Текст книги "Пять поэм"

Автор книги: Гянджеви Низами

Ширин, объясняя свои поступки Хосрову, ведет хитрые речи. Унижая себя перед великим шахом, она корит опьяненного вином Хосрова, примчавшегося к замку, не боясь ее опозорить, «как сокол за куропаткой». вместо того чтобы почтительно прислать сватов к своей любимой. Она упрекает Хосрова за брак с Шекер, повторяя уже бывшую выше символическую игру слов: «Ведь Сахар, шаханшах, у Сладости во власти». Далее Ширин требует от Хосрова верности ей одной, возвышенной любви, внимания, нежности, подвигов. Она не хочет стать лишь его забавой. Глава кончается бейтом:

 
Ты только пировал, свой кубок сжав рукою,
Когда Шапур творил, Ферхад гремел киркою!
 

Хосров говорит о своей любви, о тоске по Ширин, молит простить ему заблуждения, не гнать его. Он предавал свою любовь ради власти, теперь же любовь ему дороже царства.

Ширин призывает Хосрова отбросить тщеславие и кичливость и избрать иной путь – путь любви. Сама она закалила свою любовь в одиночестве, в горном замке, отказавшись от власти. Она говорит далее, сколь она еще прелестна, сколько в ней страсти, и… гонит Хосрова. Глава кончается бейтом:

 
Иди прямым путем, ведь на кривом пути
Тебе от рук моих лишь гибель обрести.
 

Хосров с нежностью говорит о прелестях Ширил, но упрекает ее в себялюбии. Он молит ее снизойти к нему, быть милосердной. Он отказывается уйти.

Ширин упрекает Хосрова за то, что он стремится удовлетворить лишь свои желания, не думая о ее желаниях. Она требует, чтобы он отказался от Шекер, если он хочет Ширин. Она говорит, что ее страсть к Хосрову уже отпылала, что ей унизительно отбивать его у соперниц. Она прощается с Хосровом, немного медлит, но все же уходит. Хосров молит ее вернуться, и она снова выходит на крышу.

Хосров вновь обращается к Ширин с нежными мольбами, просит ее смириться. Если же она по-прежнему будет такой гордой, он уйдет – его ждут пиры, Шекер.

Ширин по-прежнему ведет гордые речи. Она просит Хосрова удалиться. Сейчас не время для свиданья, потом, возможно, она вновь позовет его.

Хосров униженно молит Ширин впустить его – надвигается ночь, идет снег, пусть она хоть пожалеет шаха! Но если она так боится своей страсти, что не решается впустить его даже в преддверье, то пусть ото будет любовное свиданье, лукавит Хосров. Если же она останется непреклонной, то пусть пеняет на себя, ей же будет хуже. Хосров может найти и лучшую, чем она.

 
Вновь Сладкая велит скитаться по местам,
Где зреют финики, благим своим устам.
 
 
С жемчужин, приподняв два рдеющие лала,
Она жемчужины и лалы рассыпала.
 
 
И молвила она: «О юный царь, чей трон
Так блещет! Твой венец! Всех озаряет он!
 
 
Твой стоек царский стяг! Твои так стойки ноги.
Как длань твоя – твой меч, необоримый, строгий.
 
 
Одев твой мощный стан, горда твоя каба.
Пред властью рук твоих стрела судьбы слаба.
 
 
В друзьях будь счастлив ты, от горести далече,—
Горбатый свод небес твои поддержат плечи».
 
 
И следом, распалясь, вся пламенем полна,
«Гордец воинственный! – промолвила она.—
 
 
Ты шах, так уходи, тебе присуща слава.
А вся игра в любовь для шаха лишь забава.
 
 
Влюблен лишь тот, пред кем в обители земной
И небо и земля – в единственной, в одной.
 
 
Не упрекай меня влюбленностью Ферхада,—
Скитальца мертвого с печалью помнить надо.
 
 
Ферхад, чей жаркий дух и скорбен был и сир,
Лишь брат названый мой, наш посетивший мир.
 
 
Для глаз его была я лишь подобьем духа,
Лишь только голос мой его коснулся слуха.
 
 
От Сладкой горечь знал. Но запах горьких трав
Он пил, как аромат, а не как дым отрав.
 
 
Я сладкому огню речей его внимала.
Подобных ты не знал: речей подобных мало.
 
 
Приятней мне шипы из розовых садов,
Чем пышный кипарис, не знающий плодов,
 
 
На ложе каменном я лучше бы лежала,
Чем видеть недруга хоть с золотым кинжалом.
 
