Текст книги "На суровом склоне"
Автор книги: Ирина Гуро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)
Какая-то сила толкнула Сорокина, преодолев обычную стесненность, высказать заветную его мысль.
Теперь уже Антон Антонович внимательно слушал сурового человека в потрепанной солдатской шинели. Он вздрогнул, когда солдат упомянул Несвижский полк. Еще не узнавая, он искал в этом много страдавшем немолодом запасном знакомые черты.
И вдруг тот назвал фамилию Костюшко. Он рассказывал, как много лет назад поручик Костюшко открыл ему глаза на жизнь.
И перед Антоном Антоновичем встало давнее, затерявшееся в хаосе событий: молодой рекрут, попавший в плохую историю, ночной разговор…
«Да он ли?» – спрашивал себя Костюшко, слушая, как медленно и трудно складывает этот человек простые и крепкие слова, словно кладет кирпич к кирпичу, возводя нерушимую стену доводов.
– С великой радостью слушали мы наших товарищей рабочих, – говорил солдат. – Нечего нам ждать от начальства. Рабочие сами себя освободили. И мы, на них глядя, так же должны действовать. Начиная с генерала Линевича и кончая вон им, – Глеб дернул головой в сторону застывшего, как изваяние, вахмистра, – все в одну душу нам твердили: рабочие забастовали, через них вы домой к себе не попадете. Это, братцы, навет! Рабочие комитеты пустили воинские поезда. Если мы хотим увидеть дом родной, жену обнять, детишек приласкать, давайте сами свою судьбу устраивать!
«Да он же, он!» – с радостью думал Костюшко.
В офицерском собрании корнет Назаров познакомился с поручиком Валерьяном Казимировичем Пиотровским. Маленького роста, с невзрачным, инфантильным лицом, Пиотровский привлекал решительностью своих суждений.
В среде офицеров, обычно собиравшихся вокруг него, горячо и высокопарно он говорил о необходимости немедленно взять в свои руки солдатское движение.
– Не они нас, а мы, офицеры, введем наших солдат в блистающий чертог будущего общества. Это наш нравственный долг. Горе нам, если мы не выполним этой святой нашей миссии. Души вверенных нам наших младших братьев могут попасть в руки людей, не понимающих хода истории или дерзко пытающихся изменить его. Господа! Мы переживаем критические минуты, нам нужно объединение и взаимопонимание для выработки общей линии поведения в отношениях с нижними чинами. Только мы, склонивши голову перед грядущей революцией… Прямые преемники славной когорты декабристов…
Речь Пиотровского становилась сумбурной, бессвязной. Он выделял отдельные слова, произвольными ударениями ломая привычный строй фразы. Это делало выступления его необычными и впечатляющими. Валерьян Казимирович дорожил своим успехом.
У Пиотровского образовался свой кружок офицеров, которых увлекал революционный пыл поручика.
Но с удивлением Назаров встречал в окружении Пиотровского и офицеров, имевших плохую славу самодуров, издевавшихся над солдатами, доносчиков и пьяниц. Ближайшим сподвижником Пиотровского оказался вороватый интендант Гаевский, какие-то клубные завсегдатаи, любители азартной игры в карты.
И все же романтическая дымка обволакивала Пиотровского, почему-то думалось, что он себя еще покажет.
Пиотровский время от времени вызывал людей к себе на квартиру, то поодиночке, то маленькими группами. Почти всегда эти встречи происходили ночью, обставлялись таинственно.
Но именно эта таинственность, выспренность речей поручика, постоянное, назойливое напоминание о декабристах привлекали к нему.
Валерьян Казимирович отличал Назарова: присутствие офицера, проведшего всю войну на позициях, имеющего авторитет у солдат, придавало вес кружку Пиотровского.
Назарова пригласили на учредительное собрание в гостиницу «Метрополь». Был организован «Союз военнослужащих в городе Чите».
