Текст книги "Пять поэм"

Автор книги: Гянджеви Низами

 
В час, когда нагорий ворот и пола степей
Позлатились ярким блеском солнечных лучей,
 
 
В воскресенье, словно солнце поутру, Бахрам
В золотое одеянье облачился сам.
 
 
И, подобен солнцу утра красотой лица,
Он вошел под свод высокий желтого дворца.
 
 
Сердце в радости беспечной там он утопил,
Внемля пенью, из фиала золотого пил.
 
 
А когда померк лучистый тот воскресный день
И в покое брачном шаха воцарилась тень,
 
 
Шах светильнику Китая нежному сказал,
Чтоб она с прекрасным словом свой сдружила лал.
 
 
Попросил звезду Турана повесть рассказать
Сказочную, – дню, светилу и дворцу под стать.
 
 
Просьбу высказав, он просьбы исполненья ждал,
Извинений и уверток шах не принимал.
 
 
И сказала дочь хакана Чина – Ягманаз:
«О мой шах, тебе подвластны Рум, Туран, Тараз.
 
 
Ты владык земли встречаешь пред дворцом твоим,
И цари хвалу возносят пред лицом твоим.
 
 
Кто тебе не подчинится дерзостной душой,
Под ноги слону да будет брошен головой».
 
 
И рассказ царевны Чина зазвучал пред ним;
Он струился, как кадильниц благовонный дым.
 

 
«В неком городе иракском, я слыхала, встарь
Жил и правил добрый сердцем, справедливый царь.
 
 
Словно солнце, благодатен был и ясен он,
Как весна порой новруза, был прекрасен он.
 
 
Всякой доблестью в избытке был он наделен,
Светлым разумом и знаньем был он одарен.
 
 
Хоть, казалось, от рожденья он счастливым был,
В одиночестве печальном жизнь он проводил.
 
 
В гороскопе, что составил для него мобед,
Он прочел: «Тебе от женщин угрожает вред».
 
 
Потому и не женился он, чтоб не попасть
В бедствие, чтоб не постигла жизнь его напасть.
 
 
Так вот, женщин избегая, этот властелин
Во дворце и дни и ночи проводил один.
 
 
Но владыке жизнь такая стала докучать,
По неведомой подруге начал он скучать.
 
 
Несколько красавиц юных он решил купить.
Только не могли рабыни шаху угодить.
 
 
Он одну, другую, третью удалить велел.
Ибо все переходили данный им предел.
 
 
Каждая хотела зваться – «госпожа», «хатун».
Жаждала богатств, какими лишь владел Карун.
 
 
В доме у царя горбунья старая жила,
Жадной, хитрой, словно ведьма, бабка та была.
 
 
Стоило царю рабыню новую купить,
Как старуха той рабыне начинала льстить.
 
 
Начинала «госпожою Рума» называть,
Принималась о подачке низко умолять.
 
 
И была любая лестью той обольщена,
И царю невыносимой делалась она.
 
 
А ведь в мире этом речи льстивые друзей
Многим голову кружили лживостью своей.
 
 
Лживый друг такой – в осаде, не в прямом бою,
Как баллиста, дом разрушит и семью твою.
 
 
Шах иракский, хоть и много разных он купил
Женщин, но средь них достойной все не находил.
 
 
На которую свой перстень он ни надевал,
Видя: снова недостойна, – снова продавал.
 
 
С огорченьем удаляя с глаз своих рабынь.
Шах прославился продажей молодых рабынь.
 
 
Хоть кругом не уставали шаха осуждать,
Не могли его загадки люди разгадать.
 
 
Но в покупке и продаже царь, от мук своих
Утомившись, утешенья сердцу не достиг.
 
 
Он, по воле звезд, супругу в дом ввести не мог,
И рабыню, как подругу, в дом ввести не мог.
 
 
Провинившихся, хоть в малом, прочь он отсылал,
Добродетельной рабыни, скромной он искал.
 
 
В этом городе в ту пору торг богатый был,
И один работорговец шаху сообщил:
 
 
«От кумирен древних Чина прибыл к нам купец
С тысячей прекрасных гурий, с тысячей сердец.
 
 
Перешел он через горы и пески пустынь,
Вывез тысячу китайских девственных рабынь.
 
 
Каждая из них улыбкой день затмит, смеясь,
Каждая любовь дарует, зажигает страсть.
 
 
Есть одна средь них… И если землю обойти,
Ей, пожалуй, в целом мире равных не найти.
 
 
С жемчугом в ушах; как жемчуг, не просверлена.
Продавец сказал: «Дороже мне души она!»
 
 
Губы как коралл. Но вкраплен жемчуг в тот коралл. [311]311
  Но вкраплен жемчуг в тот коралл. – То есть губы ее как кораллы, а зубы – как жемчуг.


[Закрыть]
На ответ горька, но сладок смех ее бывал.
 
 
Необычная дана ей небом красота.
Белый сахар рассыпают нежные уста.
 
 
Хоть ее уста и сахар сладостью дарят,
Видящие этот сахар втайне лишь скорбят.
 
