Текст книги "Пять поэм"

Автор книги: Гянджеви Низами

Второй, после Тогрула, адресат поэмы умер, обещав Низами награду. Низами подносит поэму Кызыл-Арслану, брату Джахан-Пехлевана, и выражает ему свое соболезнование по поводу кончины Джахан-Пехлевана.

Лейли и Меджнун

Перевод П. Антокольского

Глава, по традиции, содержит восхваление единства Аллаха, построенное как молитва, как ряд обращений Низами к богу. Молитвенные обращения перемежаются с очень кратким (один-два стиха) изложением отдельных религиозно-философских положений (роль разума в познании и т. п.).

Восхваление пророка, построенное так же, как молитва. Содержит ряд философских положений и завершается хвалой четырем первым наместникам пророка – халифам Абу Бекру, Омару, Осману и Али.

Описание вознесения Мухаммеда на небо, схожее с содержащимся в «Сокровищнице тайн» (см. «О вознесении Пророка»). Глава завершается молитвой.

Низами говорит, что надо быть душою щедрым, как туча, и радостным, как расцветшая роза, странствующим, как солнце, и рассыпающим, как оно, повсюду золото мудрости. Далее он утверждает высшую ценность духовной жизни человека, стремления к познанию, по сравнению с грубыми чувственными удовольствиями от сна и еды, доступными и ослам. Затем он говорит о сотворенности мира Аллахом, о мере его познаваемости и путях познания.

 
Я был в тот день столь счастлив и богат,
Что позавидовал бы Кейкубад.
 
 
Не хмурил я изогнутых бровей,
Читая строки повести своей. [248]248
  …повести своей… – то есть собрания своих стихов.


[Закрыть]
 
 
Казалась верным зеркалом судьба.
И, волосы откинув мне со лба,
 
 
Дышало утро благовоньем роз,
И счастливо то утро началось.
 
 
Как мотылек в огне златой свечи,
Как соловей в садах Барды в ночи,
 
 
На башне слов я знамя водрузил,
Свое перо в чернила погрузил,
 
 
Его расщеп алмазами точа.
Язык мой был болтливей турача.
 
 
Себе сказал я: час пришел, восстань!
Тебе судьба приносит счастья дань.
 
 
Где твоему безделию предел?
Не отстраняйся от великих дел.
 
 
На благородный лад настрой свой саз.
Кто спорит с жизнью, тем она далась,
 
 
Кто с поднятой проходит головой,
Тот человек бывалый, боевой.
 
 
Как зеркало, верна душа его,
Не отражает криво ничего.
 
 
А тот, кто чужд народу своему, —
Как бы закутал лживый лоб в чалму.
 
 
Судьба благая! Требуешь ли ты,
Чтоб были руки делом заняты?..
 
 
Так я мечтал. И вдруг звезда летит.
Вот он, мой жребий, – что мне возвестит?
 
 
Найду ль почет за столько дней труда,
И дастся ль мне сокровище тогда?
 
 
Так я гадал… И вижу наконец,
Посланье шаха мне принес гонец. [249]249
  Посланье шаха мне принес гонец. – Речь идет о прибытии гонца от Ширваншаха Ахситана, заказчика «Лейли и Меджнун».


[Закрыть]
 
 
Как он писал, чудесный каллиграф,
Витиеватым почерком убрав
 
 
Страниц пятнадцать! Что ни буква – сад.
Как шаб-чираг, слова его горят:
 
 
«О друг и брат, ближайший меж людьми!
Словесных дел волшебник, Низами!
 
 
Проснись! Восстань от сладостного сна.
Яви нам чудо. Мощь тебе дана,
 
 
Чтоб на арене слова своего
Нам доказать благое мастерство.
 
 
Хотим, чтоб в честь Меджнуновой Любви
Гранил, как жемчуг, ты слова свои.
 
