Текст книги "Пять поэм"
Автор книги: Гянджеви Низами
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 43 страниц)
Глава открывается описанием зимы. В Рум приходит весть о смерти Искендера. Ожидают восшествия на престол его сына Искендеруса. Мать Искендера исполняет его просьбы. Вскоре она, тоскуя о сыне, умирает.
Искендерус был достоин престола, говорит Низами, военачальники хотели его возвести на трон, но он не желал владеть ничем бренным, временным и думал только о боге. И Искендерус, вызвав всеобщее изумление, отказался от власти, предпочитая ей высшие ценности духовной жизни, и удалился в горную обитель.
Прошли великие времена, умер Искендер, вслед за ним стали умирать все его мудрые спутники. Аристотель на смертном ложе. К нему приходят мудрецы задать последние вопросы. Аристотель говорит, что «ведал о мире невежды не боле», и советует им бросить пустые попытки познать этот мир. Он держит в руке яблоко. Когда душа его отлетела, яблоко упало к ногам собравшихся мудрецов (эпизод из античной «Книги яблока», переведенной на арабский язык).
Почувствовав приближение смерти, он идет на берег моря, говорит краткую речь о тяжкой обузе бытия, сравнивает себя с загнанной газелью, ждущей стрелы охотника, вспоминает о своем едином прибежище – боге, и засыпает вечным сном.
Платон говорит перед смертью, что его считают самым великим мудрецом, заглянувшим даже за завесу смерти, он же чувствует себя лишь малым ребенком, засыпающим в колыбели. Никаких загадок он на самом деле не разгадал… Он тихо угасает.
Валис узнает по звездам, что его кончина близка. Он говорит собравшимся мудрецам: все в мире – добро и зло, счастье и несчастье – зависит от звезд, планет. Сказав это, он умирает.
Булинас говорит перед смертью о переселении душ, о том, что его душа бессмертна, подобно Хызру, и свободно порхает в бытии. Сказав это, он покидает друзей.
Он говорит о непостоянстве мира, о том, что добро в нем не уравновешивает зло, и умирает.
Я слыхал, говорит Низами, что Сократа тайно отравили (это, разумеется, искажение известной античной традиции). Почувствовав приближение смерти, он не горевал. Его спросили, где его похоронить. Сократ ответил: «Не думайте о мертвецах, где хотите заройте», – и умер.
(Эту главу пытались приписывать сыну Низами и считали составленной после его смерти; скорее всего, она написана самим автором для композиционного равновесия – сравни главы, где речи мудрецов о сотворении мира завершаются речью Низами.) В главе сказано, что Низами исполнилось шестьдесят три года и шесть месяцев…
Все сказав о мужах, озарявших своими
Поученьями всех, он ушел вслед за ними…
Он умолк. Ты сказал бы, что сон его нежил.
Он уснул, он как будто бы вовсе и не жил.
Традиционное восхваление второго адресата поэмы – правителя Мосула Масуда II. Далее Низами кратко говорит о содержании «Искендер-наме», о своей тяжкой болезни, близкой смерти и препоручает шаху своего сына и поэму.
В этой главе Низами говорит о том, что он желает своей поэме внимательного читателя, который смог бы понять всю ее глубину и оценить ее по достоинству. Он боится глупых читателей, боится «бросить жемчуг в кипенье бегущей волны». Далее следуют намеки, которые можно понять в том смысле, что уже написанную поэму у него отнял, очевидно, правитель Гянджи. Затем он снова жалуется на свой недуг (несмотря на болезнь, вдохновение не покидает поэта), говорит о близкой смерти, готовится к ней. Завершает главу еще одно славословие Масуду.
Примечания
После шести веков рукописной передачи текста поэм Низами на Востоке в середине ХIХ века в Иране и Индии появляются первые, страдающие многими недостатками, литографированные издания «Пятерицы». В это же время в Европе и России делаются первые попытки критически издать тексты отдельных поэм и их отрывков, выходят немногочисленные переводы Низами на европейские языки, работы о нем. Лишь в 30-е годы XX века в Иране выходит семитомное научно проверенное издание всего сохранившегося наследия Низами, подготовленное Вахидом Дастгирди, а в Праге издается прекрасно выполненный Я. Рыпкой и Г. Риттером критический текст «Семи красавиц».