 
Дай медный мне браслет. Не нужен мне огонь,
Что, плавя серебро, сжигает мне ладонь.
 
 
Нам дорог тот огонь, что осветит жилище,—
Не тот, что обратит жилище в пепелище.
 
 
Но коль упреками осыплешь ты меня,—
То обвинителю я стану неровня,
 
 
Порою поутру мы видим, – о, досада! —
Порыв нежданных бурь унес листок из сада.
 
 
Вот так унес меня порыв моей тоски.
А ты сбирайся в путь! Увязывай тюки!
 
 
Я вся в кольце огня; он вьется, вьется снова…
Ты видишь? Так беги! Страшись огня такого.
 
 
Что дивного: с небес несется камфора. [235]235
  …с небес несется камфора. —То есть снег, он холоден, охлаждает страсти.


[Закрыть]
Вот и в моей душе холодная пора.
 
 
Глянь: облако весь мир осыпать хочет солью.
Ступай! Не сладостью являюсь я, а болью.
 
 
Летучей мыши, царь, отраден мрак ночной.
Будь соколом. В полет пускайся в час дневной.
 
 
Они давно ушли – те сказки, что ты ведал.
Они давно ушли – те ласки, что ты ведал.
 
 
Уж ни шаира ласк в душе царицы нет [236]236
  …ни шаира ласк… нет. – По-арабски шаир —буквально: ячменное зерно – название мелкой меры веса.


[Закрыть].
А вот с арабского: уж ни крупицы нет,
 
 
Не турок я, о царь! Я знаю речь араба.
А злоязычья речь да козней – знаю слабо.
 
 
Напал злословья мрак на дом, на кокон мой,
А ведь коварен, верь, лишь черный локон мой.
 
 
О царь! Твоей души бескрыла птица, ведай.
Твоей души заря не разгорится, ведай.
 
 
Со стражами веду иль с шаханшахом спор,
Твой дротик будто бы дейлемский их топор. [237]237
  Твой дротик будто бы дейлемский их топор. – Дротик– оружие царей. Топор– национальное оружие придворной стражи, набиравшейся из племени дейлемцев, жителей области на севере Ирана.


[Закрыть]
 
 
Так собирайся в путь! Под эту сень не вступишь,
Хоть молвил, что, любя, ты стал как тень, – не вступишь.
 
 
О мощный! В жадности не следует коснеть.
Для пищи ты ищи питательную снедь.
 
 
Стяни потуже грудь, нет пользы в лживом стоне;
На рот свой наложи печать своей ладони.
 
 
Что соколы едят? Им лучшее дают,
А падаль мерзкую – стервятники клюют.
 
 
Немало я себе уже стяжала славы
За то, что мне милы сладчайшие забавы:
 
 
Одним печальных слез я в чашу лью струю.
Мне соименную, другим я сладость лью.
 
 
Да, я вода из роз, и я горька. Ну что же,
Ведь в розовой воде всегда есть горечь тоже.
 
 
Я крепче, чем набиз. Пригубишь – и беда! —
Я с ног тебя свалю на долгие года.
 
 
Коль создана Ширин для сладкого улова,
Пусть горстку горечи ее содержит слово.
 
 
Две сладости зараз? Не жди столь сладких дрем.
Ведь финик – с косточкой, орешек же с ядром.
 
 
Я не сродни ежам, не наношу увечья,
И нежность спрятала в язвительную речь я.
 
 
И финик прячется в шипах, и в камне – лал.
Клад золотой не раз в развалинах пылал.
 
 
Твоим вожатым будь терпение. Но все же
С приниженностью пусть оно не будет схоже.
 
 
Что сокол без крыла? Не вьется, хоть убей.
И победит его ничтожный воробей.
 
 
Отбившийся верблюд! Он и за мышью ловкой
Пойдет безропотно, потянутый веревкой.
 
 
Сражаешься со львом и не желаешь пасть? —
Так обнажай клыки, раскрой пошире пасть.
 
 
Собаки сцепятся, да вмиг оставят схватку,
Увидев блеск зубов и зная их повадку».
 
 
И поклялась она, взор поднимая свой,
Всезрящим разумом, душою огневой,
 
 
Предвечным куполом, высоким, бирюзовым,
Истоком пламени и солнцем вечно новым,
 
 
Всей райской красотой, всей прелестью небес,
И каждой буквою всех, всех земных словес,
 
 
Тем поклялась живым, кто будет жить вовеки,
И тем взирающим, кто не опустит веки,
 
 
Тем щедрым богачом, кто всю насытил тварь,
Все души возрастил и всем живущим – царь:
 
 
«Всевластный шах! Сдержу я слово обещанья:
Я для тебя ничто – до нашего венчанья!»
 
