Текст книги "На суровом склоне"
Автор книги: Ирина Гуро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)
Таким образом как-то само собой оказалось, что все выстроились по чину. Великий князь Николай Николаевич возвышался внушительной своей фигурой на правом фланге павловцев. Меллер-Закомельский возглавил шеренгу кексгольмцев. Его независимая и свободная манера держаться восхитила Ильицкого.
Ослепленный блеском белого атласа, драгоценностей, золота мундиров, люстр, Сергей силился сохранить в памяти все детали сегодняшнего дня. Но когда в дверях появился государь, оцепенение охватило его.
Ильицкий впервые видел царя так близко. Острое, щекочущее нервы ощущение, что перед ним самодержец, всемогущий монарх, держащий «в руце своя» жизнь и смерть, благополучие и гибель, призванный властвовать до своего последнего дня и передать эту власть сыну, пронизало все существо Сергея.
Между тем перед ним стоял непримечательный человек в подчеркнуто скромном сюртуке лейб-гвардейского Павловского полка, с слегка растерянным взглядом небольших, чуть выпуклых глаз.
Сергей хотел преодолеть навязчивую, обволакивающую притягательность этого взгляда и вдруг почувствовал, что все окружающие, и те, кто, подобно ему, были здесь первый раз, и те, кто видели царя, может быть, ежедневно, отбросив все, что занимало их до сих пор, обратились всем корпусом, лицом и, несомненно, мыслями к вошедшему, поглощенные только лицезрением его и счастливые этим лицезрением, этой своей причастностью…
«Вот это и есть самодержавие, – смутно подумал Сергей, – важен принцип, а не смертный человек с его личными качествами. Неважно, что он такой… Все равно он велик своим могуществом».
Это были путаные, неясные мысли, и Сергей сам удивился, что всегда казавшееся ему немного смешным слово «миропомазанник» вдруг, потеряв свой буквальный смысл, одно могло обозначить характер этой власти над людьми.
Он испытал нечто вроде гордости, когда царь обратился к его начальнику, барону. Хотя слова были ничего не значащими. Видно было, что царь не знает, о чем говорить, мучительно жует слова, что ему смертельно скучно. И вдруг, оживившись, громко спросил:
– Интересно, как лошади перенесут такой далекий путь? Ведь ни за что в вагоне не лягут. Хоть силой заставляйте! Ну хоть убей, не лягут ведь!
Он обвел всех довольным взглядом, радуясь тому, что нашел интересную и знакомую ему тему для разговора.
Царица, преувеличенно четко выговаривая слова, произнесла аффектированно длинную фразу о пользе путешествий.
Фрейлина Запотоцкая, блестя глазами и бриллиантами на розовой напудренной шее, смеясь, осаждала молодого офицера графа Мишеля Дурново:
– Ах, неужели вы будете… это самое… пороть?
Мишель ответил смущенно:
– Как прикажут.
Его юный и вполне светский облик привлекал внимание видавших виды придворных дам.
Подошел Меллер-Закомельский и сказал громко, так, чтобы все кругом слышали:
– А вы не стесняйтесь, поручик! Скажите: прикажут пороть – будем пороть! Привыкайте! Скажут: «Выдрать» – выдерем!
– И как же это: «вы-драть»? – Продолжала расспрашивать Запотоцкая.
– А так: разложить на платформе и – розгами… – Меллер сделал совсем не светский жест, как бы взмахивая розгой.
Дамы захихикали.
– Как, при всех?.. – с искренним ужасом уронила маленькая княгиня Горчакова.
– Вот именно!
– Уж-ж-жас! – воскликнула Запотоцкая.
Барон весело и игриво поглядел на нее. Она засмеялась, закрывшись веером. Барон прошел дальше, и Сергей бросился в сторону, чтобы уступить ему дорогу. Он уже обожал этого человека, с его свободной, простой, как казалось Сергею, манерой старого солдата. Сергей даже не замечал уже легкого немецкого акцента в речи барона, поначалу резавшего ему слух.