В конце 30-х годов в СССР было принято решение провести в 1941 году всесоюзное торжественное празднование восьмисотлетнего юбилея Низами. Перед учеными Азербайджана, родины поэта, а также Ленинграда, где тогда находился крупный востоковедческий центр, была поставлена задача составить к юбилею полный критический текст персидского оригинала «Пятерицы» по старейшим и лучшим рукописям. Издание В. Дастгирди, при всех своих достоинствах, не удовлетворяло многим современным требованиям текстологии (выбор чтений там был в значительной степени произвольный, разночтения почти не давались и т. п.). Новое издание должно было заменить его. На базе нового издания намечалось подготовить словарь-конкорданс языка Низами, подобный словарю языка Пушкина и словарю языка Руставели. Работа была возглавлена Е. Э. Бертельсом и А. А. Али-заде. Е. Э. Бертельсом параллельно были подготовлены две монографии о Низами, изданные в 1940, 1949, 1956 и 1952 годах и занявшие значительное место среди вышедшей до и после юбилея литературы (работы Г. Араслы, М. Шагинян, А. Н. Болдырева, Ю. Н. Марра, К. И. Чайкина, И. С. Брагинского и др.). К весне 1941 года критический текст «Пятерицы» был готов, однако война помешала его опубликованию. Ко времени состоявшегося в 1947 году в Азербайджане юбилея Низами увидели свет две части «Искендер-наме». После смерти Е. Э. Бертельса (1957) А. А. Али-заде довел до конца издание «Сокровищницы тайн» (Баку, 1960), «Хосров и Ширин» (Баку, 1960), «Лейли и Меджнун» (1965). «Семь красавиц» не изданы по настоящее время ввиду наличия хорошего издания Я. Рынки и Г. Риттера.
Одновременно с подготовкой критического текста «Пятерицы» А. А. Ромаскевич, Е. Э. Бертельс и другие перевели подстрочно все поэмы Низами на русский язык по изданию В. Дастгирди. На основании этого подстрочника русские поэты начали создавать поэтические переводы, и готовые к тому времени части переводов увидели свет перед юбилеем (Низами, Пять поэм, М. 1946). В последующие годы вышли почти полные поэтические переводы на русский язык всех пяти поэм: «Сокровищница тайн», перевод К. А. Липскерова и С. В. Шервинского, М. 1959; «Хосров и Ширин», перевод К. А. Липскерова, М. 1953 (есть другие издания); «Лейли и Меджнун», перевод Павла Антокольского, М. 1957; «Семь красавиц», перевод Владимира Державина, М. 1959; «Искендер-наме», перевод К. А. Липскерова, М. 1955.
В основу настоящего издания положены перечисленные пять переводов. Все переводы полностью сверены с упомянутым критическим текстом под редакцией Е. Э. Бертельса и А. А. Али-заде. Улучшения текста оригинала, основанные на старейших и лучших рукописях поэм, по мере возможности учтены при редактировании. К сожалению, автора большей части перевода «Пятерицы» К. А. Липскерова уже давно нет в живых. В его переводы редакторы внесли все же отдельные мелкие уточнения.
В соответствии с требованиями этого популярного издания «Пятерица» Низами сокращена почти наполовину и опущенные главы заменены довольно подробным изложением их содержания. Включены в издание лучшие главы поэм, наиболее близкие и понятные по содержанию современному русскому читателю, по мере возможности, таким образом, чтобы сохранить связное изложение сюжетов. Философские вступительные главы «Сокровищницы тайн», содержащие наиболее полное изложение религиозно-философской концепции Низами, включены в том полностью, в остальных поэмах аналогичные главы опущены. Пропуски отдельных стихов и частей глав отмечены многоточиями. Это сокращенное издание должно дать русскому читателю общее представление о «Пятерице» Низами.
* * *
Нет надобности много говорить о том, что поэтический перевод на русский язык Низами, поэта, относящегося к иному культурному кругу и отстоящего от нас на семь веков, представляет огромные трудности. Затруднения здесь не только в передаче национального, идеологического, психологического своеобразия, передаче языковых средств, идиоматики. Они возникают и при переводе прозы [491]491
Ср. здесь и далее: М. Ю. Лотман, Поэтика, Тарту, 1964, стр. 110, 182.
