, наоборот, насупившись, серьезно и брезгливо следил за Матреной. Так смотрят на гусеницу, переползающую дорогу. Потом Эрнест глянул на Павла Ивановича и вдруг громко и вызывающе захохотал.
Смеялся и Костюшко.
Смех не умолкал, пока Матрена несла свое расплывшееся тело к возвышению, где ей надлежало встать.
Председатель недовольно сделал знак офицеру, распоряжавшемуся судебной процедурой, тот подбежал к скамье подсудимых, яростно прошептал: «Прекратить смех!»
Молодой Кларк все не мог успокоиться и ерзал на своем месте. В голове у него никак не укладывалось, что сейчас перед судом стоит и будет что-то говорить против его отца, благородного, честного человека, Матрена Глотова, соседская кухарка Матрена.
Борис видел ее каждый день. Днем, высунув растрепанную голову в окошко, она ссорилась с молочницей, продавцом рыбы, шарманщиком, со всяким, входившим во двор.
Вечером приходил ее муж, пьяница. Он ругал ее всячески и, случалось, кидал в нее что попадалось под руку. Потом Матрена как ни в чем не бывало накрашивала щеки красной бумажкой от конфеты и уходила со двора.
– Пранститутка! – кричал ей вслед муж и укладывался спать на ее кровати.
Да, это была та самая Матрена, с ее жирной спиной, обтянутой тесной кофтой, и накрашенными щеками. И от нее ждал сейчас каких-то слов военный суд! Слов, которые могли повлиять на судьбу отца и его товарищей или даже решить ее!
– Свидетельница Глотова, – спросил председатель, посмотрев на бумагу, лежавшую перед ним, – что вы можете показать по данному делу?
Матрена Глотова затараторила:
– Что прежде говорила господину ротмистру, то и сейчас скажу: видела, своими очами видела, как ихний, – она показала на Павла Ивановича Кларка, – сынок, Борис то есть, во дворе из амбара выносил оружию. И тую оружию раздавал людям.
– Каким людям раздавал оружие Борис Кларк? – спросил председатель.
Матрена ответила, что по фамилиям она тех людей не знает, но с виду то были мастеровые «с депо».
Председатель спросил, имеют ли стороны вопросы к свидетельнице.
Прокурор, порывисто встав, отрезал:
– Нет.
Он избегал смотреть на свидетельницу, и было похоже, что он хочет поскорее избавиться от нее.
Защитник выразил надежду, что ему будет предоставлена возможность задать вопрос мужу свидетельницы Глотовой, находящемуся сейчас в свидетельской комнате.
Председатель объявил, что эта возможность будет предоставлена защите в свое время.
– Вы свободны, свидетельница Глотова, – произнес председатель недовольно, как бы сожалея, что стороны не использовали свое право допроса.
Матрена заторопилась уходить, но офицер-распорядитель указал ей на стул. Она уселась, одна в пустом зале, красная, потная и очень довольная.
Перед судом стоял новый свидетель – городовой Труфанов. Нетвердым голосом он доложил, что, стоя на посту вблизи дома Кларков, видел, как во двор вошло четыреста рабочих и вскоре они все вышли оттуда, вооруженные винтовками и пистолетами.
Защитник заявил, что имеет вопрос, и, не дожидаясь разрешения председателя, спросил:
– Свидетель Труфанов, вы лично бывали во дворе у обвиняемого Кларка?
– Так точно, – гаркнул Труфанов.
– Как велик этот двор?
– Не могу знать, – уже тише отвечал городовой, опасаясь подвоха.
– Ну, как эта комната?
– Вполовину будет.
– Как же в таком пространстве могло поместиться четыреста человек? – уже обращаясь к председателю, поспешно воскликнул Нормандский.
Председатель недовольно взглянул на защитника и предложил ему не вносить путаницу в свидетельские показания, ибо четыреста человек могли войти во двор не сразу, а группами, что, видимо, и имел в виду свидетель.
– Не правда ли?
– Так точно, ваше благородие, – обрадованно ответил Труфанов.
Следующий свидетель, полицейский Семов, сообщил, что слышал, как обвиняемый Григорович, выступая на митинге на площади около вокзала, говорил противозаконные слова, призывал к ниспровержению и к неповиновению, и все кричали: «Не позволим!», то есть, надо понимать, «не позволим действовать законным властям».
– А вы, свидетель, исполняя свои обязанности, не приняли мер для прекращения незаконного, по вашему мнению, митинга? – спросил защитник.
– Мер не принимал, поскольку я был переодетый, то есть в штатском платье, – ответил Семов.
На скамье подсудимых засмеялись.
Муж Глотовой, которого Кларки, несмотря на его частые визиты по соседству, впервые видели в трезвом виде, сказал, что Борис Кларк оружия рабочим не выдавал. Он, Глотов, видел, что рабочие брали оружие сами в амбаре во дворе.
– Прекрасно, – произнес защитник и откинулся на спинку стула с видом удовлетворения.