 
Я рабынями торгую, к делу приучен,
Но такою красотою сам я поражен.
 
 
С веткой миндаля цветущей схожая – она
Верная тебе рабыня будет и жена!»
 
 
«Покажи мне всех, пожалуй, – шах повеселел,—
Чтобы я сегодня утром сам их посмотрел!»
 
 
Тот пошел, рабынь привел он. Быстро шах пришел,
Долгий с тем работорговцем разговор повел.
 
 
Оглядел рабынь. Любая как луна была,
Но из тысячи – прекрасней всех одна была.
 
 
Хороша. Земных красавиц солнце и венец,—
Лучше, чем ее бывалый описал купец.
 
 
Шах сказал торговцу: «Ладно! Я сойдусь с тобой!
Но скажи мне – у рабыни этой нрав какой?
 
 
Знай, купец, когда по нраву будет мне она,
И тебе двойная будет выдана цена…»
 
 
Отвечал купец китайский шаху: «Видишь сам —
Хороша она, разумна, речь ее – бальзам.
 
 
Но у ней – дурная, нет ли – есть черта одна:
Домогательств не выносит никаких она.
 
 
Видишь: китаянка эта дивно хороша,
Истинно она, скажу я, во плоти душа.
 
 
Но откроюсь я: доныне, кто б ни брал ее,
Вскоре – неприкосновенной – возвращал ее.
 
 
Кто б ее ни домогался, шах мой, до сих пор,
Непреклонная, давала всем она отпор.
 
 
Коль ее к любви хотели силою склонить,
На себя она грозила руки наложить.
 
 
Нрав несносный у рабыни, прямо я скажу,
Да и сам, о шах, придирчив ты, как я гляжу.
 
 
Если так ты непокладист нравом, то навряд
С ней дела пойдут, о шах мой, у тебя на лад.
 
 
Если ты ее и купишь и к себе возьмешь,
То, поверь, ко мне обратно завтра отошлешь.
 
 
Прямо говорю – ты эту лучше не бери,
Из моих рабынь другую лучше присмотри.
 
 
Если выберешь согласно нраву своему,
То с тебя и за покупку денег не возьму»,
 
 
Шах всю тысячу красавиц вновь пересмотрел,
Ни одной из них по сердцу выбрать не сумел.
 
 
Вновь он к первой возвратился. В сердце шаха к ней
С каждым взглядом страсть живая делалась сильней.
 
 
Полюбил ее, решил он в дом рабыню взять,
Хоть не знал еще, как в нарды будет с ней играть.
 
 
Раз увидев, не хотел он расставаться с ней.
Ласково решил он мягко обращаться с ней.
 
 
Он свою предосторожность в сердце усыпил,
В нем любовь возобладала, деву он купил.
 
 
И велел он казначею заплатить скорей
Серебром за ту, чьи ноги серебра белей.
 
 
Чтоб убить змею желанья, взял рабыню он,
Но ему разлуки с нею угрожал дракон.
 
 
Периликая, в гареме шахском поселясь,
Как цветок на новой почве в доме прижилась.
 
 
Как бутон, она раскрылась – в ярких лепестках,
Но ни в чем ее влюбленный не неволил шах.
 
 
И, в домашние заботы вся погружена,
Исполнительной хозяйкой сделалась она.
 
 
Все она в своих покоях двери заперла,
Только дверь одна – для шаха – отперта была.
 
 
Хоть вознес ее высоко шах, как кипарис,
Но она, как тень, клонилась головою вниз.
 
 
И явилась та горбунья и взялась ей льстить,
Чтоб согнуть тростник высокий и ее сгубить.
 
 
Что ж рабыня? Волю гневу тут дала она;
Разбранив в сердцах, старуху прогнала она.
 
 
«Я невольница простая, не царица я,
Быть не госпожой, служанкой доля здесь моя!»
 
 
Падишах, когда все это дело разобрал,
Понял все он и старуху из дому прогнал.
 
 
А к невольнице такая страсть горела в нем,
Что своей рабыни вскоре сам он стал рабом.
 
 
И, прекрасную тюрчанку сильно полюбя,
Он любви не домогался, сдерживал себя.
 
 
Хоть в ту пору, несомненно, и сама она
Уж была, должно быть, втайне в шаха влюблена.
 
 
С нею был в опочивальне как-то ночью шах,
Завернувшись в шелк китайский, кутаясь в мехах.
 
 
Окружил ее – как крепость, скажешь, ров с водой,
Страстью изнывал влюбленный рядом молодой.
 
 
И не менее, чем в шахе, страсть пылала в ней.
И, открыв уста, с любовью так сказал он ей:
 
 
«О трепещущая пальма в шелесте ветвей,
О живое око сердца и душа очей!
 
 
Кипарис перед тобою крив, – так ты стройна!
Как отверстие кувшина пред тобой луна!
 
 
Знаешь ты сама – тобою я одной дышу…
На вопрос мой дать правдивый я ответ прошу.
 
 
Если от тебя услышу только правду я,
То, как стан твой, распрямится и судьба моя».
 