[Закрыть]. Основная трудность поэтического перевода Низами состоит в том, что его художественное мировоззрение, как и у каждого великого поэта, слито со словесной тканью произведения, Как сказал В. Брюсов, «стихи пишутся затем, чтобы сказать больше, чем можно в прозе». Низами, применяя обычную для средневековья религиозную фразеологию, так выражает эту же мысль в «Сокровищнице тайн»:
«Речи мудрецов не принадлежат ни к одному из известных языков; Под языком поэта лежит ключ к сокровищнице мысли, Пророк и поэт – ядро ореха, все прочие – скорлупа».
Великие идеи «Пятерицы» обрели плоть и кровь в гениальном творении поэта, они кристаллизовались по мере создания поэм, ви́дение мира Низами воплощалось в смысловых словесных сопротивопоставлениях, строение содержания, по мере его выражения, сливалось со строением словесной ткани. А эта словесная ткань, разумеется, не может иметь полного эквивалента в другом языке. Надо еще напомнить, что стиль Низами очень сложен, а многие мысли он старался специально шифровать, чтобы они не стали известны непосвященным. Все эти препятствия кажутся просто непреодолимыми.
Преодолеть все эти трудности помогла русским поэтам, как и при любом переводе, избыточность языковых средств поэзии и общность ее человеческого содержания. Читатель оригинала поэм Низами, даже если он знает философию его времени, не сразу овладевает его «речью мудреца, не принадлежащей ни к одному из языков», его системой терминов и символов. Но по мере чтения их повторения в разных сочетаниях делают ясными намерения автора. Русские поэты постепенно овладели поэтическим языком Низами и научились посильно передавать его.
В традиции лучших русских поэтических переводов – следование не формальной точности, не формальному соответствию элементов стихосложения, а стремление к функциональной адекватности перевода. Шестистопный ямб давно уже передает у нас французский александрийский стих, а «русский гекзаметр» – гекзаметр греческий, хотя по языковой природе они совершенно различны. В системе соответствий жанров и размеров французской и русской, греческой и русской они выполняют аналогичные функции, и это гораздо важнее формального соответствия. Именно задача достижения функциональной адекватности формы была поставлена перед поэтами-переводчиками первым редактором переводов Низами Е. Э. Бертельсом. Положения, из которых он исходил, ясно изложены в предисловии к изданию «Пяти поэм» 1946 года. Далее цитируем это предисловие Е. Э. Бертельса.
«Сказать, что мы сейчас понимаем Низами до самого конца, еще невозможно. Вероятно, что во многих деталях мы еще заблуждаемся, не чувствуем ряда тончайших намеков. Но одно для нас несомненно: основная линия его творчества, его место в литературе народов Востока стали ясны. А это, в свою очередь, помогало распутывать и те бесчисленные трудности, которые вставали перед коллективом переводчиков в их напряженной, кропотливой работе. «Улучшать» произведения Низами мы не собирались, ибо они в этом не нуждаются. Мы хотели быть настолько точными, насколько это позволяет перевод на иной язык с совсем другой системой мышления. Мы хотели показать Низами таким, каким он был на самом деле.
Ознакомить русского читателя с творчеством такого исключительного поэта, как Низами, – задача крайне трудная. Первое и, может быть, самое главное препятствие, которое здесь приходится преодолеть, это вопрос о характере передачи стихов Низами русскими стихами. Русская поэзия еще в начале прошлого столетия вступила на путь разработки восточных мотивов. Однако поэты-романтики использовали восточные мотивы преимущественно как экзотику. Если и делались попытки переводить, то переводы эти обычно покоились на западноевропейских переводах, ужо успевших разрушить форму оригинала. Поэтому исходить из накопленного опыта сейчас уже невозможно.
Характерный для нашей страны интерес к творчеству народов, населяющих восточные республики Союза, привел к громадному росту переводов с различных восточных языков. Достигнут ряд солидных успехов. Однако все же нужно сказать, что некоторые вопросы окончательного разрешения не получили и по сей день.
Это в первую очередь вопрос о передаче формы поэзии тех народов, которые пользовались арабско-персидской метрикой, так называемым арузом. Метрика эта имеет известное сходство с метрикой античной. Она тоже построена на качестве слога и различает слоги долгие и краткие. Напомним, что все попытки передачи античных размеров в русской поэзии обычно исходили из замены долгого слога на слог ударный. Эта замена, конечно, не дает языкового эквивалента оригинала, но все же как некоторый функциональный суррогат принята быть могла бы. Однако применение ее к арузу возможно лишь в очень редких случаях. Никакая стихотворная техника переводчика не поможет, если стопа содержит три долгих слога, то есть должна была бы передаваться тремя ударными подряд.
