Текст книги "На суровом склоне"
Автор книги: Ирина Гуро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
Молодость Андрея Харитоновича прошла вдали от большой дороги пролетарского движения. О Ленине он узнал уже как об известном революционере.
Но Бабушкин рассказывал о нем просто как о «нашем пропагандисте», о человеке, который приходил к питерским рабочим, запросто садился за некрашеный стол и делился мыслями со своими слушателями. И перед Богатыренко вырастал другой, близкий образ Ленина.
– За границей я встречал Плеханова, слушал его, – говорил Иван Васильевич. – Так, понимаете, в его присутствии чувствуешь себя ничтожеством, он подавляет тебя своей эрудицией, этаким великолепным равнодушием к мнению собеседника. А у Ленина тоже и эрудиция, и блеск ораторский, и логика несокрушимая: и вместе с тем все время чуткое внимание к тебе. Он не принижает, нет! Напротив, подымает тебя.
Бабушкин сидел, по своему обыкновению аккуратно одетый, подтянутый, поглаживая светло-русую голову. Серо-голубые глаза его задумчиво смотрели в окно, как будто там, в морозном мареве, вставали перед ним пасмурные лондонские дни, проведенные с Лениным.
…На империале омнибуса немного людей в эти сентябрьские дни. По гудрону пробегают черные, блестящие кебы, скачут на холеных лошадях всадники в смешных маленьких шапочках с длинными козырьками. Омнибус бежит мимо роскошных особняков. Его отражение на миг возникает в зеркальных, глубоких до синевы окнах, мерцающих среди вьющихся растений, до самой крыши одевших стены. Мимо нарядных парков с подстриженными кронами деревьев. Мимо убогих лачуг рабочего пригорода. Бледнолицые дети машут ручонками вслед омнибусу. И снова вересковые поля, песчаные холмы. И над ними – серое грязное небо.
Вот и конец самого дешевого, за шесть пенсов, рейса. С холма виден Лондон, окутанный туманом и дымами фабричных труб. Свежо. Владимир Ильич поднимает воротник пальто.
– А у нас в России еще бабье лето, последние теплые дни. Начало сентября, – говорит он.
Владимир Ильич любит эти поездки по окрестностям, любит, затерявшись в толпе, бродить по улицам предместья, заходить в крошечные читальные залы, где у стоек с газетами можно встретить все типы лондонцев.
Бабушкину нравилась свобода, с которой обменивались мнениями посетители низких дымных баров. Его поразила самая удивительная в мире политическая ярмарка Гайд-парка, где ораторы различных направлений зазывали прохожих жестами и возгласами рыночных торговцев. Оглушала и ослепляла крикливая реклама различных обществ, яркие плакаты, шумные возгласы. И вдруг все покрывали исступленные призывы спасать свои души, и под заунывное пение псалмов в аллею вступал отряд «Армии спасения»: женщины в черных платьях и черных соломенных шляпах корзиночками, с лентами, завязанными у подбородка, и мужчины, похожие на гробовщиков среднего достатка.
Вместе с Лениным Бабушкин посещал пригородные театры, где в тесном зальце сидели молодые рабочие со своими подругами, или вдруг они оказывались в маленьком зоологическом саду, и Владимир Ильич заразительно смеялся, наблюдая проделки обезьян.
Владимир Ильич одним объемным словом отмечает контрасты Лондона. «Две нации», – повторяет он, углубляясь в нищенские кварталы Уайт-Чепля.
И оттого, что рядом был Ленин, с его пристальным взглядом, с умной иронией и доброжелательностью к простым людям этой страны, все приобретало для Бабушкина особый смысл и интерес, все навсегда запечатлелось в памяти.
…Поезд шел медленно. За разговорами незаметно прошел зимний день. К вечеру ударил сильный мороз. Ночью остановились у закрытого семафора, не доезжая Мысовой.
Блинчик снова побежал на станцию.
Прошло уже минут двадцать. Он не возвращался. Семафор оставался закрытым, несмотря на гудки паровоза.
Какое-то беспокойство вдруг овладело Богатыренко.
– Пойду посмотрю, в чем там дело, почему не пропускают, – сказал он.