 
Чтобы, Лейли невинность обретя,
Ты был в реченьях свежим, как дитя,
 
 
Чтоб, прочитав, сказали мы: «Ей-ей!
Клянемся мы державою своей,
 
 
Что сладость книги стоит сотен книг».
Ты перед нами некогда возник
 
 
В чертоге слов, как некий шах Хосров.
Так не жалей опять своих даров,—
 
 
Арабской ли, фарсидской ли фатой [250]250
  Арабской ли, фарсидской ли фатой… – то есть ты можешь написать поэму по-персидски с употреблением арабских слов.


[Закрыть]
Украсишь прелесть новобрачной той.
 
 
С твоим искусством дивным, Низами,
Знакомились мы прежде. Так пойми:
 
 
Для чьей отрады, для чьего лица
Ты нанизал свой жемчуг из ларца?
 
 
Мы знаем толк в речениях людских,
Мы замечаем каждый новый стих.
 
 
Но к тюркским нравам непричастен двор,
Там тюркский неприличен разговор. [251]251
  Но к тюркским нравам непричастен двор,// Нам тюркский неприличен разговор. – На этот бейт существуют различные комментарии. Иранский ученый В. Дастгирди понимал его так: «Мои обещания заплатить за поэму не таковы, как у тюрка султана Махмуда Газневи, обманувшего Фирдоуси» (согласно известной на Востоке легенде). Другое толкование: «Не пиши поэму на тюркском языке». Е. Э. Бертельс считал этот стих позднейшей вставкой, не принадлежащей Низами.


[Закрыть]
 
 
Раз мы знатны и саном высоки,
То и в речах высоких знатоки!»
 
 
Прочел я… Кровь мне бросилась в лицо,—
Так, значит, в ухе рабское кольцо!
 
 
И не поднять из мрака мне чела,
И на глазах как пелена легла,
 
 
И не найти сокровищ золотых…
И замер я, и ослабел, затих,
 
 
И голову запрятал от стыда…
Где близкий, кто бы понял, в чем беда?
 
 
Вновь дополнять творенье – смысла нет.
А рядом сын любимый, Мухаммед,
 
 
Как тень моя скользящая, был тих.
Он подошел и сел у ног моих
 
 
И говорит: «Не раз ты мяч бросал,
«Хосров – Ширин» недаром написал;
 
 
Сердца людей еще повесели
И напиши Меджнуна и Лейли,
 
 
Чтоб две поэмы были двойники.
Он – Ширваншах. Вы оба высоки.
 
 
Твое владенье – не Ширван, а мир.
Но он знаток, он знатен, он кумир.
 
 
Нарядных он потребовал прикрас,—
Садись пиши, как ты писал не раз».
 
 
Я отвечал: «Уместна эта речь!
Ты чист, как зеркало, остер, как меч.
 
 
Но как мне быть? Душа раздвоена.
Мысль широка. Дорога к ней тесна.
 
 
И узок вход рассказу моему.
Хиреет речь, зажатая в тюрьму.
 
 
Мне площадь как ристалище нужна,
Как поле для лихого скакуна.
 
 
Такая радость, ведомая всем,
Мне не дана. Вот отчего я нем.
 
 
Изящество и легкость – вот узда,
Чтоб речь была отважна и тверда,
 
 
А от печали рабской и цепей
Она звучит трусливей и слабей.
 
 
И если нет на волю мне пути,
Откуда слово ценное найти?
 
 
Где музыка, где вина, где меджлис,
Где сад, чтоб мысли светлые зажглись?
 
 
Сухой песок, пустыня, [252]252
  Сухой песок, пустыня… – то есть арабская легенда о Лейли и Меджнуно суха, как Аравийская пустыня.


[Закрыть]темя гор…
Иной народу нужен разговор:
 
 
Чтоб слово было сердцем рождено,
Чтобы звенело радостью оно!
 
 
Рожденное без радости – мертво.
Но шах велит, чтоб именем его,
 
 
Закованный в наряд чужих прикрас,
Я все же точно выполнил приказ!
 
 
Чтобы его величество, сочтя
Мой жемчуг, забавлялся, как дитя!
 