С этого момента все внимание Сергея было поглощено тем, чтобы как-нибудь не нарушить этикета, потому что, как он заметил, дежурные офицеры-распорядители, передвигаясь по залу, все время как-то направляли движение гостей. То шепотом просили повернуться «анфас» к императорской чете, то указывали, куда подвинуться… Здесь был какой-то свой ритм, свое построение. Ильицкий еще не понимал его и больше всего боялся выбиться из этого ритма, который сейчас ему казался важнее всего на свете.
И он снова обращал взгляд на Меллера, восхищаясь тем, как уверенно он плавал в этом сверкающем озере с его странными, переливающимися волнами…
К концу Сергей был смертельно утомлен и все же совершенно счастлив, захваченный общим настроением приподнятости, парадности и самим красочным зрелищем царского приема.
2
Все было организовано удивительно четко и действенно. Ильицкий не переставал удивляться этому после всеобщей безалаберности в войсках в только что проигранной войне.
В Москву были стянуты воинские части, приданные экспедиции Меллер-Закомельского. Около полуночи 31 декабря на перроне Курского вокзала выстроился весь отряд.
Зрелище было внушительное. Две сотни солдат, молодец к молодцу, стояли так недвижно и картинно, что походили бы на изваяния, если бы не белые облачка, вылетавшие из губ. Иней запорошил сединой усы, бороды и начесанные на самые брови чубы казаков. У многих уже побелели носы, а начальства все не было.
Сергей стоял в строю, привычно и приятно ощущая хорошую слаженность вышколенного войска. Кексгольмцы особенно щеголевато выглядели в своих новеньких дубленых полушубках и косматых папахах.
Не хотелось думать, что ждет впереди, только бы наслаждаться морозной свежестью и чистотой этой новогодней ночи. И то именно, что экспедиция начиналась под Новый год, казалось Сергею значительным, как доброе предзнаменование. И следа не осталось от его давешних сомнений.
За десять минут до полуночи дверь салон-вагона открылась. На перрон сошел генерал, за ним комендант поезда подполковник Заботкин, князь Гагарин и другие.
Барон легко, чуть приподнимаясь на носках, прошел перед строем и произнес безнатужным, ровным голосом:
– С Новым годом, орлы! Служите службу честно, как и раньше служили! Поручик, выдать нижним чинам по бутылке пива!
Меллер-Закомельский и сопровождающие его вернулись в салон. Дверь за ними захлопнулась, проводник с фонарем в руках уже на ходу поезда вскочил на подножку. Маленький снежный вихрь взвился вослед замыкающему вагону с тремя красными огнями, похожими на тройку червей, брошенную на зеленоватое сукно освещенного от семафора пути.
Без звонков, без вокзальной суеты и возгласов провожающих необычный поезд двинулся в ночь.
Итак, благодаря хлопотам влиятельного дяди, поручик Ильицкий начал службу под командованием генерала Меллер-Закомельского. Ильицкий, конечно, обманывал себя, закрывая глаза на цель экспедиции, так досконально и тщательно подготовляемой ближайшими помощниками генерала. Этот утешительный самообман рушился постепенно.
Разговоры, сопровождавшие приготовления к выезду, вертелись вокруг того, как именно и с какими возможными трудностями будет сокрушена крамола на железной дороге и разгромлена цитадель бунтовщиков – революционная Чита. При этом разговоры эти не носили, на что смутно надеялся Сергей, отвлеченного характера, отнюдь нет! Они имели весьма конкретный, можно сказать, деловой смысл. Обсуждались вопросы о пригодности к порке шомполов обыкновенной русской трехлинейной винтовки, об эффективности удара прикладом при экзекуции, предусматривалась необходимость иметь в запасе розги, наручники и веревки. «Вот если бы, – даже мечтательно сказал кто-то, – переносные виселицы!» Множество подобных деталей исключало какие бы то ни было сомнения в характере миссии, возложенной царем на генерал-лейтенанта Меллер-Закомельского.