Едва дверь вагона закрылась за ним, мороз обдал его всего колючим дыханием. «Больше сорока будет», – определил Богатыренко.
Впереди плеядой перебегающих с места на место огоньков светилась Мысовая. Видимо, станция принимала поезд, какая-то суета угадывалась в этой игре огней, и вдруг их коротенький поезд у закрытого семафора показался Богатыренко одиноким, беспомощным, затерянным в знойкой мгле.
Андрей Харитонович поднял воротник и быстро зашагал к станции. Все-таки странно, что Блинчик не вернулся: моторный хлопец, враз сбегал бы.
Он прошел уже порядочно и остановился, вглядываясь в тьму, не заметит ли Блинчика, бегущего навстречу. Увидел что-то темное, двигающееся прямо на него. Сначала показалось, что это дрезина, и Богатыренко сошел с пути на тропу.
Теперь уже, далеко слышные в морозном воздухе, донеслись звуки: скрип шагов многих людей по балласту и тихий звон шпор.
Андрей Харитонович что было сил побежал обратно: мгновенно возникшее ощущение неотвратимой беды гнало его. Он бежал по тропке, не думая о том, что черное пальто на снегу делает его заметным.
Слитный шум шагов слышался уже совсем близко. Андрей Харитонович зашел в тень щитов, поставленных вдоль колеи от заносов. По путям двигались беглым шагом солдаты. Сбоку шли два офицера, придерживая шашки.
Укрываясь за щитами, Богатыренко побежал дальше, но здесь линия щитов обрывалась. Он не мог выйти на открытое место, не став мишенью.
Да и было уже поздно. Он видел, как солдаты, рассыпавшись цепью, окружили поезд.
Тогда Андрей Харитонович переложил пистолет в левую руку и, опираясь на правую, пополз к поезду, в ту сторону, где слышны были редкие одиночные выстрелы.
Он не знал еще, что сделает, он только хотел в эту минуту быть вместе со своими.
Паровоз был уже совсем близко от него, Богатыренко выпрямился и, подняв пистолет, рванулся вперед. Кто-то навалился на него сзади. Богатыренко успел выстрелить через плечо, и руки, схватившие его, ослабели.
Андрей Харитонович застыл на месте: из вагона выводили Бабушкина. Солдаты окружили его, и только один миг было видно его лицо. Оно было спокойно и полно достоинства.
Еще на что-то надеясь, не веря в катастрофу, Богатыренко бросился бежать обратно к станции.
Его заметили, кто-то гнался за ним, стреляя на бегу. Он обернулся, припал на колено и выпустил всю обойму в преследователей.
Продолжая бежать, Богатыренко едва не сбил с ног стоявшего на путях офицера. Тот схватился за кобуру. Использовав минутную заминку, Богатыренко нырнул под порожний вагон. Он пересек пути и скатился с другой стороны насыпи, сильно оцарапав лицо о кусты.
Насыпь была высока. Сугроб внизу принял его грузное, обессилевшее тело. Тишина и мрак обступили измученного человека и подсказали, что он спасен. Но сознание этого не заглушило душевной боли. Лицо Бабушкина стояло перед ним в полном достоинства спокойствии.
Андрей Харитонович не чувствовал, что кровь течет по его исцарапанному лицу, что снег, насыпавшийся ему за ворот, тает у него на спине, а мороз сводит пальцы рук и ног. Какое-то оцепенение охватило его, не давало двинуться, путало мысли.
«Кажется, я засыпаю. Да как же это я могу заснуть в такую минуту? Надо действовать. Нет, сначала продумать…» Но продумать не удавалось. «Потом…» – искушающе мелькало в голове, и от этой сладкой мысли сразу отошло все, кроме страстного желания сна. «Замерзаю», – догадался Богатыренко.
Нелепость такого конца ужаснула его. С усилием он открыл глаза: небо над ним было бледно-синим, звезды – блеклыми. И звезды, и месяц – рыхлый, словно размокший, и мутная синева неба указывали Богатыренко, что он пролежал тут много часов.
Он поднялся, пошевелил пальцами онемевших ног – они еще не утеряли подвижности. Нет, он еще не хотел, не мог умереть!