 
Чтобы влюбился будущий мой чтец
В творенье, кто бы ни был – хоть мертвец!
 
 
Я начал рыть и средь глубоких ямин
Набрел на клад, на философский камень.
 
 
Природе нужен только краткий путь,
Чтоб не терялся в беспорядке путь.
 
 
И путь мой краток был, и голос ясен,
И сладостен напев, и строй согласен.
 
 
Размер стиха, как море [253]253
  Размер стиха, как море… – Образ построен на омонимах: «бахр» – море и «бахр» – стихотворный размер.


[Закрыть]в пляске волн,
Но сонных рыб – живой добычи – полн.
 
 
Иные ищут сладости словесной,
Но свежести не знают полновесной.
 
 
Но никому среди глубин морских
Не попадалось раковин таких!
 
 
И каждый бейт мой, свежестью сверкая,
Дороже, чем жемчужина морская.
 
 
Когда искал я эти жемчуга,
Не поскользнулась смелая нога.
 
 
Я спрашивал – а сердце отвечало.
Я землю скреб – нашел ключей начало.
 
 
Весь мой избыток, весь душевный пыл
Я отдал, чтоб рассказ закончен был.
 
 
Четыре тысячи стихов и больше
Сложил в четыре месяца, не дольше.
 
 
Свободный от житейских мелочей,
Сложил бы их в четырнадцать ночей.
 

Низами, по традиции, восхваляет заказчика поэмы, говорит о древности его царского рода, о ого щедрости, о могуществе, о том, как он крут с врагами и мягок с друзьями и т. п. В заключение Низами молит Аллаха, чтобы он ему, отшельнику, послал с помощью этого шаха пропитание.

Глава содержит ряд традиционных восхвалений, обращенных к Ахситану.

Низами восхваляет юного наследника Ахситана и просит его благосклонно принять как поэму «Лейли и Меджнун», так и своего сына Мухаммеда, который отвезет поэму ко двору Ширваншахов. Он просит назначить своему сыну постоянное жалованье.

 
Четырнадцатилетний сын мой скромный,
Едва проникший взглядом в мир огромный,
 
 
Я помню, как ребенком лет семи
Ты розой мне казался меж людьми.
 
 
Ты вырос ныне стройным кипарисом:
Бегут года, – смиренно покорись им!
 
 
Беспечных игр окончилась пора.
Расти, учись познанию добра.
 
 
Ищи свой путь, заранее готовясь
Чертог построить не на страх – на совесть.
 
 
Ребенка спрашивают: – Чей сынок? —
Но взрослый отрок в мире одинок.
 
 
И если час ребяческий твой прожит,
Тебе мое отцовство не поможет.
 
 
Будь сам как лев, сам побеждай в бою,
Надейся лишь на молодость свою.
 
 
Добыв успех, не расставайся с честью,
Не оскорбляй чужого благочестья.
 
 
И если сказку вздумаешь сложить,
Сумей и в сказке истине служить.
 
 
Так поступай и делай, чтобы только
В грядущем не раскаиваться горько.
 
 
И верь нелицемерно в мой совет,—
Тебе послужит верно мой совет.
 
 
В привычках, свойственных тебе, отмечу
Заносчивость и склонность к красноречью.
 
 
Со стихотворством только не дружи:
Чем глаже стих, тем ближе он ко лжи. [254]254
  Чем глаже стих, тем ближе он ко лжи. – Буквально: «Самые прекрасные стихи – самые лживые из них». Это изречение приписывается пророку Мухаммеду, который, по преданию, не любил светскую панегирическую поэзию, развитую у арабов в его время.


[Закрыть]
 
 
Нет, стихотворство – не твое блаженство.
Здесь Низами достигнул совершенства,
 
 
Стих, может статься, громко прозвонит,
Но пользой он, увы, не знаменит.
 
 
Пускай созреет сущность молодая,
Одним самопознаньем обладая.
 