И как только это сделалось ясным для Сергея, в его душе заговорил тот внутренний голос, который, как думал Сергей, помогал ему сохранить чистоту и благородство при всех обстоятельствах.
«Ты, Сергей, Сережа Ильицкий, со своей доброй, деликатной натурой, со своим стремлением к добру, правде, со своими гуманными и широкими взглядами на жизнь, ты не способен, нет, просто ты не можешь идти в одной шеренге с палачами».
Может быть, слово «палачи» и не было произнесено этим осторожным голосом. Важно одно: Сергей Ильицкий в душе своей воздвигал непроходимую, как ему казалось, стену между собой и теми, с кем связала его судьба, водворившая их всех в благоустроенные вагоны поезда особого назначения, отправлявшегося в новогоднюю полночь в глубь Сибири.
И когда уже не оставалось ни тени спасительных сомнений в назначении этого поезда, тот же голос подсказал Сергею его новую роль: «Ты не можешь быть в лагере барона и его приспешников. Ты не такой, как они. Ты лучше, чище, возвышеннее. Здесь ты только наблюдатель. Ты уйдешь от них, когда захочешь, а сейчас ты смотришь на все критическим взглядом объективного зрителя, беспристрастного, как сама история».
Каким образом и куда уйдет Сергей, об этом голос умалчивал. Но и этого было достаточно Сергею.
Теперь специфические приготовления отряда не пугали и не отталкивали Сергея. И то, что он раньше считал нездоровым любопытством, теперь было уже спокойным наблюдением человека, непричастного ко всем этим мерзостям, – сейчас Сергей не боялся и таких слов!
Итак, он «наблюдал»…
При общем взгляде на состав и снаряжение экспедиции, или, как она называлась в официальных документах, отряда, бросалась в глаза значительность вооруженной людской силы по количеству и тщательному отбору даже рядового состава.
В отряд вошли две сводные роты из нижних чинов от третьей гвардейской пехотной дивизии. Солдаты были взяты из всех четырех полков дивизии и так же, как их ротные командиры, отобраны специально для данного дела.
От резервного Четвертого железнодорожного батальона прибыли двенадцать нижних чинов и два телеграфиста под командой подпоручика. Шесть унтер-офицеров гвардейской полевой жандармерии подкрепляли «специальную» часть отряда.
Лейб-гвардии Кексгольмского полка поручик князь Гагарин и лейб-гвардии Санкт-Петербургского полка поручик Писаренко пришли в отряд со своими подразделениями. Не случайно была прикомандирована к нему группа солдат и офицеров Пятьдесят пятого драгунского финляндского полка, отличавшегося своей вымуштрованностью и надежностью.
Штаб комплектовали с еще большей тщательностью. Меллер-Закомельский лично подбирал весь его состав вплоть до телеграфистов-шифровальщиков. Так, он вызвал флигель-адъютанта капитана Скалона и полковника Энгельке от военно-судебного ведомства, который должен был оформлять юридическими актами действия генерала.
Имелся врач со всеми необходимыми предметами для оказания помощи участникам экспедиции в случае эксцессов при водворении порядка, а о том, что пострадавшие обязательно будут, об этом охотно упоминали в разговорах, что придавало экспедиции характер предприятия опасного, требующего особой храбрости и даже самопожертвования.
После окончательного сформирования штаба испрашивалось согласие царя.
Ильицкого все более удивляла четкая организация отряда, оперативность и быстрота, с которой выполнялись все распоряжения начальника, – все это так редко встречалось на войне.
Еще более поражало богатство материальной части экспедиции: в состав артиллерии вошли совершенно новые пушки, которые предназначались для войны с японцами, но так и не были пущены в ход.
Но наибольший интерес Ильицкого вызывала фигура самого генерала. Еще не зная его, он столько слышал о нем, его воображение создало образ престарелого красавца с надменным лицом и аристократическими манерами. На приеме во дворце Ильицкий из-за волнения и страха сделать что-нибудь против этикета не рассмотрел толком своего начальника. Зато теперь он мог это сделать беспрепятственно, так как барон проводил с офицерами много часов.