Но даже если бы переводчику и удалось передать при таких условиях схему восточного метра, мы все же по существу почти ничего не добились бы. Дело в том, что ударение в поэзии этих народов отнюдь не играет той роли, которая свойственна ему в поэзии русской. Долгий слог может оказаться ударным, но может им и не быть. Однако тем не менее долгота его крайне существенна, ибо стихи эти в те века, когда складывалась эта поэзия, не читались, а пелись особым речитативным напевом, несколько напоминающим распев наших исполнителей былин. Каждая определенная тема эпической поэзии имела свой напев, и только на этот напев и могла исполняться. К сожалению, мы почти ни одной записи этих напевов не имеем. И нужно прямо сказать, что сейчас уже почти нет надежды выяснить, какие напевы были присущи поэмам Низами.
Традиция подлинного исполнения этих поэм утрачена. В настоящее время при чтении их метрическая схема уже не учитывается. Они читаются с теми же ударениями, которые свойственны обычной разговорной речи. Но при таком чтении наше ухо ритма уже почти не улавливает. Он делается крайне капризным, варьирует почти для каждой строки, и попытка передачи его по-русски привела бы к стиху, для нас совершенно неприемлемому.
Можно было бы прийти к выводу, что при таких условиях нет смысла добиваться в переводе каких-то эквивалентов. Надлежит просто использовать те русские размеры, которые окажутся наиболее удобными. Может быть, в некоторых случаях это и допустимо, но в применении к Низами все же так поступить невозможно.
Труд жизни этого великого поэта – его «Хамсе» или «Пятерица» – пять больших поэм. Каждая из них написана своим размером, выбор которого, конечно, был не случаен. Как уже отмечалось выше, поэмы вызвали на Востоке сотни подражаний, причем каждый данный сюжет раз и навсегда оказался связанным с избранным для него Низами размером. Следовательно, не учесть этого обстоятельства – означало бы не учесть очень важный в культурном и художественном отношении фактор. В данном издании вопрос разрешен так, что из всех возможных в русской поэзии размеров выбраны те, которые наиболее близко подходят к данному метру оригинала, но, конечно, к сожалению, его схеме, а не его напеву.
Второй вопрос – передача рифмы. Эпическая поэзия Ближнего Востока уже с десятого века приняла систему парных рифм, так называемых бейтов. При передаче ее наши поэты сперва придерживались правила применения только мужской рифмы, исходя из того положения, что в языках иранской и тюркской систем ударение падает на последний слог. Это положение верно, но не совсем. Во-первых, ударения в этих языках много слабее, чем в русском, во-вторых, часто на конце строки оказываются вспомогательные глаголы, энклитики и т. п., ударения почти не несущие. Таким образом, у русского слушателя многие рифмы Низами могут вызвать впечатление женских и даже дактилических. Поэтому переводчики позволяют себе разнообразить рифму, не стараясь, однако, в точности повторить расположение мужских и женских рифм оригинала. Так как никакой системы в этом отношении у Низами нет, то соблюдение его расстановки оказалось бы педантичной схоластикой, излишне затрудняющей переводчика и ничего не дающей читателю.
Наконец, третья трудность – передача всего того изобилия образов, которыми переполнены стихи Низами. Поэзия Азербайджана в XII веке пользовалась особым стилем, который можно было бы условно назвать «орнаментальным». Характерная черта его – стремление к максимальному повышению веса каждого слова в строке, путем введения многочисленных фигур, широчайшего использования игры словами, чему в значительной степени содействует полисемантичность лексики персидского литературного языка того времени. Совершенно очевидно, что весьма многие из этих фигур, особенно там, где использованы омонимы, в переводе сохранены быть не могут. Крайнее затруднение вызывают и метафорические эпитеты, приложение которых к данному имени обусловливается вторым и третьим его значениями.
Вместе с тем переводчик не может вступить на путь передачи только смысловой стороны строки, не считаясь с той формой, в которую этот смысл заключен. Такой перевод представлял бы собой только пересказ содержания поэм Низами. При переводе была сделана попытка сохранить, где это только возможно, всю «орнаментальность» стиля Низами. Результатом этого является тот своеобразный «затрудненный» язык, которым отличаются переводы этого однотомника… Наиболее сложные строки снабжены нами комментарием, позволяющим русскому читателю понять содержащиеся в них намеки».