 
Познай себя, [255]255
  Познай себя… —буквально: «Тот, кто познал себя, познал господа своего». Это изречение также приписывается Мухаммеду. Его приводят почти все суфийские авторы. Для них, как и для многих других мистиков, познание человека ведет к познанию бога. Суфии с целью самопознания, развивали своеобразную «анатомию», соединенную с психоанализом, сходную с тайным знанием индийских йогов. Низами часто называет себя «хаким», что в его время и позднее значило «мудрец» и одновременно «врач».


[Закрыть]познать себя стремись,—
Таким стремленьем отчеканишь мысль.
 
 
Пророк учил, что правая дорога —
Познанье жизни и познанье бога.
 
 
Стоят у двери этих двух побед
Лишь двое в мире: врач, законовед.
 
 
Так будь врачом, что воскрешает к жизни,
Не костоправом, что лишает жизни!
 
 
Законоведом, любящим закон,—
Не крючкотвором, губящим закон!
 
 
Будь тем иль этим, – уважаем будешь,
Учителем людей, служа им, будешь!
 
 
Я все сказал. Исполнить должен ты.
Работой жизнь наполнить должен ты.
 
 
Что слово! Беглый плеск воды проточной.
Поменьше слов, – тогда значенье точно.
 
 
Пусть бьет ключом студеная вода,
Не в меру выпьешь – берегись, беда!
 
 
Цени слова дороже всех жемчужин,
Чтоб голос твой услышан был и нужен.
 
 
Нанизывай слова, как жемчуга,—
Лишь редкостная снизка дорога.
 
 
Нам кажется чистейший жемчуг сказкой
И в кипени волны, и в глине вязкой.
 
 
Пока он цел – краса морских зыбей.
Растертый в прах – лекарство [256]256
  Растертый в прах – лекарство… – Растертый жемчуг во времена Низами входил в состав многих лекарств.


[Закрыть]от скорбей.
 
 
Что россыпь звезд на пажити полночной!
Одно лишь солнце согревает мощно.
 
 
Все мириады звезд во тьме ночей —
Ничто пред славой солнечных лучей.
 

 
Встань, виночерпий, и налей вина,
Дай жаждущей душе моей вина!
 
 
Пускай светла, пускай, как слезы наши,
Прозрачна будет влага пирной чаши.
 
 
И только пригублю я чашу, – пусть
В стесненном сердце замирает грусть.
 
 
Так много в жизни видел я веселья,—
Оно прошло, но памятно доселе.
 
 
Потом и память сгинет без следа…
Потом и я исчезну навсегда…
 
 
Встань, виночерпий, и налей мне чашу
Рубинового сока, ибо вновь
 
 
От складных слов я стал мудрей и краше,
Моложе стала старческая кровь.
 
 
Да, мой отец, Юсуф, сын Муйайеда,
Ушел навек, догнал кончиной деда.
 
 
Что с временем бороться? Все течет.
К чему вопить, что неоплатен счет?
 
 
Я видел смерть отца. Одним ударом
Я разорвал с его наследьем старым.
 
 
Я вырвал жало медоносных пчел
Из тела и забвенье предпочел.
 
 
Встань, виночерпий, не сиди без дела!
Налей мне чашу жидкого огня!
 
 
Чтоб тварь немая речью овладела,
Чтоб сразу в пот ударило меня.
 
 
Да, мать моя, из курдского селенья,
Скончалась. Все земные поколенья
 
 
Должны пройти. Все матери умрут.
И звать ее назад – напрасный труд.
 
 
Но глубже всех морей людское горе.
И выпей я все реки и все море,
 
 
Хоть сотней ртов прильни к его волне,—
Не исчерпать соленой чаши мне.
 
 
Один бальзам враждебен этим волнам:
Он называется забвеньем полным.
 
 
Встань, виночерпий, встань! Мой конь хромает.
Но чтобы он идти спокойно мог,
 
 
Налей вина, которое ломает,
Бросает в жар, но не сбивает с ног.
 