Затем был зачитан «Протокол осмотра газеты «Забайкальский рабочий» № 3, который должен был являться основным документом обвинения:
«Протокол осмотра газеты № 3 «Забайкальский рабочий». 1906 года февраля 19 дня я, отдельного корпуса жандармов ротмистр Балабанов, в присутствии нижепоименованных понятых произвел осмотр № 3 «Забайкальский рабочий», газеты нелегального содержания, причем на странице 3-й этого номера помещена статья, начинающаяся словами: «В № 2594 «Забайкалья» от 20 декабря меня просят выяснить инцидент с полицейским надзирателем Семовым»… оканчивающаяся словами: «…после этого я сказал свою фамилию и адрес, и мы ушли домой». Под статьей имеется подпись: «Организующий рабочие дружины Григорович». Эта статья описывает указанный инцидент, причем в тексте находятся элементы, указывающие на полную преступность этой организации: Григорович высказывает мысль о незаконности обыска «без хозяина», даже с точки зрения «гибнувшего самодержавия». Также особенно характерна заключительная мысль автора Григоровича: «…чтобы полиция признала открытое существование вооруженных дружин, чтобы попытки обезоружить отдельных рабочих больше не повторялись»… «В случае игнорирования этого заявления рабочие примут свои еще более решительные меры». Из этого заявления видно, что в лице организатора рабочих дружин полиции, законному исполнителю, органу правительства противопоставляется реальная сила – рабочие дружины, организатором которых являлся Григорович. Номер этот заключено приобщить к настоящему дознанию в качестве вещественного доказательства. Ротмистр Балабанов».
За спотыкающимся казенным слогом документа пряталось мелкое торжество Балабанова.
Все время, пока шел допрос свидетелей, Костюшко внимательно смотрел на прокурора, стараясь убедить себя в том, что «молчаливое противодействие» померещилось ему. Но едва Сергеев заговорил, Антон Антонович понял, что не ошибся.
Прокурор смягчил вину подсудимых и делал это, опираясь на данные судебного следствия и обходя безоговорочные положения обвинительного акта.
Так, он отказался от обвинения Бориса Кларка, считая, что показание Глотовой опровергается свидетельством ее мужа. Главное же заключалось в том, что прокурор отказывался от квалификации действий подсудимых по статье 101 части 3, как предлагалось обвинительным актом.
Костюшко стал размышлять о мотивах странного поведения прокурора, и ему показалось, что он разгадал их.
Прокурор был законником, и явное несоответствие того, что происходило, правовым нормам претило ему. Со снисходительным сожалением Костюшко подумал, что подобные прокурору люди имеют превратное понятие о праве, не понимают его сущности.
Чем основательнее подкреплял аргументами свои выводы прокурор, тем беспокойнее вел себя полковник Тишин. Это уже не был бесстрастный судья. Глаза полковника метали молнии, руки нервно теребили бумаги. Вопиюще! Прокурор не поддерживал выводы обвинительного заключения! Прокурор видел повод для снисхождения в том, что деятельность подсудимых, вменяемая им в вину, имела место после манифеста 17 октября 1905 года!
Прокурор Сергеев говорил негромко, уверенно и с видом крайнего упорства. Только капли пота, выступившие на его лбу, показывали, чего это ему стоило.
Сергеев, конечно, понимал, что его дальнейшая карьера решается сейчас, и все же он говорил. Это внушало уважение к нему. Но прокурор не замечал взглядов, обращенных на него. Люди, сидящие на скамье подсудимых, были для него только объектами применения определенных статей закона, и он, прокурор, ратовал за то, чтобы статьи были применены правильно.
Защитник, капитан Нормандский, напротив, с первых же слов, запинаясь и поглядывая на судей, показал всем своим видом, что защита навязана ему. Почуяв эту нетвердость и как бы отыгрываясь за долготерпение при речи прокурора, председатель несколько раз обрывал Нормандского.
Подхватив мысль прокурора, Нормандский развил ее: подсудимым инкриминируется организация митингов, выступлений на них и в печати и тому подобная общественная деятельность. Она, однако, не может быть признана преступной, поскольку относится к периоду после манифеста 17 октября, дозволившего подобные выступления. Что же касается обвинения в принадлежности к партии, стремящейся к ниспровержению существующего в России образа правления, и в вооруженном восстании, то таковые обвинения защитник считает недоказанными. Если же суд и признает это обвинение доказанным, то ему следует квалифицировать преступление подсудимых по статье 102-й Уголовного уложения, а не по 101-й статье.
Решение этого формального вопроса имело огромное, решающее значение для обвиняемых: статья 101, часть 3, фигурирующая в обвинительном акте, предусматривала смертную казнь, а статья 102 – вечную каторгу.
С натугой переходя от довода к доводу, защитник явно торопился закончить речь. Трагикомический инцидент помог ему в этом. Звук взрыва раздался в пустом зале необычайно гулко. Тишин побледнел, но остался в кресле. Члены суда вскочили со своих мест. Придерживая шашки, бросились к скамье подсудимых дежурные офицеры.
В воцарившейся тишине послышался спокойный голос Павла Ивановича Кларка:
– Не стоит беспокойства. Это – лимонад.
Действительно, на подоконнике, позади скамьи подсудимых, шипела, вырываясь из горлышка бутылки, светлая жидкость. Марии Федоровне все-таки удалось передать корзинку с провизией и питьем. Газ лимонада вышиб пробку.
В три часа ночи суд удалился на совещание. Тишин, стараясь сохранить молодцеватый вид, вышел довольно браво. Члены суда еле передвигали ноги после многочасового сидения.