Звенящим голосом Пиотровский провозгласил девиз Союза: «Армия – народ, 14 декабря 1825 года». «Ур-ра!» – раскатилось по залу как на параде, лакеи вынули из серебряных ведерок бутылки с шампанским. Аплодисменты слились с хлопаньем пробок. Назарову увиделось во всем этом что-то фальшивое, искусственно взвинченное.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Освобожденный по амнистии из Акатуйской тюрьмы, Виктор Константинович приехал в Читу.
Здесь было как на биваке. В мастерских стояли в козлах винтовки. Дружинники с револьверами за поясами, кто с берданкой, кто с охотничьим ружьем за плечами, охраняли вокзал. В сборном цехе железнодорожных мастерских шел митинг. Среди рабочих курток из чертовой кожи, полушубков и ватных пиджаков выделялись серые солдатские шинели. Солдат было много, несколько сот, – это сразу же отметил Курнатовский.
Выступал старый ссыльный Столяров, призывал рабочих не ждать указаний свыше, а по собственному почину вводить восьмичасовой рабочий день. Столяров – пожилой человек, с лысиной во всю голову, по виду мастеровой, говорил без ораторских затей, но с напором. Часто повторял: «Вот так-то». Слова были просты и полновесны, словно крупные дождевые капли, падающие на землю.
Курнатовский разыскал в мастерских товарища по якутской ссылке Иннокентия Аксенова. Аксенов должен был свести его с Костюшко, но Антон Антонович третьи сутки не возвращался из казарм. Вчера более тысячи человек нижних чинов Третьего сибирского полка вынесли резолюцию о присоединении к забастовщикам, выбрали солдатских уполномоченных.
Кеша указал Курнатовскому дорогу к дому Кривоносенко на Сунгарийской, где жили Григоровичи.
Подымая разбитыми валенками пыль на песчаной дороге, то и дело перебираясь с немощеной мостовой на тротуар и обратно, Виктор Константинович не переставал дивиться городу, в котором раньше не был, а видел его только из окна арестантского вагона.
Чита поразила Курнатовского сразу. И сразу он полюбил ее. «Хорошо, хорошо», – говорил он сам себе, оглядывая почти деревенские улицы с тощими забайкальскими акациями в палисадниках, закиданных снегом. Вспомнились приморские города, где ему приходилось бывать: там все улицы стекались к морю, словно ручьи. Тут все улицы упирались в сопки. Сопки вздымались над городом, но не подавляли его, а как бы охраняли.
И тотчас он стал прикидывать возможность военной обороны вот при этих данных, прикидывать диспозицию боевых сил революции, и уличный бой возникал перед его глазами. И, посмеиваясь над собой, он озирался, ловя мирные звуки улицы, лай собак за заборами, перебранку женщин у колодца. Вдруг поплыли с колокольни звуки благовеста.
«Это еще будет – полное отделение церкви от государства! – подумал он, и удивительно просторное чувство охватило его: – Сколько еще всего будет! Сколько еще надо будет сделать! Гора! Монблан удивительных деяний, которые возможны только в этом мире, мире революции».
Он вспомнил, как воспринял первую встречу свою с Тифлисом. Тогда тоже он испытал какое-то особое удивление, какое-то недоверие даже к тому, что увидел: таким необычным предстал ему этот город. Все было особое, как бы вздыбленное. Город словно конь, остановленный на бегу. Скалы устремлены ввысь, а к Куре спускались высокие скалистые берега, они словно бы падали в ее воды – мутные и такие быстрые, что кружилась голова. Постепенно глаз различал в этих крутых склонах жилища, как бы выходящие из скалы. Галереи домов отважно нависали над рекою на большой высоте. Они так сильно выдавались вперед, оставляя в тени деревьев дома, которые они окружали, что казалось: эти незастекленные и словно бы хрупкие балконы витают в воздухе.
Город – путаница узких улиц, разноголосица базаров, глухие, молчаливые ночи…
И все же те впечатления, первые впечатления от Тифлиса, не были столь яркими, как от этих картин Читы. Природы, столь скупой, в которой, однако, он находил свою прелесть, свою необъяснимую притягательную силу… «Да почему же? – спрашивал он себя. – Почему же я словно вернулся в родные места? А впрочем, так понятно: я ведь шел сюда, стремился сюда, словно на крыльях летел… Чита сейчас – центр событий. Город сбывшихся мечтаний. Мечтаний? Это слово имеет оттенок невесомости, беспредметности… А тут ведь все и весомо, и предметно: Чита – город революции».