Эти комментарии Е. Э. Бертельса использованы нами при составлении новых, расширенных комментариев к данному изданию «Пяти поэм».
* * *
Начертания собственных имен и непереведенных слов, по мере возможности, унифицированы во всей книге. Однако в некоторых случаях это оказалось невозможным. Например, покойный К. А. Липскеров принял всюду написание «Бехрам», и в соответствии с таким произношением инструментованы гласными строки его перевода. У В. Державина же принято всюду «Бахрам». Менять перевод Липскерова мы не решились. Одни переводчики предпочитали написание «Зухре», и это слово у них рифмуется, другие же предпочли «Зухра» (несколько иная система транскрипции). Размер требует иногда чтения «чоуган», иногда «човган». Такого рода незначительные различия оставлены без изменений и отмечены в примечаниях и словаре.
В качестве иллюстраций для этого тома воспроизведены миниатюры, которые в XVI веке исполнили на страницах рукописи «Хамсе» («Пятерицы») Низами лучшие художники Тебриза. Рукопись предназначалась для шаха Тахмаспа из династии Сефевидов. Переписал ее в 1539–1543 годах первоклассный каллиграф Низамеддин Шах-Махмуд Нишапури. На миниатюрах есть подписи прославленных азербайджанских художников того времени: Султан Мухаммеда, Ага Мирека, Мирза Али, Мир Сеид Али, Мир Мусаввира и Музаффар Али. На титуле рукописи безвестный восточный ценитель изящного начертал по-персидски слова: «Око времени никогда не видело подобного». Рукопись в настоящее время хранится в Британском музее в Лондоне.
Словарьнепереведенных слов, собственных имен
и географических названий
Аджам —все неарабские страны, находившиеся в средние века под властью халифата. Источники этим словом чаще всего обозначают Иран.
Айар, айары– беднота, «городская чернь» средневекового мусульманского города, имевшая свою организацию, деклассированные элементы, из которых формировались отряды для «священной войны против неверных» (газават). Айар – синоним ловкости, хитрости, проворства. Айары зачастую выступали против притеснителей.
Айван– крытая терраса перед домом, а также обширный портик дворца, приемный зал, отделенный от двора лишь аркой, в котором правитель давал аудиенции. Иногда слово употребляется в значении «дворец».
Аланы– древнее племя, говорившее на одном из языков иранской группы, предположительно – предки современных осетин.
Алоэ– вернее – «алойное дерево», по-арабски – «уд» – благовонное дерево, которое во времена Низами привозили чаще всего из Индии (кемарское алоэ, алоэ из Кемара). Его сжигали в курильницах. Созвучие с названием известного у нас «столетника» – чисто случайное.
Альбурз, Эльбурз– название горной цепи на севере Ирана.
Альмагест-—арабизированная форма названия широко известного на Востоке в переводах главного математического и астрономического сочинения античного ученого Клавдия I Птолемея (II в.). Альмагест – от г р е ч. магисте– «величайшая». Настоящее название сочинения «Математике синтаксис» («Свод по математике»).
Амбра– благовонное вещество, широко применявшееся на Востоке. Добывается из желудка и кишечника кашалота.
Амириты– европеизированная форма названия арабского племени Пени Амир.
Анка– огромная мифическая птица, о которой средневековые восточные источники говорят, что она «известна по названию, но не известна телом». Синоним всего невидимого, несуществующего материально.
Ануширван– буквально: «бессмертный» – прозвание иранского царя из династии Сасанидов Хосрова I (531–579). После него царствовал Ормуз (579–590), а после Ормуза – прототип героя «Хосров и Ширин» Низами Хосров II Парвиз (590–628). При Хосрове I была произведена опись всех земель и были установлены точные размеры налогов, до него взимавшихся произвольно, за что знать и зороастрийское духовенство дали Хосрову Ануширвану прозвание «Справедливый». Легенда о его справедливости была широко известна во времена Низами.
Аргаван– распространенное на Востоке и у нас в Крыму дерево (полукустарник), которое весной, до появления листвы, цветет ярко-розовыми цветами, прорывающими светло-серую кору и осыпающими его ствол и ветви. Продолговатые бутоны цветов аргавана похожи на струйки крови, бьющие из трещин в коре. Сравнение цветов аргавана со струйками крови и вина широко распространено в восточной поэзии.