Лазутчик, которому удалось пристать к поезду в Чите, прибежал на станцию и сообщил дежурному жандарму, что имеет «важное государственное сведение насчет бунтовщиков». Жандарм подозрительно оглядел невзрачного «доносителя», но побоялся допустить оплошку и пошел к поезду будить полковника Заботкина.
Ему с глазу на глаз лазутчик сообщил, что у семафора стоит поезд, в котором едут революционеры с оружием для рабочих Иркутска.
Унтеры подняли солдат без шума, шепотно отдавались команды: «…В полной боевой готовности… быстро… Из вагонов прыгать, чтоб не звякнуло, не брякнуло… Строиться на насыпи».
Ильицкий, не попавший в офицерский наряд, вышел из вагона. Он еще не ложился, и Марцинковский, конечно, был тут как тут.
Ильицкий обогнал его, поспешив на шум и стрельбу у семафора.
Вдруг под ноги поручику бросился плотный человек в черном пальто, бегущий от поезда. Ильицкий едва устоял на ногах. Человек с неожиданной для его тяжелого тела ловкостью скользнул под стоящий на пути порожний вагон. Подбежавшие солдаты бросились за ним.
Ильицкий, вскочив на тормозную площадку, видел, как по шпалам заметался плотный человек в черном пальто. Поручик выстрелил, но пар от паровоза застелил все пространство между вагонами. Ильицкий уже ничего не видел, но слышал стрельбу. Когда пар рассеялся, на насыпи оказался убитый казак. Человека в черном так и не разыскали.
На следующий день в салон-вагоне рассказывали подробности: поезд с оружием был отправлен из Читы. Видимо, комитетчики не знали о быстром продвижении барона.
– Молодцы наши, орлы! Взяли бунтовщиков в кольцо и, как белку в клетку, загнали! И заметьте, все втихаря, без шума зацапали! – Барон акцентировал слова «втихаря» и «зацапали»: бравировал «простыми» словечками.
После ужина, когда собрались «винтить», в салон-вагон зашел полковник Заботкин с вопросом о задержанных в читинском поезде: надо решать с ними.
Барон был в хорошем настроении:
– Вот Заботкин наш все заботится, все заботится…
За столом засмеялись, и Меллер закончил неожиданно:
– Все заботится, как бы поскорее домой на печку! Ну, насчет печки – это я, разумеется, фигурально… Имеется в виду двуспальная печка из карельской березы… Под балдахином, а?
Все хохотали: такую хитрую гримасу скроил барон. К тому же известно было, что у Заботкина ни карельской березы, ни балдахина быть не могло. А, обремененный большим семейством, он четырех дочек на выданье не знал, куда ткнуть. Потому все так и покатывались: до балдахина ли тут!
– Как же с арестованными? – пробормотал Заботкин, больше всего желая переменить тему.
Но барон уже поднимался из-за стола. В углу раздвигали ломберный: готовилась игра.
– Вчера двух робберов не доиграли, – проворчал Меллер и уже на ходу бросил: – Ну, расстреляйте их к чертовой матери: сколько можно о них… заботиться! – продолжал разыгрывать барон, снова вызвав смех.
– Всех? – спросил педантичный Заботкин.
– А вы что, хотите для развода кого-то оставить? – Меллер обвел всех смешливым взглядом. – Всех, конечно! Распечатайте! – он кинул колоду Марцинковскому.
Тот поднял руку с картами и как-то глупо, не к месту и со смешной аффектацией стал говорить, что среди захваченных революционеров один – «оч-чень заметный. Сразу видно: закоренелый. Про-фес-си-онал».
– Да ведь решено уже: всех расстрелять. Приступим, господа, – Меллер разобрал карты, пожевал губами.
Казалось, барон начисто забыл про Заботкина с его «заботами». Но вдруг обернулся и тоном, от которого Заботкин мгновенно встал по стойке «смирно», четко выговорил:
– В затылок, в затылок чтоб стреляли. Патроны – не семечки. Денег стоят. И уже добродушно прибавил: – А то я вас знаю: устроите там кордебалет. Придумали тоже: по три патрона на расстрел одного человека. К чему такое роскошество!
Барон углубился в карты, перебирая их своими вялыми пальцами. В углу Заботкин со Скалоном обговаривали, сколько человек отрядить для расстрела.