Виктор Константинович месил своими неновыми валенками читинский песок, смешанный со снегом, и поймал себя на том, что улыбается, – да чему же? Конечно, предстоящей встрече с Антоном и Таней. Он вспомнил необыкновенную «каторжную свадьбу», он, кажется, даже был на ней посаженым отцом. И шафера – тоже были на самом высоком уровне – цвет каторги! Удивительная свадьба в тюремной часовне. Она была необходима, так как невенчанных Антона и Таню могли отправить по этапу в разные концы матушки-Сибири.
Таня была прелестна в своей молодости, в мальчишеском небрежении своими женскими чарами. И серьезность Антона не могла погасить ее отчаянного озорства.
И все были тогда веселы, как будто праздновали настоящую свадьбу на воле. А здесь была каторжная тюрьма, и еще было неизвестно, куда угодят молодые вместо «свадебного путешествия». Веселы же были потому, что в воздухе витало предчувствие близких перемен.
И даже доктор Френкель, мрачный остряк, взывал: «Что это за свадьба? Где фата? Где флердоранж?»
Когда из главного тюремного корпуса они подошли к часовне, то около нее увидели две водовозные бочки, и один из одров, запряженных в них, меланхолически жевал обледеневшую веточку желтой акации.
Антон без улыбки проронил: «Смотрите: сбирались у церкви кареты, там пышная свадьба была». И кто-то подхватил гулким басом: «Все были нарядно одеты, на лицах всех радость была…»
Все покатились со смеху, и надзиратель, тот, которого звали Навуходоносором, прошипел: «Господа, господа, прошу тишины».
В часовне пахло ладаном и затхлостью. Было что-то умилительное в стараниях маленького попика, который проникновенно убеждал Таню и Антона любить друг друга. Антон был серьезен, но Таня с трудом удерживала смех.
Курнатовский развеселился этому воспоминанию, но оно не мешало ему оглядывать окружающее. Он остановился на углу Уссурийской и Камчатской улиц, увидел, что здесь помещается Забайкальское жандармское управление. Потом он оказался в конце Ангарской и увидел вывеску школы для девочек при монастыре. Подул ветер, поднял песчаные вихри, смешанные с колким снегом, и он подумал, что эти порывы ветра характерны для читинской котловины. И наверное, ветры дуют с Байкала. Ему представилась ширь священного моря, ему показалось даже, что он слышит странные, неповторимые звуки, которые издают волны Байкала, схваченные морозом. Это были как бы всхлипывания, перемежающиеся с рыданиями. Человеческие голоса звучала, перебиваемые завываниями ветра.
«Да я же благодарен судьбе за то, что увидел этот необычайный край, эту силу природы, эту могучесть, и это все наше русское, от века данное, все то, чему вечно жить, за что мы бьемся так тяжело и трудно… И все же радостно. Потому что – не прозябание наш удел, а борьба. И если конец – то не напрасны жертвы…»
Он сам удивился некоторой возвышенности своих мыслей и тут же подумал: да как же не быть возвышенными этим мыслям, высокий дух осенял их в этом городе, в эти удивительные дни.
И опять он заулыбался тому, что сейчас встретит Костюшек, увидит Антона, его мужественное, немного суровое лицо, а впрочем… Судьба их всех так кардинально изменилась; может быть, и Таня стала взрослой.
Он шел сначала по Ангарской улице, потом по Сунгарийской, между неровными рядами бревенчатых домов, не украшенных ни резьбой великорусской деревни, ни пуховыми подушками снега – снегу было много, но только в оградах, – бешеный ветер не давал ему задержаться на покатых плоскостях крыш. Уже смеркалось, и за окнами вспыхивали скудные огни свечей или керосиновой лампы; из домов, простоволосые, выбегали девушки, захлопывали ставни с вырезанным в них сердечком. И теплящиеся таким светом сердечки на фоне темных домов вызывали мысль об уютном человеческом жилье, о жизни, которой никогда не знал человек, бредущий по песку, смешанному с тихим, колким снегом.