Аржанг, Эрженг– священная книга Мани (см.). Согласно легенде, она была украшена изумительными миниатюрами с многочисленными изображениями красивых лиц. Манихейские храмы действительно были украшены прекрасной росписью. Во времена Низами «Аржанг» – символ всего прекрасного, изящного.
Арран– древнее название области – западной части современного Азербайджана.
Axриман, Ариман– имя злого духа древней дуалистической иранской мифологии. Ахриман – создатель всего злого на земле, враг человека, постоянный враг создателя всего доброго, доброго божества Ормузда (Ахура Мазды).
Бадахшан– в средние века – обширная область, охватывавшая юго-восток Памира (Горно-Бадахшанская автономная область Таджикской ССР) и горные районы северного Афганистана. Во времена Низами там добывали драгоценные камни – гранаты. Часто ошибочно пишут, что там добывали рубины. Добыча гранатов, после перерыва в несколько сот лет, недавно возобновлена на Памире. «Бадахшанские лалы» – гранаты чистой воды – обычный у Низами образ – губы красавицы.
Балкис, Билькис– библейская царица Савская, жена царя Соломона.
Барбат —восточный струнный музыкальный инструмент.
Берда'а, Барда, Берда– в X веке главный город Аррана, западной части теперешнего Азербайджана, лежавший недалеко от впадения Тертера в Куру. В 943 году был разграблен и сожжен русами и с тех пор утратил значение. Возвысилась и заняла его место Гянджа. Развалины Берда находятся недалеко от селения Барда в Азербайджанской ССР.
Бисутун– древнее Багастана («Обитель богов») – скала у дороги из Хамадана в Керманшах (Северо-западный Иран). На этой скале до наших дней сохранилась клинописная надпись, высеченная по приказу Ахеменида Дария I (V в. до н. э.), и рельефные изображения. Молва связала эти барельефы с легендой о Ферхаде. Развалины ахеменидского дворца в этом районе сейчас известны под народным названием «Замок Ширин». Этимология слова Бисутун во времена Низами была забыта, и значение его поясняли: «Лишенный колонн», что нашло отражение в поэтических образах.
Булинас Румийский– знаменитый Аполлоний Тианский, аскет, философ-неопифагореец, математик (ум. ок. 100 г. н. э. в столетнем возрасте). Путешествовал по всему Востоку, включая Вавилон, Ниневию, Египет и даже Индию, обучаясь всюду восточной мистике и магии. Его биографы приписывают ему способность творить чудеса, предсказывать будущее, воскрешать мертвых, считают его магом, «великим посвященным». Многие мыслители (Гиерокл – III в., Вольтер) противопоставляли его Христу, современником которого его считают. Школа Аполлония существовала после его смерти. Легенды о нем были широко известны на Востоке. Низами связывает с ним представление о чарах, заклинаниях, талисманах.
Буртасы– племя тюркского или, возможно, финно-угорского происхождения, обитавшее в низовьях Волги. Предположительно, предки теперешней мордвы.
Бухтишу, Бахтишу, Бухт Иешу– сириец, врач и философ из Гундешапурской школы (основана Хосровом Ануширваном – см.). Был призван халифом Мансуром в Багдад, где принял участие в работе по переводу греческих книг на сирийский и арабский языки. Во времена Низами был известен как мудрец, знаменитый врач.
Вавилон, вавилонские чародеи. – См. Харути Марут.
Везир– главный советник шаха, министр.
Газель– небольшое лирическое стихотворение, построенное на монорифме (аа, оа, оа и т. д.).
Газна– средневековый город, столица знаменитого завоевателя, султана Махмуда из Газны (999—1030), основателя династии Газневидов. Развалины Газны находятся около города Газнин в Афганистане.
Гаухар– драгоценный камень, жемчужина. Это слово – омоним слова, обозначающего первичную субстанцию. В стихах Низами омонимия этих слов часто используется при построении образа. Исток омонима – в мифе о происхождении мира из белой жемчужины (Древний Египет, Коран).
Гебры– распространенное и сейчас в Иране мусульманское название зороастрийцев. В Индии их называют парсами. Низами гебрами называет и индийских огнепоклонников, не зороастрийцев.
Гилян– область на севере Ирана, на берегу Каспийского моря. По-персидски «земля», «прах» – гэль,множественное число (искусственное) – гэлан.«Гилян» у Низами – символ материального мира, «обители праха». Он часто использует эти омонимы в образах.