 
И отвратила лик, исполненный огня,
Уже добытый клад рукою отстраня.
 

 
Уж солнце, как газель хотанскую, уводит
Веревка мрака в ночь – и вот на небосводе
 
 
Газелей маленьких за рядом вьется ряд,—
То звезды на лугу полуночном горят.
 
 
Царь, что газель, в чью грудь стрела вошла глубоко,
Внял яростным словам Ширин газелеокой.
 
 
И хлопья снежные помчались в мрак ночной,
И капельки дождя [238]238
  …капельки дождя… – слезы Хосрова.


[Закрыть]мелькали, как весной.
 
 
От горести гора слезливой стала глиной.
И сердце ежилось, бредя ночной долиной.
 
 
Снег, словно серебро, пронзал окрестный мрак;
И на Шебдиза пал серебряный чепрак.
 
 
Звучал упреками Хосрова громкий голос,
Черноволосую не тронув ни на волос!
 
 
Как долго он молил, как жарко! Для чего?
Сто слов, – да не годны! Все! Все до одного!
 
 
Молил он и вздыхал – был словно пьян – все глубже.
Вонзались стрелы в грудь – о, сколько ран! – все глубже.
 
 
И вот еще текла в своем ненастье ночь,
А царь, нахмурившись, от врат поехал прочь.
 
 
То он к Шебдизу ник, то, будто от недуга
Очнувшись, все хлестал и торопил он друга.
 
 
Он оборачивал лицо свое к Ширин,
Но ехал, ехал прочь. Он был один! Один!
 
 
И ночи больше нет, – ее распалась риза,
Но нет и сильных рук, чтоб направлять Шебдиза.
 
 
Царь воздыханья вез, как путевой припас;
Он гроздья жемчуга на розы лил из глаз.
 
 
«Когда бы встретил я, – так восклицал он в горе,—
Колодезь путевой, иль встретил бы я взгорье,
 
 
Я спешился бы здесь, и я б не горевал,
Навеки близ Ширин раскинувши привал».
 
 
То вскинет руки царь, то у него нет мочи
Не плакать, – и платком он прикрывает очи.
 
 
И вот военный стан. Царем придержан конь,
А сердце у царя как вьющийся огонь.
 
 
Серебряный цветок освободили тучи,
И месяц заблистал над этой мглой летучей.
 
 
И царь вознес шатер до блещущих небес,
Для входа подвязав края его завес.
 
 
Но не прельщался царь всей прелестью вселенной,
Он сердце рвал свое, как рвет одежды пленный.
 
 
Он, позабыв покой, сжав пальцами виски,
Не поднимал чела с колен своей тоски.
 
 
Придворным, и ловцам, и стражам, и дестурам
Царь повелел уйти; остался он с Шапуром.
 
 
Как живопись творя, стлал пред царем Шапур
Узоры, говоря: «Не будь, владыка, хмур».
 
 
На пламень горести он лил благую влагу.
Смеяться в горький час имел Шапур отвагу.
 
 
«Тебя от горечи хочу я уберечь,
Поверь, нежна Ширин. Ее притворна речь.
 
 
Столь омрачившимся останешься доколе?
Ты рвешься к финикам, так знай – и пальма колет».
 
 
Хосров – он не сводил с Шапура жадных глаз —
Обильным жалобам открыл потайный лаз:
 
 
«Ведь видел ты, с какой пришла ко мне отравой
Та, что весь мир смутит улыбкою лукавой?
 
 
И бог не страшен ей! Смела, дерзка она!
Ну что же, женщина, так значит – нескромна.
 
 
Я шапку снял пред ней и бросил пред собою.
Как стройный кипарис, я встал пред ней с мольбою.
 
 
Но оттолкнула трон с порфирою она,
Ствол царственный снесла секирою она.
 
 
В мороз ее душа не сделалась горячей.
Ее безжалостность увидел каждый зрячий.
 
 
И речь ее была – секира и стрела.
В словах почтительных так много было зла.
 
 
Есть тернии в любви, но в этот час вечерний
Без меры я познал уколы этих терний.
 
 
Но и в моей груди ведь тоже сердце есть.
И злоба тоже ведь у страстотерпца есть.
 
 
Пусть, как Харут она, слетавший с небосклона,
Пусть в родинке ее все чары Вавилона,
 
 
Но так был холоден ее зимы налет,
Что для меня Ширин уж не Ширин, – а лед.
 