Дом Кривоносенко ничем не выделялся среди других: три окна выходили на улицу, в одном брезжил слабый свет.
Курнатовский постучал сильно, как стучат плохо слышащие люди. Дверь открыла старуха в белом переднике, повязанная белым платочком. Из комнаты доносился крик ребенка. Виктор Константинович спросил, здесь ли живет Григорович.
– Его нет дома, – ответила старуха, подозрительно оглядывая гостя.
– А Стефания?.. – Курнатовский замялся: он не знал Татьяниного отчества.
Старуха подумала.
– Пройдите, – она открыла дверь в комнату, в ней никого не было.
Конечно, Курнатовский не ожидал, что читинская квартира Костюшко будет походить на юрту в якутском наслеге или даже ссыльную избу в поселке. Да, очень скромно, даже бедно выглядела обстановка этой небольшой, с низким потолком и бревенчатыми нештукатуренными стенами комнаты. И все же было здесь что-то домовитое, уютное, что-то, заставившее Курнатовского подумать: «Да ведь это первая семейная квартира в их жизни!»
Курнатовский посмотрел на дверь, ожидая, что сейчас войдет Таня, именно та Таня, которую он помнил, долговязая, худющая, с серыми дерзкими глазами, всюду ходившая с Антоном, но как-то непохожая на жену, а скорее на мальчишку, влюбленного в своего старшего товарища.
Но в это время взгляд его упал на фотографию, стоявшую на полке без рамки, небрежно, будто только что поставленную на некрашеную доску с книгами. На фотографии, заштрихованной с провинциальным шиком, были изображены Антон и Таня. Эта высокая, красивая женщина была, несомненно, Таней, но какой новой, какой чудесно преображенной явилась она Виктору Константиновичу сейчас! Даже на фотографии видно было, как гибок и тонок ее стан, как свободно и широко развернуты плечи, как смел и горяч взгляд.
Курнатовский потянулся закурить, но папирос не было. Он поискал на столе: ни папирос, ни гильз, ни табаку. Обычно Таня набивала Антону гильзы. Отсутствовала даже пепельница. Антон бросил курить?
Виктор Константинович вернулся к фотографии и тут же понял, и почему Антон бросил курить, и суть волшебной перемены в Тане.
На коленях Антон держал младенца, держал неумело, но с величайшим бережением, и незнакомое выражение смягчало суровые черты Костюшко. Но Таня, Таня… В ней кипели, бушевали, переливались через край чувства: гордость, любовь, нежность. Она была похожа на птицу, которая сегодня только научилась летать и упивается своей силой, взмывает ввысь, купается в синеве неба, скользит на крыле, радуясь, но еще не совсем доверяя мощи своих крыльев.
И тут вошла, нет – вбежала! Нет – влетела Таня. Она была не такой, как когда-то, и не такой, как на фотографии. Смешались в ней детская угловатость и женственная мягкость; размашистость упрямого подростка и уверенная повадка человека, познавшего большой и трудный опыт жизни.
– О боже мой, Таня, вы, кажется, понемногу становитесь взрослой! А я уже начал терять надежду на то, что это когда-нибудь случится! – сказал Курнатовский, беря обе Танины руки в свои.
– Что вы, Виктор Константинович! – радостно воскликнула Таня. – Я мать, вот мой сын!
Она открыла дверь, ведущую в маленькую и узкую комнатку, называемую в Сибири «боковушкой».
Белая бельевая корзина была подвешена к крюку в потолке. Курнатовский наклонился над ней. Как будто теплым утренним ветерком опахнуло его.
У Тани защемило сердце, вдруг вспомнилось: Виктор Константинович всю жизнь был одинок. Был и, вероятно, будет.
Он сказал тихо:
– Здравствуй, гражданин свободной России, маленький Костюшко!