 
Хаджа-Умар – брат матери. Мне вскоре
Расстаться с дядей предстояло горе.
 
 
Когда я выпил горький тот глоток,
По жилам пробежал смертельный ток,
 
 
Во флейте горла пенье оборвалось,
А цепь молчанья вкруг него свивалась.
 
 
Встань, виночерпий! В погребе прохладном
Найди вино, как пурпурный гранат.
 
 
Глотнув хотя бы раз усильем жадным,
Посевы жизни влагу сохранят.
 
 
Где ближние? Где цвет моей семьи?
Где спутники – товарищи мои?
 
 
Чтоб улей полнился медовым соком,
Он должен жить в содружестве высоком.
 
 
Червяк растит свой шелковичный кокон,
Но в тесной келье той не одинок он.
 
 
Китайцы шелк своей обновки ткут
И под ноги друзьям циновки ткут.
 
 
И муравей под тяжестью хлопочет:
С товарищами он делиться хочет.
 
 
И если ты друзьям и близким рад,
Настройся сам на их согласный лад.
 
 
Пусть голос твой не прозвучит, как скрежет,
И стройного напева их не режет.
 
 
В чем равновесье? В помощи от всех.
Лишь этим достигается успех.
 
 
Встань, виночерпий, и вина мне брызни
Душистого, как мускус, – ибо в нем
 
 
Есть выжимки быстробегущей жизни
И сладостное дружество с огнем.
 
 
Доколе дом повергнут мой во прах?
Доколе пить отраву на пирах?
 
 
Ведь паутина рану то затянет,
То снова нас царапает и ранит,
 
 
То на руке нам остановит кровь,
То кровь из мух высасывает вновь.
 
 
Ведь этот дом, в котором столько горя,—
Непрочен, значит – распадется вскоре.
 
 
Встань, виночерпий, не беги от сборищ
И в чашу дивной горечи налей!
 
 
Все тайное мое откроет горечь,
Чем обнаженней, тем душе милей.
 
 
Забудь о прошлых днях, тоской увитых,
Давным-давно запечатлен их свиток.
 
 
О прошлых жизнях, сгинувших во мгле,
Не поминай, пока ты на земле.
 
 
Пускай прочел ты семь седьмых Корана, [257]257
  Пускай прочел ты семь седьмых Корана… – Коран условно разделен мусульманским духовенством на семь частей для чтения в каждый день недели и для изучения по частям в школе.


[Закрыть]
Пускай семь тысяч прожил лет, но рано
 
 
Иль поздно на краю твоих дорог
Семь тысяч лет пройдут, настанет срок.
 
 
Раз нам расти, чтоб сгинуть, суждено,—
Великим быть иль малым – все равно.
 
 
Встань, виночерпий! Утро наступило.
Налей вина, что можно и не пить,
 
 
Чтоб солнцем бы глаза мне ослепило,
Пред тем как их водою окропить.
 
 
Шел в Каабу курд и потерял осленка,
И начал бедный курд ругаться звонко:
 
 
«Куда в пустыню джинн меня завел?
Куда девался подлый мой осел?»
 
 
Кричал, кричал, внезапно оглянулся —
Осленок рядом… Тут он усмехнулся
 
 
И говорит: «Мне ругань помогла,
Без ругани я б не нашел осла».
 
 
Честней же, слово крепкое, служи нам!
Не то с ослом простимся и с хурджином.
 
 
А у кого коровья кротость, тот
Нигде потерянного не найдет.
 
 
Встань, виночерпий, не жалей глотка мне,
Налей такого жгучего вина,
 
 
Что только вымоешь простые камни —
И в яхонты их грязь превращена.
 
 
Не стоит возвеличивать ничтожных,
И слушаться их приказаний ложных,
 
 
И пред насильем голову склонять,
И пред глупцом достоинство ронять.
 
 
Как на скале воздвигнутая крепость,
В бореньях с жизнью прояви свирепость.
 
 
Кто небреженье вытерпел, – тот слаб.
Кто униженье вытерпел, – тот раб.
 