 
Но от моей любви, терпевшей поношенья,
Мне ведом – о Шапур! – источник утешенья.
 
 
Ребенка скверный нрав известен мамке. Нет
Соседа, чтоб не знал, каков его сосед.
 
 
Ширин – мой тайный враг! Мрак под личиной света.
Таится ненависть под нежностью привета.
 
 
Как жаден был мой пыл, как был напрасен он!
И вот, отверженный, рассудка я лишен.
 
 
Не слушала она; крутилась непогода;
И речь моя текла как будто больше года.
 
 
Мне в тьме полуночной свечи не принесла.
Бальзама мне от ран в ночи не принесла.
 
 
Хоть встретить Сладкую для каждого отрада,
Хоть сладостна Ширин, – мне новых встреч не надо!
 
 
Ведь встреча всех обид мне не искупит, нет!
Ведь с горьким вкусом хлеб никто не купит, нет!
 
 
Быть под ногой слона, быть мертвым на кладбище
Отрадней, чем просить у злого скряги пищи.
 
 
Быть лучше под водой, быть рыбой, чем свои
Моления нести в пристанище змеи.
 
 
Отрадней землю рыть. Да! Лишь не довелось бы
В дом недостойного свои направить просьбы!
 
 
Жемчужин чистых блеск не в чистых ли морях?
Кто роет черный прах, – найдет лишь черный прах.
 
 
Покинь пустую копь! Иль, чтоб душа угасла,
Мне быть светильником, в котором нету масла?!
 
 
Жизнь стоит ли вручать той прихотливой, той
Лукавой, для кого она лишь звук пустой?
 
 
Клянусь, еще таит подлунная долина
С павлином равную подругу для павлина».
 

Шапур убеждает Хосрова, что все поведение Ширин – лишь обычный женский каприз. Она еще сама придет к шаху. Следует подождать.

 
Тот, ветхий днями, муж, что положил начало
Рассказа, – продолжал. И вот что зазвучало:
 
 
Жестокосердая, прогнавшая царя,
Себя бьет камнем в грудь, раскаяньем горя.
 
 
Она корит себя, и что ни слово – слезы.
И снова все текут, текут все снова слезы.
 
 
Как птица сбитая, металась и не раз
На землю падала, закрыв нарциссы глаз.
 
 
Клеймя свой гордый дух, рыдала, – в то же время
Бия ладонями и грудь свою, и темя.
 
 
И вздохами ее был воздух обожжен.
Земля столь горьких слез не видела у жен.
 
 
Нет силы, чтоб сдержать порывы горькой страсти,
Чтоб сердце усмирить, нет во вселенной власти.
 
 
Когда ж душа ее вконец изнемогла,
Стыда тяжелого ее объяла мгла.
 
 
И вот подпружен конь – Гульгун ее прекрасный.
Душа ее в крови, и конь кроваво-красный.
 
 
На рыжеогненном и взвихренном коне
Она – как блеск воды на трепетном огне.
 
 
Тропа узка, как бровь; как у прекрасной косы,
И небеса черны, и горные откосы.
 
 
И на крутой тропе, стегая жеребца,
На помощь в этой тьме звала она творца.
 
 
Но глушь и трудный путь Гульгуну – не препона,
И он помчал Ширин быстрее небосклона.
 
 
Одеждою слуги свою стянувши грудь,
Она Шебдизу вслед направила свой путь.
 
 
И вот сквозь гулкий гром, сквозь громозвучный топот
Порой был слышен плач, порой был слышен ропот,
 
 
И взор вперяла в тьму Луна прекрасных луп…
К шатрам охотничьим примчал ее Гульгун.
 
 
Военачальники уснули; тишь; и даже
У царского шатра нет переклички стражи.
 
 
Все, словно опиум, впивая лунный свет,
В курильне ночи спят. Нигде движенья нет.
 
 
И смущена Ширин: к царевому порогу
Она приблизилась, да в ком найдет помогу?
 
 
Но из-за полога Хосровова шатра
Шапур глядит, – что там? Не света ли игра?
 
 
Лишь миг тому назад, охваченный истомой
Сиянья лунного, царь был окован дремой.
 
 
И, слугам не сказав, туда, где встал Гульгун,
Шапур идет взглянуть, кого примчал скакун.
 
 
Он молвил всаднику: «Как призрак, ты прекрасен,
Но если ты не тень, то твой приезд опасен:
 
 
Тут и с напавших львов кичливость мы собьем.
Заползшая змея тут станет муравьем».
 