Меллер-Закомельскому было в то время шестьдесят два года. Лишенный обычных примет старости – ежик подстриженных волос скрывал седину, череп только начал обнажаться в благопристойной лысине, стан сохранил стройность, – барон, однако, выглядел стариком. Трудно было сказать, что создавало это впечатление. Морщины, чересчур резкие и обильные у глаз и у рта с брезгливо выпяченной нижней губой, едва заметное дребезжание голоса, а скорее всего руки – вот что выдавало возраст барона. Руки небольшие, пергаментной желтизны. Несколько глубоких морщин опоясывали кисть, как браслет, веер тонких синеватых жилок разбегался до пальцев, толстых и неподвижных, с широкими серыми ногтями. Движения рук были замедленны, вялы, и это входило в странное противоречие с решительной манерой, разговора и энергичным выражением лица генерала.
Ильицкому все время казалось, что кто то другой, дряхлый и слабый, просунул свои руки в рукава генеральского мундира. Это походило на игру, которой, бывало, развлекались кадеты: один из играющих читал стихи или говорил что-нибудь, а другой, спрятавшись за его спиной и продев руки в рукава его мундира, делал самые не подходящие к тексту жесты. Только в игре это вызывало смех, здесь же – какое-то неприятное чувство, словно были видны одновременно и лицо человека, и маска на нем.
Впрочем, когда Меллер был весел, сыпал остротами, неприятное впечатление исчезало. Тогда не замечалась большая голова генерала с низко посаженными ушами и узкий лоб со старым шрамом, следом ранения штуцерной пулей в деле на Черной речке.
Ильицкий тщательно собирал черты биографии барона. Это было нетрудно. Офицеры из свиты удачливого генерала любили рассказывать о нем. Свет его подвигов словно бы падал и на них в силу одной их осведомленности.
Обласканный двором, одаренный высокими наградами, генерал привлекал к себе уважительные и завистливые взоры служак. Ведь и он был когда-то молод и безвестен. Какая же бабка наворожила ему блестящий послужной список? Под какой счастливой звездой протекал жизненный путь барона? И какие победы над врагами России привели его к высокому воинскому званию и завоевали ему доверие государя?
То, что узнал об этом поручик Ильицкий, показалось ему очень любопытным.
Не совсем обычно сложилась военная карьера барона Александра Николаевича Меллер-Закомельского. Были какие-то моменты, подымавшие на волну именно его, а не кого-либо другого, обладавшего, может быть, не меньшей воинской доблестью и умением.
В самом деле, он начал службу в лейб-гвардейском гусарском полку. Ильицкий живо представил себе заурядного корнета с незавидными физическими данными и непримечательной внешностью.
Но вот поворот судьбы! Девятнадцати лет Меллер-Закомельский участвует в усмирении польского мятежа. Первый шаг из безвестности к славе! За заслуги усмирителя награждают орденом святой Анны и святого Станислава третьей степени с мечами и бантом.
Сияние подвигов в польском деле осветило дальнейший путь Меллер-Закомельского. В двадцать пять лет он уже майор. Но почему в армейской пехоте? Не идет ли его путь под уклон? Отнюдь нет! Это станет ясным, если посмотреть, куда отправился Меллер-Закомельский по новому назначению и в новом чине.
Пехоте принадлежало не последнее место на полях сражений против народов Туркестана. Именно сюда и лежит путь Меллера. Через год за боевые отличия его досрочно производят в подполковники. Он получает в командование второй Туркестанский батальон, с ним участвует в хивинском походе – чин полковника венчает его дело – и в покорении Ферганы.
Теперь награды сыплются дождем: золотое оружие, орден святого Георгия четвертой степени, святого Станислава второй степени с мечами, звание флигель-адъютанта его императорского величества.
Снова усмирение, покорение… Не битвы, не сражения, отмечает мысленно Ильицкий. А впрочем, разве и это не битвы, не сражения? Да, но…
Впрочем, далее мы видим Меллер-Закомельского на полях русско-турецкой войны. И снова – отличия, награды. В тридцать девять лет – чин генерал-майора! Благосклонная десница монарха необыкновенно часто приподымается для того, чтобы новой милостью одарить своего любимца. Но кого же можно назвать опорой трона, если не Александра Николаевича?