 
Носи копье, как шип несет шиповник,—
Тогда ты будешь многих роз любовник.
 
 
Что силу ломит? – Бранные слова.
А в жалобах немного торжества.
 
 
Встань, виночерпий, – ибо вечереет.
Я умственным насытился трудом.
 
 
Налей вина, оно меня согреет.
Я вспомню о рассвете золотом.
 
 
Двух-трех кутил возьмем мы на подмогу.
Веселье разгорится понемногу.
 
 
Луч солнца и пылинку золотит,
А шах твоих пиров не посетит.
 
 
Остерегайся жалованья шаха:
Кто служит в войске – недалек от праха.
 
 
Остерегайся милостей владык,
Не то сгоришь, как пакля, в тот же миг.
 
 
Огонь владыки жарок и прекрасен,
Но лучше быть подальше: он опасен!
 
 
Как мотыльков огонь свечи влечет,
Так манит нас и губит нас почет.
 
 
Дай мне вина такого, виночерпий,
Чтобы услышал я призывный клич,
 
 
Чтоб снова мысль была не на ущербе!
Меня, как Кейкубада, возвеличь!
 
 
Все твари мира, кроме человека,
В своей норе блаженствуют от века.
 
 
Лишь человек проклятья голосит,
Когда не слишком он, жадюга, сыт.
 
 
Хотя б один глоток его не допит,
Он тотчас небо жалобой торопит.
 
 
Хотя бы каплей вымочен дождя,
Он с облаком бранится, весь дрожа.
 
 
Хотя бы малость зной его и сушит,
Он в солнце камни с яростию рушит.
 
 
Сам будь как свет, чтоб мощь твоя росла,
Не замарайся от добра и зла.
 
 
Сам, как вода, любезен будь и нежен,
Сам, как вода, прозрачен и безбрежен.
 
 
Встань, виночерпий, хватит отговорок!
Найди мне ту волшебную струю,
 
 
Что на пиру сулит веселья ворох,
Становится оружием в бою!
 
 
Пляши, как ночью пляшут звезды в небе!
Пускай тебе изранит ноги щебень!
 
 
Пускай хромает конь – иди пешком.
На зуботычину ответь смешком.
 
 
Ты бремя всех поднять на плечи вышел.
Освобождать других, – что в жизни выше?
 
 
Когда же сам под тяжестью падешь,
Плечо, чтоб помогло тебе, найдешь.
 
 
Пришла пора кочевья и блужданья!
Не на себя смотри – на мирозданье!
 
 
Тяжел твой путь, а ноги в волдырях.
В путь, труженик! Все остальное – прах.
 
 
А если слаб, клади мешок заплечный,
Укройся дома. Время быстротечно.
 
 
Раз в обществе нет пищи для ума,
Запри свой ум в глухие закрома.
 
 
Чем привлечет пустая нас страница?
Куда без ветра челноку стремиться?
 
 
Встань, Низами! Твой замысел возник.
Тебе укажет Хызр благой родник,
 
 
И увлажнит твой самоцвет неюный
Студеная вода, любовь Меджнуна.
 

 
Кипи, душа! Пришла пора кипенья.
Вселенной всей мое владело пенье.
 
 
Зачем же я в молчанье погружен,
Когда словами в бой вооружен?
 
 
С любым трудом я справился доселе,
Своим напевом славился доселе.
 
 
Тем волшебством, что по утрам творил,
Я семь седьмых Корана повторил.
 
 
Владел я даром необыкновенным
И назван был зерцалом сокровенным.
 
 
И красноречьем острым, словно меч,
Я, как Мессия, мог сердца привлечь.
 
 
Стихи такого жара достигают,
Что берегись их трогать, – обжигают!
 
 
А те, что и без соли хлеб сожрут,
В моей тени достаток свой берут.
 
 
Лев не скупится львиною добычей:
Сыта лисица львиною добычей.
 
 
Богат мой стол, велик мой оборот,
Щедротами осыпан весь народ.
 