Хотя они говорили тихо, барон услышал и махнул им рукой:
– Идите, идите отсюда! Технологию уж сами отработайте. Скажи на милость, сколько разговоров из-за шести бунтовщиков! Парламент мне тут развели!
Барон незлобиво ворчал, зорко всматриваясь между тем в свои карты.
– А гимназисточку помните, барон, которую на станции выдрали? – с нагловатой фамильярностью вдруг выпалил Марцинковский. – Повесилась ведь…
– В карты смотрите, Марцинковский! – холодно бросил барон.
Ильицкий вышел из салона и сразу же увидал арестованных, окруженных конвоем. «Да что мне? Зачем мне ЭТО видеть? – подумал он, но не мог уже оторваться от того, что увидел: кучку людей, которые показались ему не арестованными, а СХВАЧЕННЫМИ. – В самом деле, ведь так, без суда и следствия… Наверное, они и сами не могут поверить, что они вроде уже как мертвы… Конечно, не верят».
Ильицкому хотелось так думать, и он не находил на лицах обреченных людей следов страха. Только на лице одного из них – в свете, падающем из окон вагона, оно показалось Ильицкому интеллигентным и даже красивым, – Ильицкий прочел то сосредоточенное и важное выражение, которое он встречал уже у приговоренных к смерти революционеров.
В напряженную тишину просачивались будничные мирные звуки: постукивание молотка о буксы и пыхтение паровоза. Арестованные переминались с ноги на ногу: озябли. Из вагона вышел Заботкин и принял под команду маленький отряд. Ильицкий слышал характерный скрип снега, смешанного с песком, под ногами идущих. Отошли всего шагов двадцать в сторону Байкала. На маленьком пригорке росли две сосны с редкой, осыпавшейся на подветренной стороне хвоей. Дальше идти, вероятно, не решились, потому что здесь кончалось освещенное пространство, – словно полоса отчуждения пролегала здесь, отделяя поезд и все ему принадлежащее: салон-вагон, барона, все их разговоры, трапезы, сны в теплых купе… отделяя от всего этого только малый кусок земли с двумя соснами на пригорке.
Приговоренных поставили в одну шеренгу и приказали повернуться спиной к солдатам, уже взявшим ружья на изготовку. И они, конечно, видели это. Но никто не охнул, не вскрикнул и тогда, когда лязгнули затворы…
Заботкин внезапно осипшим голосом подал команду…
Ильицкий не хотел смотреть дальше. Но, отходя, инстинктивно ждал залпа. Залп не получился. Раздались одиночные выстрелы вразброд. «Да почему же это?» – подумал Ильицкий, как будто это было сейчас важно. Да, для них, для казнимых, было важно: ведь их заставляли умирать не единожды… «Осечка? Это бывает на морозе, густеет смазка…» – Ильицкий тут же отказался от своей догадки – уж конечно оружие чистили… Они истязали приговоренных, чтобы выполнить приказ барона! «Патроны – не семечки», – вспомнил поручик. Теперь он отходил от проклятого места, но спиной ощущал, что ВСЕ ЭТО еще продолжается: казнь длилась…
Поручик почувствовал, что весь похолодел. Это был какой-то странный, внутренний озноб. Чтобы согреться и успокоиться, он быстро зашагал вдоль поезда в обратную сторону. Но страшные одиночные выстрелы все еще слышались. Казалось, им не будет конца. Кто-то спешил за Ильицкий, позванивая шпорами. Сергей обернулся и увидел Мишеля. По лицу Дурново он понял, что тот тоже следил за казнью.
– Пройдемся немного, – с трудом овладевая собой, предложил Ильицкий.
Они молча зашагали дальше. С одной стороны стояли вагоны с погашенными огнями, в которых спали солдаты. С другой – отделенное скатом насыпи и кюветом, тянулось мелколесье.
Маленькая рощица темнела поодаль в распадке. Опередивший Ильицкого на полшага, Дурново остановился. Глаза его, расширенные ужасом, глядели на эту рощицу.
Ильицкий поглядел тоже и едва не вскрикнул: на каждом дереве, смутно белея во мгле, болтался повешенный…
Видение исчезло мгновенно. Сергей почувствовал легкую дурноту и потребность говорить. О чем угодно, только не молчать и не прислушиваться…
– Да это же березки, Мишель. Смотри, как неожиданны здесь эти белые тонкие стволы.