Подавление севастопольского мятежа – дело совсем недавнее, оно на памяти у каждого. Ореол генерал-лейтенанта Меллер-Закомельского, подавившего бунт в Севастополе, еще в полном блеске. И вот уже груз нового повеления монарха ложится на испытанные плечи барона: водворение порядка на Сибирской железной дороге.
Фигура генерала и вся подготовка дела невольно вызывали мысли о том противнике, который противостоял отряду. Что происходило там, в котловине меж пологих холмов, где, окутанный морозным туманом сибирской зимы, лежал мятежный город – революционная Чита? Иногда поручику слышался резон в рассуждениях о «стихийном бунте», о зловредности царевых врагов, выродков и отщепенцев. Иногда… Но что в действительности?
Правительственный телеграф безмолвствовал. Сообщения беженцев были отрывочны и противоречивы. Высланные на линию огня лазутчики не возвращались.
Утомленный впечатлениями последних дней, Ильицкий, полусонный, вошел в отведенное ему купе. Второе место было свободно. Сергей вспомнил, что с ним поместили какого-то чиновника. По словам Мишеля Дурново, это был не очень приятный, но весьма деятельный господин, сумевший заслужить расположение барона.
Поручик устроился на верхней полке и потушил свет, оставив только синий фонарь под потолком. В купе пахло воском и свежим бельем. Сергей отодвинул занавеску. Ночь была безлунная, слабый мертвенный свет разливался по убегающим назад снежным полям, осыпаемым золотыми искрами из паровоза. Снег казался серым, и такое же серое низкое небо давящей свинцовой тяжестью нависало над ним. Думалось, что где-то там, впереди, оно неизбежно гранитной глыбой обрушится на распростертые под ним поля. Что-то дикое, печальное исходило от этой картины и потушило огонек непрочного дорожного уюта.
Ильицкий задернул занавеску, и тотчас мысли его стали путаться. Колеса стучали мерно, все тише и тише. Да это не колеса, это часы. Тикают стенные часы. Сергей стал ждать, когда они пробьют, но вместо боя часов, приглушенные двойными стеклами окна, беспорядочные хлопки выстрелов раздались совсем близко.
– Что это? – спросил Сергей сквозь сон.
Голос, показавшийся ему знакомым, ответил:
– Пронюхали, сволочи, куда и зачем едем, стекла бьют.
Сергей открыл глаза. Поезд стоял. Посреди тускло освещенного купе невысокий человек натягивал на себя китель.
Снимая с крюка шинель, он оперся о верхнюю койку. Перед глазами Ильицкого на мгновение легла рука с короткими пальцами, утолщенными на концах, наподобие барабанных палочек.
Человек чисто штатским движением не прицепил на пояс, а опустил в карман шинели пистолет и вышел.
Все это Ильицкий воспринял механически, сознание его наполовину спало.
По-настоящему он проснулся, только когда солнце пробилось в щель между занавесками. Он вспомнил ночного спутника и тотчас поглядел вниз: никого не было. На смятой постели валялся кастет, желтая кожаная перчатка и книга: «Буддизм как высшее проявление человеческого духа».
Хотя такая встреча сама по себе была бы удивительна, Ильицкий уже не сомневался, что в одном купе с ним едет Марцинковский.
В дверь постучали. Вошел Мишель Дурново, румяный с мороза, чернобровый и хорошенький, как на картинке.
– Ты проспал представление, – неловко смеясь, начал он: накануне они выпили на брудершафт.
– Да, я как будто слышал выстрелы, – вспомнил Сергей.