 
Завистник же со мной пиров не делит,
Поэтому он всякий вздор и мелет.
 
 
Всегда внизу он, словно тень, лежит
И где-то сзади, словно тень, бежит.
 
 
Едва начну я складывать газели,
Он их подделывает еле-еле.
 
 
Едва налажу строй моих касыд,
Он в подражанье вяло голосит.
 
 
А если обо мне сказать посмеет,—
Что ж удивляться! – лжет и не краснеет.
 
 
Я отдал от души вам мой чекан,—
Он делает фальшивым мой чекан.
 
 
Людей мартышка корчит неуклюже.
Звезда и в мутной отразилась луже.
 
 
На чье-то тело упадает свет,—
Страдает тень, но не страдает свет.
 
 
А тень любое тело искажает
И мешкотно ему не подражает.
 
 
Но океан, когда прозрачен сам,
Дает охотно выкупаться псам.
 
 
И я охотно в берег бью, как волны,
Отнюдь не горьким сожаленьем полный.
 
 
Я честно бью киркой и рою рвы,—
Вот почему мой враг без головы.
 
 
Все те, что мастерство мое порочат,
Своей кончины близкой не просрочат.
 
 
Когда поймали у ворот воров,
Воры кричат: «Держи, народ, воров!»
 
 
Так нет же! Если вправду он без денег,—
Открыта дверь, пускай войдет бездельник!
 
 
Когда бы я нуждался в чем-нибудь,
Не постыдился б руку протянуть.
 
 
Но если правлю я двумя мирами,
Зачем же мне глумиться над ворами!
 
 
Я подаянье нищим подаю,—
Пусть расхищают житницу мою!
 
 
Весь жемчуг, все сокровища ты видишь,
Меня ты этим, право, не обидишь.
 

 
С тех пор что я самим собою стал,
От рук моих и червь не пострадал.
 
 
Не трогал я ничьих чужих жемчужин
И был с любой чужой заботой дружен.
 
 
По доброте не ведал бранных слов
Ни для собак, ни для тупых ослов.
 
 
Не гневаясь и ближних не ругая,
Все сказанное выше – отвергаю!
 
 
Но я недаром часто примечал,
Что мало чести тем, кто промолчал.
 
 
Моим друзьям известно, кто я родом,
Откуда мой товар, куда он продан.
 
 
А тем, что нам завидуют сейчас,
Отпор найдется и помимо нас.
 
 
Молчи, душа, иди своей дорогой,
Обидчиков не помни и не трогай.
 
 
Спокойна будь, не трать пустых речей,
Не прячь лучей от бедности ничьей.
 
 
Будь как цветок на горном перевале,—
Целуй те пальцы, что тебя сорвали!
 

 
Рассказчик начинет речь, – и тут
Пусть жемчуг, им нанизанный, сочтут.
 
 
В краю арабов жил да был один
Славнейший между шейхов властелин.
 
 
Шейх амиритов жизнь провел свою
В цветущем этом солнечном краю.
 
 
Взметенный им песков сыпучих прах
Душистей был, чем чаша на пирах.
 
 
Исполнен добродетелей и сил,
Под солнцем гордо он чело носил,
 
 
Был самовластен, как султан иной,
Как сам Карун с несчитанной казной.
 
 
Приветлив с бедняками, справедлив
И славен меж арабов, как халиф.
 
 
Но лишь одна ждала его беда!
Он – раковина полая, куда
 
 
Не вложена жемчужина. Он – ствол,
Что ни одним побегом не зацвел…
 
 
Да, как ни жаждал сына он, грустя,
Как ни вымаливал себе дитя,
 
 
Каких дирхемов нищим ни давал,
Каких красивых жен ни целовал,—
 
 
Как он ни сеял – не всходил росток:
Все сына нет, все пуст его чертог!
 
 
Отцу и невдомек, что не слаба,
Но мешкает в решениях судьба.
 