Таня не могла оставаться на месте: то искала в ящике стола папиросы, то бросалась раздувать самовар, то, присев на край стула, начинала рассказывать, перебивая сама себя:
– Помните, Виктор Константинович, когда вас уводили на этап из Александровской пересылки, вы кричали нам: «До свидания на баррикадах!»?
– Ну как же не помнить? Вы хотите сказать: похоже, что наше время пришло?
– Похоже, очень похоже! Ох, кто мог подумать!
– Так мы же всегда и думали, Таня, об этом только и думали.
Пока подоспел самовар, пришел Гонцов, голодный, усталый, с синевой под глазами от бессонных ночей, и счастливый.
– Стефания Федоровна, где Григорович? Получено сообщение, что правительство объявило Всероссийский почтово-телеграфный союз незаконным. Дескать, манифест не распространяется на государственных служащих. Сейчас собрание было. Постановили: объявить забастовку протеста. – Он окинул взглядом незнакомого человека в черной косоворотке, пиджаке из простого сукна и старых валенках.
– Это Виктор Константинович Курнатовский. Знакомьтесь, Алексей Иванович. – Таня посмотрела на Гонцова, насмешливо подняла бровь, угадав его смущение, и ушла на кухню.
Алексей в первую минуту и не нашел, что сказать: Курнатовский. Образованный марксист. Теоретик. Друг Ленина.
«Что-то мы, наверное, делаем не так», – опасливо подумал он, страстно желая, чтобы все было именно «так», чтобы они, читинские руководители, оказались на верном пути.
Но Курнатовский сам повел разговор, повел легко, словно потянул кончик нитки и пошел разматываться толстый клубок беседы, в разгаре которой громкий голос в сенцах возвестил о возвращении хозяина.
– Товарищи! На солдатском собрании избран Совет солдатских и казачьих депутатов! – закричал Костюшко с порога, порывисто сбрасывая с себя полушубок и шапку.
Он посмотрел на Курнатовского. Ну что за сентиментальности!.. Но Антон Антонович ничего не мог с собой сделать: дыхание у него перехватило от волнения и радости. Они обнялись, и короткое молчаливое объятие заключило в себе несказанные слова: «Вот уже близки цель и главный итог твоей жизни, дорогой мой старший друг Виктор Константинович!» – «Настал день, ради которого в борьбе и испытаниях прошла твоя юность, дорогой мой Антон Антонович!»
– Да рассказывайте же, рассказывайте, что вы делали все эти месяцы, Антон Антонович!
– «Ты хочешь знать, что делал я на воле? Жил!..»
– Вы знаете, что Ленин уже в Петербурге? – спросил Костюшко.
Нет, Виктор Константинович не мог знать о недавних событиях. И это известие добавило какую-то новую и очень существенную черту в общую картину подъема, обновления, радостных перемен.
Здесь, в Чите, знали не только то, что Ленин восьмого ноября приехал из-за границы, что он выступает на собраниях, пишет статьи и, как сказал Костюшко, «учит делать революцию», но передавали даже слова Ленина: «Хорошая у нас в России революция, ей-богу!»
Курнатовский сразу поверил, что Ленин именно так сказал: в этой фразе звучала ленинская, характерная интонация. Виктору Константиновичу даже казалось, что ему слышится милая картавость Владимира Ильича, и словно виделась его усмешка, азартная, чуть лукавая и очень-очень счастливая.
– Вы, Виктор Константинович, нам как воздух нужны, – горячо говорил Костюшко. – Мы тонем в практической деятельности. Нас несет по волнам, как щепку в половодье. Думаем только о том, что делать завтра. Не далее. Но надо же и обобщать опыт, открывать массам перспективу. И подсказать формы организации…
– А они верят вам, массы? – спросил Курнатовский.
Теперь заговорил Гонцов: уж он-то лучше других знал, как сильно влияние Читинского комитета. Это вам не Иркутск. Тамошние интеллигенты нет-нет да и замутят воду, подбросив мусору сомнений. И то сказать, не на пустом месте мы здесь начали.