– Ну, была потеха! На Узловой мастеровщина уже знала, куда мы едем. Разобрали поленья с паровоза и давай кидать нам в окна. Ну, стекла посыпались… А тут подошел поезд с запасными. Запасные – сущие дьяволы! Они же – за бунтовщиков… Злые ужасно! Наши сначала – прикладами, потом в штыки! Нескольких запасных закололи. Три приклада, представляешь, разбили… Барон страшно осердился: так, говорит, все оружие разбазарите по дороге. То ли еще будет! И распорядился выдать всем нагайки. И сострил, конечно: «Пуля – дура, штык – молодец, а нагайка – если умеючи – всей драке венец».
Мишель рассказывал оживленно, но в глазах стояла муть тревоги.
«Да он с испужинкой!» – определил Сергей и неожиданно для себя спросил:
– Слушай, Мишель, ты уже ездил с бароном?
– Разумеется.
– Тоже вас так встречали?
– Нет, там по-другому было, – неохотно ответил Мишель и вдруг, доверчиво взмахнув длинными ресницами, поспешно проговорил: – Понимаешь, все такие дела, они тяжелые, кровавые, неприятные… Но ведь надо же кому-то. И мы офицеры, а не барышни, – он твердил словно заученное. И слова эти звучали фальшиво, потому что всем обликом и манерами Мишель напоминал именно барышню, почему-то выговаривающую вовсе неуместные слова…
– Но и не жандармы, – с горечью бросил Сергей, но, заглянув в огорченное лицо Мишеля, добавил: – Просто надо поменьше размышлять над окружающим!
Он не сразу понял, что сказал эти слова для себя.
После ужина за картами барон разговорился по поводу инцидента на Узловой:
– Еще не такие безобразия ожидают нас вскорости. Где-то нам стоять надо: паровозу воды набрать хотя бы. А пролетарии – они тут как тут. И заметьте: по всей линии уже знают, кто мы такие, куда и зачем едем. И что пороть будем – зна-ают! Вот и кидаются поленьями и чем попало. А там, впереди, – там у-уу… какие сидят и барабаны у револьверов уже крутят… Так что вы не стесняйтесь! Прикладами действовать – это варварство, прошлый век. Вон уже три винтовки раскололи. Для этого дела самое милое – нагаечка. И у нас их запасено много, на всех хватит.
Барон цедил слова словно нехотя, в то же время следил за картами. Речь его лилась как бы сама собой, а руки цепко хватали карту. И бросал он ее осторожно, даже не бросал, а выкладывал: выложив, всматривался, будто не узнавая.
– Барон, опять ваша взятка, вы, право, колдуете.
Меллер ответил серьезно:
– В какой-то степени да. Не то чтобы три карты, но кое-какие заклятия унаследовал от деда: чернокнижник был отъявленный.
Барон как в воду глядел: на станции к поезду пробивался старик в железнодорожной фуражке, – как оказалось, местный житель, бывший стрелочник, уволенный в отставку по старости. «К начальству, главному!» – бормотал он, вид у него был обезумевший. Задержали его уже на линии. Оказалось: отец двух сыновей, как он сказал, «невинно забранных» на одной из станции.
Барон распорядился проверить. Но ротмистр Куц сказал: «И проверять не надо. Это его сыновей мы повесили на том полустанке, где пирогами с мороженой голубикой торговали. Обоих с оружием схватили».
– Ну так и объясните отцу. Зачем обманывать старого человека? – приказал барон.
Поезд уже готовился к отправке, когда на станции возникла суета, послышались крики, женский плач, причитания.
Заботкин послал за начальником станции. Тотчас тот возник у поезда с лицом белее мела. Оказалось, давешний старик бросился под маневровый паровоз. «Машинист затормозить не успел, задавило сразу», – лепетал перепуганный начальник.
Заботкин аккуратно снял шапку и перекрестился:
– Мир праху его. Отец за сыновей не в ответе.
Барон, которому доложили об «инциденте», произнес:
– Вот вам и мелодрама: «Преступные сыновья и несчастный отец».
На непримечательном разъезде неожиданно была дана команда выстроить весь отряд на платформе. Для чего – никто не знал и это тревожило.