Мишель благодарно улыбнулся.
Они пошли к вагону. Там на пригорке все было кончено. Только две сосны с осыпавшейся на подветренной стороне хвоей высились как флаги.
Под утро Богатыренко постучал в ставень одинокого домика на краю поселка. Молодая женщина открыла ему. Не спросив, кто он и зачем, со страхом отступила в глубь комнаты, бормоча:
– Мужа нет, он в поездке.
Богатыренко объяснил, что отстал от поезда: движение теперь плохое, нельзя ли отдохнуть здесь до вечера. Вечером должен быть поезд на восток.
Видно было, что женщина ему не верит. Однако она медленно развязывала тесемки передника: значит, не собирается выгонять.
Наконец она решилась:
– Вы уж извините. В кладовочке вас помещу. Теперь у нас тут такие дела: забастовщиков ищут, – она как будто осмелела от собственных слов, – хватают людей, уводят. И назад никто не возвращается. Озябли вы. Я дам тулуп.
Андрей Харитонович не стал раздумывать над тем, надежно ли это убежище. Он отказался от чая, одна мысль о еде вызывала у него тошноту. «Спать…» – он накрылся с головой принесенным хозяйкой тулупом.
Но не заснул ни на одну минуту. Странное ощущение не давало ему забыться. Казалось, что сон спутает все его мысли и тот план, который сейчас так хорошо сложился в его голове, утратит свою ясность.
Между тем, представлялось ему, имелась полная возможность спасти Бабушкина: вооруженный налет на арестантский вагон! Два пистолета и запас патронов были при нем. Здесь, в большом железнодорожном поселке, найдутся и люди, и оружие, а внезапность нападения обеспечит успех. Он даже улыбнулся, подумав, что этот план вполне в духе Костюшко.
Надо было дождаться наступления дня, чтобы приступить к делу: узнать, на кого можно рассчитывать в поселке, поговорить с хозяйкой.
Но за перегородкой не было слышно ни звука. Все в доме еще спало, и Богатыренко оставалось только снова и снова продумывать детали своего совсем простого и такого реального плана.
Но вот в доме началось движение. Хлопнула дверь, послышался мужской голос. Человек с досадой что-то рассказывал и вдруг осекся. Богатыренко понял, что жена сделала ему знак. Теперь она, видимо, тихо сообщает мужу о нежданном госте. Сдержанный говор, мужчина покашлял. Многое теперь зависело от него, от хозяина дома. Что он предпримет? Кажется, он даже не дал жене договорить. Решительными, тяжелыми шагами мужчина приближается. И почему-то каждый шаг больно отдается в сердце Богатыренко, как будто топчет надежду на свершение его плана.
Дверь открывается с размаху. Ничего нельзя видеть от света, хлынувшего в каморку.
Андрей Харитонович выходит, жмурясь. Перед ним – молодой человек, несомненно – паровозный машинист. Это видно по одежде, по сундучку, стоящему на лавке, по лицу: он еще не успел умыться. У него худощавое темное лицо. Хмурое выражение, видимо, присуще ему.
Он окидывает гостя быстрым, требовательным взглядом, словно ощупывает его всего черными колючими глазами. В этом человеке нет ни капли приветливости, сочувствия, даже любопытства к ночному гостю. И все же Богатыренко чутьем понимает, что это – свой.
Хозяин не спросил, а произнес утвердительно:
– Это вы ушли с поезда. Вы везли оружие.
Богатыренко машинально оглянулся.
– Да вы не опасайтесь, товарищ! – улыбнулся машинист. Улыбка была слабая и невеселая, но все же скрасила сумрачное лицо. – Я хозяйку свою отослал да велел нас замкнуть снаружи.
Сели за стол. Хозяин ладонью вышиб пробку бутылки. Говорил он отрывисто, спокойно и только все морщился, будто от боли.
Теперь, при свете дня, слушая жестокие слова о судьбе товарищей, Богатыренко сам удивлялся беспочвенности своих надежд.
Поезд карателей все еще стоял на станции. Был убит Кеша Аксенов; Цырен, видимо, спасся. Во всяком случае, его среди арестованных не было.