 
Но отступил Шапур пред этим нежным дивом,
Смущен его лицом и действием учтивым:
 
 
Ширин художника узнала; отняла
Сапожки от стремян и спрыгнула с седла.
 
 
Лик разглядел Шапур; длань поднял он к кулаху
И вскинул ввысь кулах, а лбом склонился к праху.
 
 
И молвил он: «Луна! Всем страждущим глазам
Прах из-под ног твоих – целительный бальзам».
 
 
Ответила Ширин словам его достойным
Со взглядом ласковым, для женщины пристойным.
 
 
И за руку она взяла его, и он
Услышал все и был не очень удивлен.
 
 
Услышал он о том, что слезные потоки
Стыда, раскаянья ей обжигают щеки,
 
 
Что речь ее с царем была дерзка и зла,
Что недостойные слова произнесла,
 
 
Что лишь умчался царь, – укоры зазвучали
В ее душе и дух попал в силок печали.
 
 
И говорит она: «Меня объяла тьма,
И не внимала я велениям ума.
 
 
Решилась я на все: рок становился хмурым.
Ведь свойственен в беде прыжок тигриный гурам.
 
 
И провидением небесным ты сочти,
Что я разбойников не встретила в пути.
 
 
Но так как был огонь стремления безмерен,
То путь мой – путь прямой, он правилен, он верен.
 
 
Мое доверие ты принял, и оно
Твердит: «Грядущее тебе же вручено».
 
 
Две просьбы у меня. Тебе исполнить надо
Их обе, чтоб ко мне опять пришла отрада.
 
 
Вот первая, Шапур: когда придет Хосров
На пиршество, под крик: «Да будешь ты здоров!»,
 
 
Ты усади меня в укромный угол. Тайна
Да сохраняется! Не выдай и случайно!
 
 
Веселый нрав его, подобную лучу
Всю красоту его увидеть я хочу.
 
 
Вторая: если царь глазами уж не злыми
Мой встретит взор, то пусть он скажет о калыме [239]239
  …он скажет о калыме– то есть заведет речь о свадьбе.


[Закрыть].
 
 
Коль хочешь, о Шапур, исполнить все точь-в-точь,—
Все подготовь, Шапур, покуда длится ночь.
 
 
Не хочешь, – на коня я снова сяду; снова
В свой замок возвращусь, не повидав Хосрова».
 
 
Две просьбы услыхав, Шапур отверз уста
И клятвы ей дает; их было больше ста.
 
 
Гульгуна в стойло ввел он, будто бы Шебдиза.
В шатер он ввел Ширин, как будто бы Парвиза.
 
 
Два царственных шатра имел Хосров; они
Мерцали в жемчугах, как звездные огни.
 
 
Ближайший – для пиров, а полускрытый, дальний
Служил для отдыха. Он был опочивальней.
 
 
Повел Шапур пери воздушную. Вдвоем
Они вошли в шатер, назначенный для дрем.
 
 
И прочь пошел Шапур, ей указав на ложе,
И полог опустил, с небесной ризой схожий.
 
 
Царя как бы меж роз уснувшим обретя,
Шапур был радостен, как утро, как дитя.
 
 
Вкруг «сада роз» кружась и не стремясь к покою,
Он оправлял свечу заботливой рукою.
 

Хосров видит во сне прекрасный сад и светильник. Шапур говорит ему, что Ширин со временем смирится.

Хосров пирует в шатре. Барбед и Некиса услаждают слух пирующих своим пением и игрой. Хосров потрясен, растроган. Он слушает их всю ночь Наутро Шапур идет к шатру, в котором прячется Ширин. Она просит Шапура, чтобы тот прислал к ней одного из певцов. Так начинается объяснение Хосрова и Ширин устами Барбеда и Некисы.

Ширин сожалеет о своей заносчивости и согласна пойти к Хосрову хоть в служанки – лишь бы он не грустил.

Хосров догадывается, что Ширин здесь. Он рад ей, он ей покорен, он страшится лишь разлуки.

Ширин изнемогает от любви. Она просит Хосрова, чтобы он ей наконец сказал, убьет он ее или обласкает.

Хосров призывает Ширин. Он клянется, что, если Ширин придет к нему, он навек сделает ее своей подругой, будет ей рабом.

Ширин снова молит о прощении. Она может принадлежать лишь Хосрову.

Хосров вновь призывает Ширин. Тогда Ширин велит Некисе:

 
Спой так, чтобы вконец обворожить Хосрова,
Чтоб сбился он с пути, чтоб он не спорил снова,
 

Ширин зовет помириться «сегодня к ночи». Хосров в тоске, он разрывает на себе одежды. Он велит Барбеду:

 
Пусть твой сладчайший стих Сладчайшей станет ведом.
 