Гонцов оседлал своего конька: он любил экскурсы в прошлое, в те времена, когда он, молодой деповский токарь, был одним из первых создателей Читинской организации РСДРП…
– Потому-то нам и верят, что мы делами свою линию утверждали, – заключил Гонцов.
– Чего же вам еще надо? Зачем какие-то еще формы изобретать и навязывать народу? – сказал Курнатовский.
Костюшко не был согласен:
– Нужен объединяющий все революционные силы орган. Скажем, конвент – «Конвент Читинской республики!» Как звучит, а?
Гонцов отмахнулся от «конвента» и сказал:
– Жизнь уже выдвинула организации, которые должны стать органами власти: Смешанные комитеты на железной дороге, а теперь вот – Советы солдатских и казачьих депутатов.
Курнатовский с интересом стал расспрашивать. Вдруг мелькнула у него мысль, что здесь заложено решающее начало, что так по-настоящему полно, действенно развяжется инициатива рабочих. История Смешанных комитетов, включающих в себя представителей всех служб дороги, была примечательна именно тем, что самый ход событий, развитие революции выдвинули такую организацию. И она уже решала все политические, организационные и хозяйственные вопросы.
Курнатовский ухватился именно за эти особенности комитетов:
– Вы сами, Антон Антонович, опровергаете необходимость каких-то общих, универсальных организаций, которые должно преподать массам. Ведь это же блестящий пример диалектического развития революции, ваши Смешанные комитеты. Смотрите: что было основной задачей на железной дороге, пока шла война с японцами? Остановка движения. Стачечные комитеты, энергично действовавшие в ту пору на дороге, отлично справились с этой задачей. Но после заключения мира с Японией задача стала уже другая: при необходимости эвакуации войск из Маньчжурии, при революционном брожении в этих войсках остановка движения была бы губительна. Теперь в интересах революции – скорейшая отправка революционно настроенных солдат, людей, имеющих в руках оружие и умеющих его применять, по домам. Пусть они там помогут пролетариату добывать власть. Следовательно, на этом этапе стачечные комитеты себя изжили, превратились в собственную противоположность, в тормоз в развитии революции. И новая задача: организация бесперебойного движения и отправка войск, осуществляемая Смешанными комитетами. Мне кажется, что именно они наиболее подготовлены к принятию в свои руки всей власти.
– Виктор Константинович, Читинский комитет и подсказал идею насчет Смешанных комитетов, – осторожно заметил Гонцов.
– Ну, честь ему и слава. А насчет «Читинской республики» мне представляется, что Чита – ручеек, текущий в море российской революции, а раз так, то почему, же «Читинская республика»? Нет, уж лучше так: Российская республика, а Чита – центр революционного Забайкалья, ее опорный пункт. Что, вам не нравится, Антон Антонович? – спросил Виктор Константинович. – «Конвент» – это, конечно, звучит внушительнее.
Антон Антонович разгорячился, вскочил со стула:
– Я не настаиваю на «Конвенте». Но почему я произнес именно это слово? Оно обязывает. А я сегодня, когда солдаты выбирали меня в Совет, когда кричали: «Григоровича!» – я физически почувствовал, что время само подталкивает нас. Солдаты выбрали Совет. Это значит, что они отказались повиноваться своим прямым начальникам. Генералы наши читинские больше им не командиры, а судьбу свою солдаты вверили нам, ими выбранным. Все складывается хорошо, но не в тех формах, не в той, что ли, последовательности, как мы себе представляли.
Курнатовский с легкой насмешкой спросил:
– Короче говоря: где же баррикады? Так?
Антон Антонович упрямо мотнул головой:
– Да, хотя бы. Или вернее: когда баррикады?
Виктор Константинович зашагал по комнате, на ходу бросая:
– Откуда вы знаете, что в конкретных читинских условиях пролетариат может взять власть, только борясь на баррикадах?