– Вы их знали? – вырвалось у Богатыренко.
– А как же! Я в Чите работал… Может, слышали: Фоменко Константин…
А Блинчик? Блинчик, который не вернулся со станции… Где Блинов? Богатыренко не спросил, но Фоменко, будто угадав его мысли, сказал:
– С вашего поезда прибежал на станцию парень, мозгляк такой, наши видели его. Он и выдал вас. Ребята говорили, что его обратно в Читу на паровозе повезли. Чтоб, значит, еще кого под петлю подвел.
Богатыренко содрогнулся. Так глубоко, в самое святая святых вползла измена! А мы, мы-то… Недосмотрели, не уберегли. И ничего, ничего нельзя уже сделать. Тоскливое чувство безнадежности охватило Богатыренко.
– И у нас тут тоже… – продолжал машинист и вдруг с размаху поставил стакан, у него задрожала рука. – Организацию разгромили. Мало кому удалось спастись. На ниточке держимся.
– Что же вы думаете делать? – спросил Богатыренко, пытаясь справиться со своим волнением.
– Соберем своих да закопаемся поглубже. Не может быть, чтобы такой конец. После всего, что было. Вы как считаете?
– Не может быть, – твердо ответил Богатыренко.
– А это кто же, которого взяли? Главный, видать. Пропагандист? – спросил Фоменко. – Он не читинский…
– Пропагандист, – подтвердил Андрей Харитонович, повторив уважительную интонацию собеседника.
– Здесь выручить невозможно, – сказал машинист, словно отзываясь на мысли Богатыренко. – Оружие есть, попрятано. Людей нет. И как выручать? Товарищи ваши в арестантском вагоне. Не иначе, повезут их обратно, в Читу. А вам надо уходить отсюда. Пока не выдали. Теперь много таких охотников объявилось: крупные награды обещаны.
Нет, Андрей Харитонович не мог уйти. Он хотел сам побывать на станции.
Фоменко не стал отговаривать:
– Только переоденьтесь. Приметная одежда на вас. Я приду за вами, как смеркнется.
С наступлением темноты Андрей Харитонович, одетый в рваный полушубок и заячий треух, стал ожидать. Прошел час. Никто не приходил за ним. Не в силах сдержать свое нетерпение, Богатыренко вышел за ворота и поднялся на пригорок.
Отсюда хорошо были видны освещенная станция и нарядный, в огнях, поезд генерала Меллер-Закомельского. Сначала шла вереница широких зеркальных окон, бросающих сноп лучей на пути. Потом тусклые окна вагонов третьего класса, где ехали нижние чины, пламя свечей трепетало в фонарях, повешенных над дверью. В хвосте, вероятно арестантские вагоны, слабо освещенные, с наружными постами на площадках и у вагона на платформе.
Сообщения машиниста подтвердились. Поезд готовили к отправке. Кондукторская бригада приняла состав, о чем говорил зажегшийся на последнем вагоне фонарь.
Спокойная привычность этих приготовлений странно противоречила тому, что делалось в поезде.
Андрей Харитонович сам не знал, на что надеется. Но он должен был убедиться своими глазами, что Ивана Васильевича увозят на восток. Там свои, там выручат.
Богатыренко заметил, что возле арестантских вагонов происходит какое-то движение. Он подумал, что это смена караула или снимают наружные посты, готовясь к отправке. Но нет, это было что-то другое. Какая-то спешка, суета… Богатыренко решил пойти на станцию. Он отошел совсем недалеко, когда увидел в темноте бегущего навстречу Фоменко.
– Уходите, вас ищут! – выдохнул он и, отвечая на немой вопрос Богатыренко, проговорил: – Там все кончено. Их расстреляли. У двух сосен, за линией. Уходите, товарищ…
Он смотрел на Богатыренко пристально, словно запоминая, словно раздумывая, придется ли еще встретиться с таким человеком, придется ли обратиться со словом «товарищ».
Почти не хоронясь, Андрей Харитонович стал пробираться в Иркутск. Странное безразличие овладело им. Он двигался механически, иногда мысль о своем долге: рассказать товарищам о гибели Бабушкина – прорывалась через тяжелую, мучительную слабость.