Хосров молит о прощении. Он просит простить ему его измены. Он будет вечно верен Ширин… Песнь кончилась. Ширин, не вынеся томленья, страстно вскрикнула в своем шатре. Хосров отвечает ей криком. Он хочет тут же идти к Ширин. Шапур его останавливает.

Ширин выходит навстречу Хосрову и падает к его ногам. Хосров склоняется к ней, целует перед ней землю. Он клянется сделать ее своей супругой. Они пируют вместе. Хосров сперва не решается и прикоснуться к Ширин, но потом робко ласкает ее. Ширин уезжает в свои владения, а Хосров спешит в Медаин готовить свадьбу. Звездочеты составляют гороскоп, чтобы узнать день свадьбы, который будет счастливым.

Хосров посылает Ширин сказочно щедрые свадебные подарки – выкуп за нее. Ширин везут в шахскую столицу. Хосров вызывает мобедов и говорит им о великой чистоте и твердости Ширин: она осталась чиста, несмотря на его домогательства, Мобеды назначают сумму брачного выкупа и совершают обряд.

 
Всем розам небеса, сперва сказав: «Пробудим
Вас в день весны», – потом их предлагают людям.
 
 
Великий рок, венцу жемчужины даря,
Венец в жемчужинах наденет на царя.
 
 
Пловцы ныряют вглубь на поиски жемчужин,—
Чтоб стал жемчужин блеск с венцом царевым дружен.
 
 
Став слаще, чем джуляб, прекрасней, чем пери,
Ширин, позвав царя, промолвила: «Бери,
 
 
Пей сладкий кубок мой, пребудь в истоме сладкой.
Ты сладостно забудь все в мире, кроме Сладкой».
 
 
В словах, являющих величие и честь,
Ширин потайную царю послала весть:
 
 
«Не прикасайся ты сегодня ночью к чаше:
Два опьянения не входят в сердце наше.
 
 
Что яство для людей, чей ум затмит вино?
Поймет ли – солоно ль, не солоно ль оно.
 
 
Хмельной, найдя все то, к чему стремился страстно,
Промолвит: «Я был пьян, все бывшее – неясно».
 
 
И те, что во хмелю откроют свой замок,
Потом бранят воров, и все им невдомек».
 
 
По нраву эта весть пришлась владыке мира.
«Исполню, – молвил он, – веления кумира».
 
 
Но пьют в веселый день!.. Будь сломлена печать!
Себя на празднике не надо огорчать!
 
 
Пел снова Некиса́, бренчал бербет Барбеда,—
Звенела над Зухре их нежная победа.
 
 
То, полный сладости, пел мелодичный руд:
«Пусть длятся радости, пусть чаши все берут!»,
 
 
То кубок прозвенит, сверкая пред Барбедом:
«Всегда удачи свет тебе да будет ведом!»
 
 
И в сладостных мечтах о сладостной Ширин
Хосров испробовал немало терпких вин.
 
 
И промежутки царь все делает короче
Меж кубками. И вот проходит четверть ночи.
 
 
Когда же должен был, почтителен и тих,
К невесте царственной проследовать жених,—
 
 
Его, лежащего без памяти и речи,
К ней понесли рабы, подняв к себе на плечи.
 
 
И вот глядит Ширин: безвольный, допьяна
Царь упоен вином. Себя укрыв, она
 
 
Тому, кто, все забыв, лежит, как бы сраженный,
Другую милую отдаст сегодня в жены.
 
 
Она схитрила, что ж, – ты так же поступай
С тем, кто придет к тебе, упившись через край.
 
 
Из рода матери всегда жила при Сладкой
Старуха. Словно волк была она повадкой.
 
 
И с чем ее сравнить? О, диво! О, краса!
Скажу: как старая была она лиса,
 
 
Две груди старая, как бурдюки, носила.
От плеч ушла краса, колен исчезла сила.
 
 
Как лук изогнутый, была искривлена,
С шагренью схожая, шершавая спина.
 
 
Ханзол, несущий смерть! Кто глянул бы некосо
На щеки, – в волосках два колющих кокода.
 
 
Ширин, надев наряд на это существо,
Послала дряхлую к Парвизу для того,
 
 
Чтоб знать, насколько царь повержен в хмель могучий,
И сможет ли луну он отличить от тучи.
 
 
Старуха полога раздвинула края,—
Как будто из норы к царю вползла змея.
 