В конце дня пошел медленный крупный снег, скрадывавший очертания местности. Меллер-Закомельский прошел по платформе своей характерной походкой, слегка подпрыгивая на носках. Ветер завернул полу его шинели, красный язычок шелка лизнул серую полу. Негромко, но так, что всем было слышно, генерал произнес медленно и внушительно:
– Сегодняшний день в четыре часа пополудни я был осчастливлен милостивейшим ответом его величества на новогоднюю телеграмму от всех членов отряда с выражением верноподданнических чувств.
Барон обернулся и обеими руками принял от стоявшего сзади князя Гагарина развернутую кожаную папку. Из глядя на текст, а подняв глаза к небу, барон на память прочитал:
– «Желаю доброго пути и успехов в высоком вашем предначертании. Да благословит господь ваши действия. Николай».
Генерал сложил папку, вернул Гагарину и, оборотившись лицом к отряду, медленно потянул с головы папаху. «Вот это ход!» – оторопев от неожиданности, подумал Ильицкий.
– Шапки долой! – словно ветром просвистела команда унтеров.
Все уже стояли, как в храме, с обнаженными головами, на которые медленно падал крупный снег.
Не надевая папахи, барон тихо и вразумительно произнес:
– Обожаемому монарху, отцу нашему – ура!
– Ур-ра! – подхватили кексгольмцы своей особой манерой, как бы с цезурой между слогами.
– Р-р-ра! – перекатилось до конца платформы.
Барон двинулся вдоль поезда. Из-под вагона показался человек с масленкой в руке. Он тотчас же нырнул обратно, уронив масленку. Она подкатилась под ноги генералу. Он споткнулся, но Заботкин тотчас подхватил его под локоть.
«А это плохой знак», – промелькнуло у Сергея.
– По ваго-онам, – запели унтера.
Кондукторский свисток залился чистой и длинной трелью.
За станционными постройками, покрытыми пухлыми подушками снега, угасало мутноватое, неспокойное солнце.
Жили, как на постое, где-нибудь в спокойном, отдаленном от фронта месте, где можно было расположиться с комфортом, играть в карты, рассказывать анекдоты, допоздна засиживаясь в салоне. Говорили о недавней войне.
Энгельке, поправив золотые очки, со значительным видом провозгласил, что решающее значение для Японии сыграла быстрая мобилизация.
– Малая территория, не то что у нас. Притом флот в хороших условиях. Есть возможность базироваться на длинную линию архипелага. И еще у них преимущество: однотипность судов. Основная причина победы японцев в превосходстве морских сил.
Энгельке длинно и нудно объяснял, что Япония – он манерно называл ее старинным именем «Ямато» – серьезный противник:
– Вот вам еще одно доказательство, что молодая армия – ведь до 1868 года в Японии существовало только средневекового типа ополчение – может сделать огромные успехи в определенных условиях…
«Да где же все это я уже слышал? – думал Ильицкий. – Все это уже было где-то сказано…»
Он недолго мучился, вспомнив, что не слышал эти рассуждения, а читал. В статье в «Военном вестнике». Энгельке ничтоже сумняшеся слово в слово пересказывал ее.
Ученый юрист Энгельке имел слабость: мнил себя стратегом, не слабее собравшихся тут военных! Он приготовился говорить долго.
Все с мольбой обратили взгляды на барона, ожидая его вмешательства в разговор. Меллер, выложив на стол и разглядывая свои бессильные руки, подхватил конец фразы и, слегка подражая тону Энгельке, продолжал:
– Кстати, интересно, что первое боевое крещение и полезные для себя уроки японская армия получила в 1877 году при подавлении Сатцумской революции. А у нас ведь принято думать, что подавление революций – не армейская компетенция.
Дело было сделано, Энгельке почтительно умолк, и генерал овладел разговором:
– Не потому японцы нас побили, что они сильны, а потому, что мы слабы. Нас погубила внутренняя обстановка в государстве. Не одни только пушки, мины, фугасы, гранаты, волчьи ямы решают судьбу сражений. Беспорядки, забастовки, злорадство, сопротивление воле монарха, словом, – революция… Дошло до того, что и солдат разложили! В результате снаряды не разрываются, пушки не стреляют. Могло быть и хуже. В Ляояне японцы готовились устроить нам Седан по всем правилам.