И только раз глубокое его горе вырвалось скупыми, без слез, рыданиями. Он шел по песчаной кромке у самого Байкала. Покрытое ледяной рябью море лежало у его ног, сохранив и в неподвижности своей очертания бегущих волн. Солнце только что село, охватив огнем плавучий архипелаг облаков. В молчании, этого самого тихого на море часа явственно слышалась ни с чем не сравнимая могучая музыка зимнего ледяного Байкала. В ней гремели раскаты грома и залпы орудий, слышались стоны и крики о помощи и нарастающий грозный гул девятого вала. Казалось, было слышно, как могучие воды глубоко подо льдом бушуют, ища выхода в горе и ярости.
Крупной дрожью отзывались на эти звуки мощные лиственницы, но их взволнованный шелест тонул в диком шуме моря.
Человек упал на песок лицом вниз и лежал так, потрясенный, сбитый с ног неизбывной бедою.
В Иркутске привычная осторожность вернулась к Богатыренко. Он не решился идти на известную ему конспиративную квартиру Иркутского комитета, опасаясь провала, и надумал сначала наведаться к адвокату Каневскому, оказывавшему услугу большевикам и предоставлявшему свою квартиру для собраний.
Но Богатыренко пошел не на квартиру Каневского, а в его канцелярию, рассудив, что туда ходит разный народ, а на Андрее Харитоновиче все еще был рваный полушубок и заячий треух.
Письмоводителю Богатыренко назвал фамилию, под которой жил, когда встречался с адвокатом. Его тотчас пригласили к Каневскому. Адвокат, едва поздоровавшись, попенял Андрея Харитоновича на неконспиративный его вид:
– Можно ли в этакой одежде? Ведь сейчас такое время…
Адвокат долго рассказывал об арестах и обысках. Торопливо прибавил:
– Хорошо, что вы не явились ко мне на квартиру. Это просто отлично. Я на подозрении… – Он пожал плечами, как бы говоря: «Что поделаешь, мы все рискуем».
Выговорившись, он наконец спросил, чем может быть полезен.
Богатыренко хотел попросить устроить ему временное укрытие, но раздумал это делать. Он только спросил, не знает ли Каневский судьбы Надежды Семеновны Кочкиной.
Адвокат расцвел:
– Благоденствует! Видел ее на днях на спектакле приезжего театра. Вполне, вполне… Где живет?
Вот этого Каневский не знал. Но уверен, что ее можно найти через известного в Иркутске доктора Березовского, с женой которого Надежда Семеновна почти неразлучна.
Трескотня Каневского, весь его вид, с аккуратно расчесанной рыжеватой бородой, на европейский манер обрамляющей длинное безусое лицо, – все раздражало Богатыренко. Все было в таком вопиющем противоречии с тем, что он только что пережил и чему был свидетелем.
Он вышел, напряженно раздумывая, как связаться с Надеждой Семеновной, видно закрепившейся в Иркутске. Богатыренко решил переночевать на постоялом дворе и завтра начать поиски.
Через полчаса на улице его арестовали.
Прошло много времени, пока он, уже осужденный, на вечную каторгу, смог передать на волю о том, как кончилась жизнь Ивана Васильевича Бабушкина. И еще много времени утекло, пока по нелегальным каналам дошла за границу к Ленину горестная весть о гибели любимого его ученика.
4
Потрясенный до глубины души арестом товарищей, Цырен Намсараев шел в родной улус. Он не думал о том, что его ищут, и не прятаться шел к себе домой. Его гнал инстинкт, который заставляет перелетных птиц возвращаться на старые места. Он стремился в родные края: ему казалось, что там он скорее придет в себя, наберется сил. Ему нужно было много сил для борьбы. Для мести.
С того самого момента, когда ему удалось бежать с паровоза, он не переставал думать о своих товарищах. Он видел, как увели Бабушкина и других. Он понимал, в какой страшной опасности их жизнь, и горевал о них. Он полагал, что Богатыренко тоже арестован. И только одно Цырен Намсараев теперь знал точно: предал всех Блинчик, шустрый, вертлявый, ничтожный Блинчик. Ненависть и презрение переполняли душу Цырена, когда он вспоминал о нем.