 
Как сумрак хмурая, – таких не встретишь часто,—
Была беззубая, но всё ж была зубаста.
 
 
Царю, когда к нему вошла сия лиса,
Уже овчинкою казались небеса.
 
 
Но все ж он мог понять, – он на усладу падкий:
Не так весенние ступают куропатки.
 
 
Не феникс близится, – ворону видит он.
Влез в паланкин Луны чудовищный дракон.
 
 
«В безумстве я иль сплю? – он прошептал со стоном.—
Где ж поклоняются вот этаким драконам?
 
 
Вот кислолицая! Горбунья! Что за стать!
Да как же горькая сумела Сладкой стать?»
 
 
Хосрова голова пошла как будто кругом.
Решил он: сей карге он сделался супругом.
 
 
…Старушки слышен крик… Промолвила Луна:
«Спасти ее!» И вот – к царю идет она.
 
 
К лицу прибавив семь искусных украшений, [240]240
  К лицу прибавив семь искусных украшений… – Семь украшений: 1)хна, которой красили кончики пальцев, 2) басма, которой красили брови, 3) румяна, 4) белила, 5) сурьма, 6) золотая фольга, 7) галие – смесь мускуса и амбры для придания аромата волосам и бровям.


[Закрыть]
Откинув семь завес, вошла; плавней движений
 
 
Не видел мир. Пред ней – ничто и табарзад.
Вся сладость перед ней свой потупляет взгляд.
 
 
Она – что кипарис, сладчайший из созданий.
Она – сама луна, закутанная в ткани.
 
 
Что солнце перед ней, хотя она луна!
Ста драгоценней стран подобная весна!
 
 
Подобной красоты мир не смущали чары.
Все розы в ней одной, в ней сладости – харвары.
 
 
Она – цветы весны. О них промолвишь ты:
Одним счастливцам, знать, подобные цветы!
 
 
Блестящий Муштари пред ней померкнет. Пава
Пред плавною Ширин совсем не величава.
 
 
Ее уста – любовь. О, как их пурпур густ!
Но все ж ее уста еще не знали уст.
 
 
Весь Туркестан попал в силок ее дурмана.
Лобзания Ширин ценнее Хузистана.
 
 
О розы свежих щек! Вода из роз, взгляни,
Льет слезы от стыда; ее печальны дни.
 
 
Ты, томный взор, нанес сердцам несчетным раны!
О поволока глаз! Ты грабишь караваны!
 
 
Ширин! Ведь ты – вино: уносишь ты печаль.
Нет горя там, где ты. Оно уходит вдаль.
 
 
О сахар сахара, о роза роз! О боже!
Она явилась в мир – сама с собою схожей.
 
 
И царь протер глаза: они ослеплены.
Так бесноватых жжет сияние луны.
 
 
И как безумцы все, смущен он был Луною [241]241
  …как безумцы… смущен он был Луною… – См. сноску 216.


[Закрыть]
И хмеля сонного затянут глубиною.
 
 
…И пробудился царь. Свершился ночи ход.
Царь видит пред собой наисладчайший плод.
 
 
Невесту светлую ему послало небо,—
Пылающий очаг, назначенный для хлеба.
 
 
Ушел небиза хмель за тридевять земель.
Сладчайший поцелуй согнал с Парвиза хмель.
 
 
Он словно вин испил необычайных, новых.
И сад расцветных роз был сжат в руках царевых.
 
 
Лишь покрывало с уст, как эта ночь, – ушло,
Терпение царя мгновенно прочь ушло.
 
 
Краса весь разум наш вмиг обратит в останки.
Мани своим вином отравят китаянки.
 
 
Ворвался в Хузистан в неистовстве ходжа,
Лобзаний табарзад похитил он, дрожа.
 
 
Таких рассветных вин, как эти, – не бывало;
Таких блаженных зорь на свете не бывало!
 
 
И начал он сбирать охапки сладких роз,
И сам он розой стал в часы веселых грез.
 
 
И молвил он любви, что миг пришел, что надо
Уже вкушать плоды раскрывшегося сада.
 
 
То яблок, то гранат он брал себе к вину,
То говорил, смеясь: «К жасмину я прильну»,
 
 
И вот уже слились два розовые стана.
И две души слились, как розы Гюлистана.
 
 
Сок розы в чашу пал, о радости моля,
И сахар таял весь в плену у миндаля.
 
 
Так сутки протекли, и вот вторые сутки.
Нарцисс с фиалкой спит, и сладок сон их чуткий.
 
 
Так два павлина спят в тиши ночных долин…
Поистине красив склонившийся павлин!
 