 
Пусть поиски напрасны! Не ропщи,
Причину лучше тайную ищи.
 
 
Так связано все на земле узлом,
Что счастье вечно следует за злом.
 
 
И вот Аллах вознаградил отца
За должное смиренье до конца.
 
 
И родился младенец дорогой —
Такой любимый, слабенький такой.
 
 
Родные совершить обряд пришли
И мальчугана Кейсом нарекли.
 
 
И год прошел – ребенок рос и рос,
Стройней тюльпана, прихотливей роз,
 
 
Весь упоен предчувствием любви,
Чья сущность разлита в его крови,
 
 
Как будто от него исходит свет,
И весь он – мирозданию привет.
 
 
Семь лет прошло, – растет он все быстрей,—
Тюльпан в венке фиалковых кудрей.
 
 
А через десять лет по свету шла
Из уст в уста его красе хвала.
 
 
И счастлив был и ликовал отец,
Когда пошел он в школу наконец.
 
 
Был выбран и наставник, старший друг,
Знаток – преподаватель всех наук.
 
 
И рядом с Кейсом в тот же день и час
Шумит ватага сверстников, учась.
 
 
И каждый мальчик, ревностен и строг,
Готов учить и повторить урок.
 
 
А рядом с мальчиками у доски
Есть девочки. Друг другу не близки,
 
 
Они сошлись из разных стран и мест,
От всех племен, что ведомы окрест.
 
 
И Кейс меж них ученьем поглощен,
Но и другим предметом увлечен!
 
 
С ним рядом есть жемчужина одна,
Как бы с другого поднятая дна,
 
 
Еще не просверленная, в красе
Нежнейшей, – украшенье медресе.
 
 
Разубрана, как куколка, стройна,
Как кипарис, прелестна, как луна.
 
 
Шалунья! Взмах один ее ресниц
Пронзает сердце, повергает ниц.
 
 
Газель, чей смертоносен тихий взор,
Чья кротость в мире вызовет раздор.
 
 
И если кудри – ночь, то светлый лик
Как бы в когтях у ворона возник.
 
 
А крохотный медоточивый рот —
Предвестие всех будущих щедрот.
 
 
Но сладостное диво с нежным ртом
Рассеет войско мощное потом,
 
 
Войдет, как трижды чтимый амулет,
В мечты влюбленных через много лет.
 
 
Когда войдет ее звезда в зенит,
Она стихом касыды прозвенит,
 
 
И капля пота на ее челе
Священной будет зваться на земле.
 
 
Румянец, родинки, сурьма очей —
Все станет завтра звездами ночей.
 
 
От черных кос, что стан ей обвили,
Зовут ее, как ночь саму, – Лейли. [258]258
  Зовут ее, как ночь саму, – Лейли. – Имя Лейлисозвучно со словом арабского языка, которое значит «ночь». Этимология же имени неясна. Возможно, это древнесемитское имя «Лилит», встречающееся в Библии.


[Закрыть]
 
 
Ее увидел Кейс и стал иным,
И сердце отдал за нее в калым.
 
 
Но и она, но и она полна
Предчувствием, – как будто от вина,
 
 
Которого пригубить ей нельзя,
Все закружилось, медленно скользя.
 
 
Пришла любовь. И первый же глоток
Из этой чаши – пламенный поток.
 
 
Но как им трудно в первый раз пьянеть,
Как странно им, как дивно пламенеть,
 
 
Как сладко им друг с другом рядом жить,
И с каждым часом все нежней дружить,
 
 
И ежечасно сердце отдавать,
И никогда его не открывать!..
 
 
Товарищи учением полны,
А эти два влечением пьяны.
 
 
Те говорят словами, как и встарь,
У этих – свой учебник, свой словарь.
 
 
Те много книг прочтут, чтоб не забыть,
А эти миг цветут – лишь бы любить.
 
 
Те сочетают буквы для письма,
А эти лишь мечтают без ума.
 
 
Те знатоки в глаголах, в именах,
А эти онемели в смутных снах.