А вспоминал Цырен Намсараев беспрестанно. В бессильной ярости кусал губы, и рука его невольно опускалась в карман полушубка, где лежал полученный от командира дружины «смит-вессон».
Цырен Намсараев шел домой не прятаться, а отдышаться. Оружие еще пригодится ему. Он мечтал о нем давно, еще когда был кочегаром, совсем простым малым, как говорят по-бурятски: «Серого увала не перевалил, дальше телячьего выгона не бывал». Машинист Костя Фоменко уважал его и давал ему листовки, а Цырен прятал их на тендере между дровами.
То были хорошие дни, но настоящая жизнь пришла позже, когда рабочие получили оружие и стали хозяевами на железной дороге и в городе.
Цырен не верил, что это время ушло безвозвратно, что рабочие разбиты, а люди, которые ими руководили, в тюрьме.
Он подумал об этом старой бурятской поговоркой: «Парящего в облаках орла не поймаешь рукой, овчиной не закроешь солнце».
А с чего у них с Фоменко завязалась дружба? Да, это началось еще в мастерских… Цырен убирал с пола стружку. Фома Ендаков, грубый, заносчивый мужик, проходя между станками, толкнул его:
– Эй ты, косоглазый! Не крутись под ногами!
– Зачем косоглазый?! Такой же человек, как ты! – огрызнулся Цырен.
Фома рассердился, с силой толкнул Цырена в грудь, но тот удержался на ногах и, сжав кулаки, бросился на обидчика. Фома был выше и сильнее, а Цырен – увертливее. Вдруг Костя Фоменко очутился рядом и наподдал Фоме. Но тот уклонился от драки: рука у Кости была тяжелая.
– Ты что, паря, на людей кидаешься? – угрюмо спросил Ендаков, отворачиваясь от Кости.
– А ты чего человека обижаешь? Ну чего? – Костя еще не остыл, ему хотелось проучить Фому.
– Нашел тоже человека… Он некрещеный даже! – уже миролюбиво бросил Фома, идя на свое место.
– А ты что, в купели ума набрался? – громко спросил Костя.
Кругом засмеялись.
– Ну, обрадовались, зубоскалы! – проворчал Фома и сам уже не рад был, что связался.
А Костя с тех пор стал приглядываться к Цырену. Как он потом говорил, понравилось ему, что Цырен не ругался: ни по-русски, ни по-бурятски. И старшего всегда вперед себя пропускал. И что гордо повел себя с Ендаковым! А ему, Косте, всегда оказывал уважение. В чем тут дело?
Как-то Фоменко спросил об этом Намсараева. Тот ответил:
– У нас говорят: перед гордым держи голову высоко, перед скромным склоняй ее до земли.
Вот как!.. Костя заинтересованно посмотрел на Цырена. У того в запасе было множество всяких присказок и пословиц. В них звучала мудрость его родного стенного народа.
– Вот какие разные народы живут у нас на забайкальской земле! Должны мы о них подумать или нет? – спросил Костя как-то Гонцова. – Вот буряты, к примеру: живут рядом, работаем вместе, ну, а как насчет социализма? Это, значит, врозь?
Гонцов ответил:
– Зачем врозь? Они пойдут вместе с нами к социализму.
– Как же так? – удивился Костя. – Социализм, я понимаю, может быть там, где индустрия, пролетариат… Вот у нас. А какая же у бурят индустрия? Хвосты верблюдам крутить?
– А мы на что, по-твоему? Подопрем, поможем…
– Как же помочь? Интерес-то у бурят какой? Не тот, что наш? – допытывался Костя. Очень ему хотелось доказать Цырену, чтоб не судил обо всех по Фоме Ендакову.
– Интересы у них, у бурятов, разные, – разъяснял Гонцов, – нойоны, знать, родовые начальники – первые помощники самодержавия. Их цель – ясак[3]3
Подать.
[Закрыть] выколачивать, семь шкур с бедняка бурята драть. И между собой они, «белый царь» и богатеи буряты, всегда отлично договорятся. Царское правительство и опирается на эту верхушку, нет-нет да и обласкает верноподданных. Ну, а у бедняка бурята свой интерес: царя долой, а с ним и нойонов. Землю же и пастбища – труженикам!