 
Они, покинув сон, прогнав ночные тени,
Послали небесам немало восхвалений.
 
 
И, тело жаркое очистивши водой,
Молитвы должные свершили чередой.
 
 
Все близкие к тому, кто был на царском троне,
Окраской свадебной окрасили ладони:
 
 
В хне руки Сементурк, в хне руки Хумаюн,
В хне руки Хумейлы, [242]242
  Сементурк, Хумаюн, Хумейла– имена подруг Ширин.


[Закрыть]и лик их счастья – юн.
 
 
Однажды царь сидел в своем покое, взглядом
Окидывая дев, с ним восседавших рядом.
 
 
Им драгоценности он роздал. Запылал
В их ожерелиях за лалом рдяный лал.
 
 
Он отдал Хумаюн Шапуру, – сладким садом
Его он наградил, сладчайшим табарзадом.
 
 
Затем дал Хумейлу царь Некисе, а вслед
Красотку Сементурк в дар получил Барбед.
 
 
Ну, а Хотан-Хотун премудрую и видом
Прелестную Хосров связал с Бузург-Умидом.
 
 
С почетом отдал царь Шапуру всю страну,
В которой некогда цвела Михин-Бану.
 
 
Когда вступил Шапур в предел своих владений,
В них множество воздвиг прославленных строений.
 
 
Та крепость в Дизакне́, чья слава немала,
Шапуром, говорят, построена была.
 
 
И одаряет вновь всей радостью Хосрова
Благожелательство небесного покрова.
 
 
Свершенья, молодость и царство, – лучших уз
Вовек не видел мир, чем их тройной союз.
 
 
И дня без лютни нет, и ночи нет без кубка…
Всё в мирных днях забыть, – нет правильней поступка.
 
 
Лишь радости вкушай, в них так приятен вкус —
И огорчений злых забудешь ты укус.
 
 
Он пил, дарил миры, он радовал народы.
И в наслаждениях текли за годом годы.
 
 
Когда ж прошли года и духом он прозрел,
То устыдился он всех дерзновенных дел.
 
 
И белый волос встал у щек нежданным стражем;
«О молодость, прощай!» – его увидев, скажем.
 
 
Быть в мире иль не быть? Граница – волосок.
И волосок – седой. И час твой – недалек.
 
 
Для взора смертного все чернотой одето,—
Но только до зари, до вспыхнувшего света.
 
 
Мы греемся в саду, пока снежинок рой
Не ляжет на листву сребристой камфорой.
 
 
Постигни молодость! Она – пыланье страсти.
Весь мир, вкушая страсть, в ее всесильной власти.
 
 
Но седовласый рок возьмет права, и он
Твою изгонит страсть. Таков его закон.
 
 
«Как быть? – у старика спросил красавчик с жаром.—
Ведь милая сбежит, когда я буду старым».
 
 
И отвечал старик, уже вкушавший тишь:
«Друг, в старости ты сам от милой убежишь».
 
 
Коль ртуть на голове, – она бежит от мира,
Бежит от серебра напрасного кумира.
 
 
От мрака локонов печаль умчится вдаль.
Черноволосых взор, – пугает он печаль.
 
 
Войска тоски бегут перед тобой, нубиец.
Ведь, только радуясь, живет любой нубиец.
 
 
Окраска черная глазам на пользу: рьян
И радостен, юнец стремится в Индостан.
 
 
Все понял царь, и внял он белому жасмину.
Он в юных днях – как я – постиг свою кончину. [243]243
  Он в юных днях – как я – постиг свою кончину– то есть, подобно самому Низами, уже в молодости стал думать о смерти.


[Закрыть]
 
 
Хотя Хосров сдержал любой бы свой обет,
Но мир обманывал, и царь страшился бед.
 
 
То на златой доске он в нард играл, то бегом
Шебдиза тешился, былым отдавшись негам.
 
 
То он Барбеда звал, то слушал водомет,
То обнимал Ширин, как бы вкушая мед.
 
 
Ширин и царский трон, Барбед и бег Шебдиза,—
Излюбленный предел всех радостей Парвиза.
 
 
И вспомнил он, смутясь, все предвещавший сон,
И сад его души был мраком полонен.
 
 
Все то, что создали, он знал, земля и воды,
Хоть так прекрасно все, – сотрут, разрушат годы.
 
 
До полнолуния растут лучи луны,
Потом – уменьшатся, потом – уж не видны.
 
 
Я дереву в саду, в саду плодовом внемлю:
«Созревшие плоды – повергну я на землю».