Гонцов и Таня смотрели на Курнатовского во все глаза. Антон Антонович недоуменно проговорил:
– Но у Маркса…
Курнатовский перебил почти грубо:
– Марксизм не догма. Маркс дает не панацею, а объяснение, ключ к раскрытию существа явлений. Да вот же перед вами живая история: фактически в Чите власть перешла к рабочим и солдатам без баррикад. Без стрельбы. Без звуковых и световых эффектов. Восстание имело место? Да. Солдаты и рабочие отказались повиноваться властям. Так?
Курнатовский спрашивал Гонцова, остановившись перед ним и смотря ему в глаза, словно ожидая возражений, чтобы обрушиться на него градом доводов.
Гонцов кашлянул и твердо ответил:
– И Маркс учил, и Ленин пишет, – он запнулся, – и я так понимаю: оружие решает.
– Вот-вот! – обрадовался Курнатовский. – Я же не вегетарианство проповедую! И не меньшевистскую говорильню утверждаю! В Чите, в ее своеобразных, исторически сложившихся условиях, революция побеждает в другой форме, чем в Москве. И огромную роль, прямо-таки решающую роль, играет наличие вооруженной и обученной рабочей дружины. Не будь ее, Румшевич и Холщевников задавили бы революцию в зародыше.
Курнатовский своими светлыми зоркими глазами оглядел всех.
– Листовки Читинского комитета я читал. Есть среди них очень сильные, за душу берущие. Но, товарищи, нужна газета. Партийная честная газета, обобщающая опыт, разъясняющая события. И знаете, как я начал бы передовую статью в первом номере этой газеты, если бы мне довелось ее написать? Я начал бы ее так: «О, если бы Маркс был жив, чтобы видеть все это собственными глазами!» Так воскликнул на склоне лет старик Энгельс, окидывая взглядом могучее рабочее движение». Я бы написал: «И всякий раз, когда думаешь о рабочем движении в России, хочется сказать: о, если бы были живы бессмертные вожди пролетариата Маркс и Энгельс, чтобы собственными глазами видеть, как сбываются их предсказания!»
2
Из Иркутска приехал Вадим Кронин, свои статьи он подписывал – Матвей Кремень – и сказал, что все неправильно. Неправильно, что в редакции с утра и до поздней ночи, а то и ночью толкутся люди. Одни приходят, другие уходят. Деповские рабочие являются прямо с работы, чего-то требуют, на кого-то жалуются. Все это очень громко. И что здесь делают вооруженные люди? Редакция не штаб. Это неудобно! Неправильно, что сотрудники редакции пропадают целыми днями то в мастерских, то еще где-то, статьи пишут, положив блокнот себе на колено, а все столы в редакции заняты посторонними…
Кронин обвел глазами большую комнату с низким потолком, под которым плавали облака табачного дыма. В углу, склонившись над бумагами, несколько человек что-то бурно обсуждали. Чей-то голос, заглушая остальные, диктовал:
– Доверенному товарищества печатного дела «Бергут и сыновья». Настаиваем на полном удовлетворении наших требований. Впредь до выполнения их забастовку будем продолжать…
Другой голос с легкой хрипотцой вставил:
– Повторить надо насчет наборщиков. По шрифтам расценки указывать. Старая лисица нарочно путает карты! А у наборщика в кармане свист!
– И вообще весь наш роскошный особняк, – Кронин, иронизируя, имел в виду приземистый бревенчатый дом Шериха, в котором помещалась редакция «Забайкальского рабочего», – похож на потревоженный улей. Только без строгой организации, свойственной пчелиному обществу! – добавил он и улыбнулся своей остро́те. – Так нельзя работать, уважаемый. Не полагается так в редакции газеты. У нас сейчас 1905-й, а не 1895 год. Культура газетной работы…
– Откуда мы знаем, как полагается? Такая газета еще нигде не издавалась, – наконец разжал губы Курнатовский.
До сих пор он сосредоточенно молчал, подняв на гостя свои голубые усталые глаза под немного выдвинутыми надбровьями и, по своему обыкновению, приложив ладонь к уху: уже несколько дней Виктор Константинович совсем плохо слышал.