Разговор, как всегда, пошел о пустяках, и барон умело направлял беседу. Память у него была замечательная, и обо всех он знал что-нибудь плохое или смешное.
О Ренненкампфе рассказывал множество историй, в которых тот фигурировал как напыщенный дурак, мнящий себя спасителем России.
Простоватый подполковник Заботкин некстати вспомнил о деле при Вафангоу, где Ренненкампф отличился, командуя драгунами.
Меллер-Закомельский тотчас заметил:
– Барон Ренненкампф так прославился храбростью, что даже ему фамилию переменили на Ренненфонкампф[2]2
Бегущий с поля боя (нем.).
[Закрыть].
И, обведя взглядом заинтересованных слушателей, Меллер охотно сообщил:
– Барон Ренненкампф умеет великолепно жить на проценты с весьма скромного, в сущности, капитала: своего участия в подавлении боксерского восстания. Он тогда командовал кавалерией. – Меллер поиграл слабыми пальцами. – А в последующем Павел Карлович прославился главным образом тем, что «выравнивал фронт». Все выравнивал, все выравнивал… – Барон как бы в задумчивости повторял: – Все выравнивал, выравнивал…
Потом он и вовсе закрыл глаза и будто спросонья продолжал бормотать: «Все выравнивал… все выравнивал…»
Барон сделал вид, что дружный смех офицеров разбудил его, и с хорошо разыгранным удивлением поглядывал вокруг.
Смешно пересказывал генерал всякие сплетни про Стесселя, Линевича и других военачальников.
Очень похоже барон изобразил Куропаткина, так что перед всеми возникло длинное лицо командующего с прищуренными глазами, барон даже неплохо исполнил приятным баском песенку, которую пели в кафешантанах: «Я Куропаткин, меня все бьют! Под Мукденом били-били-били… И повсюду били-били-били…»
Про Ивана Васильевича Холщевникова, забайкальского губернатора, Меллер сказал коротко и пренебрежительно: «Ослабел под старость и телом, и разумом…»
Ильицкого это задело. Когда-то Холщевников и отец Сергея были близкими друзьями. Теперь одного уже нет на свете, другой, кажется, попал в скверную историю: по нынешним временам при всех обстоятельствах считается, что губернатор «допустил» беспорядки, если таковые имеют место. Да, эти двое были офицерами старого закала, что называется – служаки. «Слуга царю, отец солдатам», – грустно вспомнил Сергей: так говорили об его отце. Теперь это звучало смешно, старомодно.
Все свои истории барон выкладывал без злобы, просто для приятного разговора, и Сергей с удивлением убеждался, что ровное, всегда в одном ключе, обхождение и равнодушие к людям и обстоятельствам были не просто хорошей манерой, но самой натурой генерала Меллер-Закомельского.
О том, что ожидало всех собравшихся, не говорили вовсе, а если касались тем, связанных с их поездкой, то припоминали только «экзотические» достопримечательности, которые встретятся по дороге: в Новониколаевске отличные бани, на Байкале повар достанет омулей, он мастер их готовить, знаменитая рыба!
И все-то барон знал, и каждое обстоятельство интерпретировал по-своему.
Во время обеда барону докладывали о разных происшествиях, возникавших в пути. Вошедший Заботкин, выждав паузу между взрывами смеха после рассказанного бароном анекдота, попросил разрешения доложить «чрезвычайное происшествие» на станции: вахмистр кулаком убил мастерового.
Меллер тем же тоном, которым только что рассказывал анекдот, подхватил:
– Каков Илья Муромец! Ну, давайте его сюда. Посмотрим, что за молодец! Верно, кулак с ребячью голову!
Но вахмистр разочаровал всех: роста невысокого, сложения обыкновенного. И кулаки как кулаки. Барон стал дотошно и ласково расспрашивать, чей он, откуда, чем занимался.