Гулям– раб, слуга, обычно тюрок или славянин. Из купленных на невольничьих рынках гулямов формировалась гвардия халифов и прочих средневековых правителей. Отсюда второе значение – «гвардеец», «воин».
Гуль– злой дух, который, по поверью, незаметно сбивает путника в пустыне с дороги, заставляет его плутать, а когда тот измучается от голода и жажды, пожирает его.
Гульгун– конь Ширин, принесенный той же кобылицей, которая принесла Шебдиза, и равный ему в быстроте бега.
Гур, онагр —дикий осел. Название этого животного созвучно слову, которое по-персидски значит «могила». Низами часто обыгрывает эти омонимы.
Гур– с гортанным «г» – средневековое название области, занимавшей часть территории современного Афганистана.
Гурия, гурии —райские девы, вечно девственные и вечно пятнадцатилетние красавицы, которые, по Корану, достанутся праведникам в раю. Суфии были склонны считать этот коранический образ лишь символом безграничного райского блаженства.
Гюлистан —розовый сад, сад роз, цветник.
Гяз– мера длины, соответствует старому «локтю», немного менее метра.
Данаб, Денеб —звезда Альфа Лебедя, в астрологии считалась вредоносной.
Дастан– предание, сюжетный рассказ, часто «роман» – история влюбленных («Заль и Рудабе», «Бижан и Маниже» – дастаны – части «Шах-наме» Фирдоуси). Иногда слово употребляется в значении «притча», «мудрое изречение».
Дебир– писец, секретарь, состоящий при шахе и записывающий его послания.
Дей– десятый месяц древнего иранского солнечного календаря (с 23 декабря по 21 января).
Демавенд– покрытая вечными снегами (5500 м) гора к северу от Тегерана.
Дестур– у Низами – советник шаха.
Джейхун– арабское название Аму-Дарьи.
Джемшид, Джем– мифический царь древнего Ирана, в царствование которого на земле было полное счастье, не было ни болезней, ни смерти, ни вражды. Джемшид возгордился, и бог в наказание дал над ним власть тирану Заххаку, который зверски казнил его – распилил пилой пополам. Джемшид считался обладателем чудесной чаши, с помощью которой он мог в любой момент видеть, что происходит в любой точке земли. В Авесте Джемгаид («Пресветлый Йима») – лунное божество.
Джинн– злой дух, демон.
Джуляб —сироп из лепестков роз, который кладут в халву, применяют как лекарство и т. п.
Див, Дивы– злые духи, демоны (иранское слово, ср. джинн– слово арабское).
Дирхем– от греч. драхма, мера веса и название монеты, обычно серебряной, содержавшей 3,148 гр. серебра.
Дихкан, дехкан– звание представителей старой иранской родовой аристократии, почти исчезнувшей во времена Низами. Начиная с Фирдоуси, поэты описывают дихкана как хранителя древних преданий, знатока родной старины. Сейчас «дехкан» значит «крестьянин».
Ездигерд– иранский шах из династии Сасанидов (ум. в 420 г.), отец Варахрана V, явившегося прототипом Бехрама Гура, героя «Семи красавиц». Ездигерд пытался урезать права зороастрийского духовенства, за что получил в истории династии прозвание «Грешник».
Занг, Зангибар– Занзибар. У Низами, однако, «Зангибар» – неопределенное понятие, «страна, населенная неграми, чернокожими».
Заратустра– См. Зардушт.
Зардушт– основатель зороастризма, государственной религии Ирана до арабского завоевания и распространения ислама (VII в.). Главным в этой религии было поклонение огню.
Зардушти– зороастриец.
Захме —медиатор, которым играют на струнных музыкальных инструментах.
Земзем– священный колодец в Мекке, около храма Каабы – величайшей святыни мусульман. Существует предание, что он вырыт библейским пророком Авраамом. Его воде приписывают чудотворные свойства. Вода эта – минеральная.
Зенд, Зенд-Авеста– неправильное название священной книги зороастризма, распространенное во времена Низами. Книга называлась Авеста, а Зенд – позднейший комментарий к ней на языке пехлеви.
Зербафт– плотная узорная ткань из шелковых и золотых ниток.
Змеиный камень. – По восточному поверью, в голове змеи имеется камешек, который является противоядием против ее укуса.
Зороастр– См. Зардушт.
Зухра, Зухре– планета Венера. Считается покровительницей музыки и чародейства (см. Харут и Марут).