Кронин заговорил длинно и нудно, Курнатовский отвел глаза и отнял руку от уха. Кеша Аксенов закусил губу, чтобы не расхохотаться: Виктор Константинович «выключился» из разговора, он уже не слышит Кронина. Мысли редактора были далеко, но Кронин продолжал, плавно жестикулируя и, видимо, принимая молчание Курнатовского за поощрение. Это было забавно.
– К ногтю толстосума этого! Стребовать с него за все простои! – настаивал хрипловатый голос в углу.
– Как же так? «Совет солдатских и казачьих депутатов РСДРП» – напечатано в вашей газете. Это же нонсенс. Политическая безграмотность. Совет депутатов – выборный орган, а РСДРП, то есть партия, совсем другое…
Хвостик речи Кронина достиг ушей редактора. Он схватил этот хвостик, как будто схватил мышь, чтобы тотчас и с отвращением отбросить.
Кеша увидел, как Курнатовский встал, выпрямился, высокий, худой и, на взгляд Кронина, вероятно, не похожий на «правильного» редактора в своем простом, из грубого сукна, пиджаке, надетом на черную косоворотку. Кеша с нежностью вспомнил, что в этом самом пиджаке и в подшитых валенках Виктор Константинович появился в доме Шериха впервые, освободившись с акатуйской каторги.
Сейчас Курнатовский был рассержен, и голос его прозвучал грубо:
– Вы ровно ничего не поняли, господин Кронин! Тысяча солдат и казаков собрались в железнодорожных мастерских и выбрали Совет солдатских и казачьих депутатов. А слово «РСДРП» они добавили к этому названию своего выборного органа, желая показать, что они будут бороться под нашими знаменами, под знаменами РСДРП. Тысяча человек оказала этим простым актом великое доверие нам, нашей партии. И надо быть канцелярской крысой, чтобы в таком случае, при таких обстоятельствах придираться к слову!
Кронин вскочил, ошарашенный неожиданной атакой и готовый ринуться в словесный бой. Черная как смоль, остроконечная бородка его воинственно выдвинулась вперед. Но в это время дверь распахнулась, и на пороге показалась молодая статная женщина.
– Ух, метет! – сказала она таким звучным голосом, что он наполнил всю комнату.
Сразу стало видно, что и впрямь на улице метет: платок на голове пришедшей весь был залеплен снегом. Она сдернула его и, обернувшись назад, в сени, стряхнула. Затем повязала платок снова и тогда уже, чинно поклонившись, спросила:
– Кто здесь главный?
И, полагая, что «главный» – Кронин, внимательно оглядела его, явственно прикидывая, чего он стоит.
Кронин иронически приподнял плечи и указал на Курнатовского:
– Вот к нему обращайтесь!
– Я редактор газеты, – сказал Курнатовский. – Да вы присядьте!
Он поискал глазами свободный стул, но такового не оказалось. Кронин с преувеличенной любезностью подвинул незнакомке свой, но Кеша опередил его и, смахнув со стоящего подле табурета кипу газет, подал его. Посетительница села и с детским любопытством осмотрелась. В простенке висел портрет Маркса в крахмальной манишке и с лорнетом, выглядывающим из-за борта сюртука.
– Это кто же будет – дедушка-то?
Виктор Константинович кашлянул и сказал, что это Карл Маркс, великий ученый, учитель рабочих.
– Вот-вот! – обрадовалась женщина. – Я как раз насчет этого самого дела, насчет ученья тоись. Бабы у нас на монопольке грамоте не разумеют. Фамилие и то не выведешь. Крест ставишь в листе, тьфу! Словно сама себя хоронишь! А Епишка-конторщик какую хошь цифирю проставит. Глядишь, ан в получку не то что тебе причитается, а еще с тебя штраф выжимают. У нас ведь как… – Она доверительно пододвинулась поближе вместе с табуретом и снизила голос почти до шепота: – У других рабочих хозяин – вон он, тут же, на глазах. Ходит, цепочкой от часов на пузе играет. А у нас где хозяин? – женщина выжидательно замолчала.
– Царь ваш хозяин. Чья монополька, тот и хозяин, – усмехнувшись, сказал Курнатовский. – От него и беды ваши.