 
Чтоб ее расположенье разбудить верней,
Розы свежие и сахар стал он сыпать ей.
 
 
И такую рассказал он притчу: «Как-то раз
О Валкие и Сулеймане слышал я рассказ.
 
 
Радостью их и печалью сын прелестный был,
Только не владел руками он и не ходил.
 
 
Молвила Валкие однажды: «О любимый мой,
Посмотри – здоровы телом оба мы с тобой.
 
 
Почему же сын наш болен? Силы рук и ног
Он лишен! За что так горько покарал нас бог?
 
 
Надо средство исцеленья для него открыть.
Ты премудр, и ты сумеешь сына исцелить.
 
 
И когда придет от бога Джабраил к тебе,
Расскажи ему о нашей бедственной судьбе.
 
 
А когда от нас на небо вновь он улетит,
Пусть в «Скрижаль запоминанья» там он поглядит: [312]312
  Пусть в «Скрижаль запоминанья» там он поглядит. – «Скрижаль Запоминанья» – лаух ал-махфуз – скрижаль, на которой, согласно Корану, предвечный калам начертал до сотворения все судьбы мира (ср. сноски 3–8).


[Закрыть]
 
 
Есть ли средство исцеленья сына твоего?
Пусть он скажет: что за средство? Где достать его?
 
 
Может быть, наш сын любимый будет исцелен,
Может – жар моей печали будет утолен!»
 
 
Сулейман с ней согласился и поклялся ей
Все исполнить. Джабраила ждал он много дней.
 
 
И когда к нему спустился с неба Джабраил,
Он его об исцеленье сына попросил.
 
 
Скрылся ангел и вернулся вскоре в дом его,
От кого же? Да от бога прямо самого.
 
 
Джабраил сказал: «Два средства исцеленья есть —
Редкие, но под рукою оба средства здесь,—
 
 
Это – чтобы, сидя рядом со своей женой,
Был ты с ней во всем правдивым, а она с тобой.
 
 
Коль правдивыми друг с другом сможете вы быть,
Вы сумеете мгновенно сына исцелить».
 
 
Встал тут Сулейман поспешно и Валкие позвал,
Что от ангела он слышал, ей пересказал.
 
 
Радовалась несказанно тем словам Валкие
И что средства исцеленья сыну их нашлись.
 
 
Молвила: «Душа открыта пред тобой моя!
Что ни спросишь ты, отвечу только правду я!»
 
 
Сулейман – вселенной светоч – у нее спросил:
«Образ твой желанья будит, всем очам он мил.
 
 
Но скажи мне, ты желала только ли меня
Всей душой и сердцем, полным страстного огня?»
 
 
И ответила царица: «Верь душе моей:
В мире ты источник света! Кто тебя светлей?
 
 
Но хоть молод и прекрасен ты и мной любим,
Хоть никто с тобой в подлунном мире несравним,
 
 
Хоть красив ты, добр и нежен, повелитель наш,
Хоть велик и лучезарен, словно райский страж,
 
 
Хоть над явным всем и тайным назван ты главой
И хоть властен над вселенной дивный перстень твой,
 
 
Хоть прекрасен ты, как солнце яркое в лучах,
Хоть счастливый ты владыка и вселенной шах,
 
 
Но коль юношу-красавца вижу – то не лгу:
Побороть своих желаний все ж я не могу!»
 
 
И едва лишь прозвучало слово тайны сей,
Сын ее безрукий с ложа руки поднял к ней.
 
 
«Мать! Руками я владею! – громко крикнул он.—
Исцелен я и от чуждой помощи спасен!»
 
 
Потрясенная смотрела пери на него,
Исцелившегося видя сына своего.
 
 
И сказала: «О владыка духов и людей,
Ты всех доблестней, всех выше в мудрости своей!
 
 
Ты открой мне тайну, сына нашего любя!
Ноги исцелить – зависит ныне от тебя.
 
 
На единственный вопрос мой дай ты мне ответ:
Счета нет твоим богатствам и числа им нет.
 
 
Горы золота собрал ты, перлов, серебра,
Молви: втайне ты чужого не хотел добра?»
 
 
И пророк творца вселенной так ответил ей:
«Да, богат я, всех богаче я земных царей.
 
 
И сокровища от Рыбы все и до Луны
Под моей лежат печатью в тайниках казны.
 
 
Здесь меня богатством щедро вечный одарил,
Но и все же, кто б с поклоном в дом мой ни входил,
 
 
На руки ему смотрю я: с чем, мол, он идет?
И хороший ли подарок мне, царю, несет?»
 
 
Только Сулейман великий те слова сказал,
Сын пошевелил ногами, поднялся и встал.
 
 
Он сказал: «Отец! Взгляни-ка, вот я стал ходить!
Ты меня сумел, премудрый, словом исцелить!»
 
 
«Если сам посланник бога, – деве шах сказал,—
Сухоруких и безногих дивно исцелял,
 
 
То правдивыми, конечно, нам не стыдно быть
И стрелу в добычу прямо с тетивы спустить.
 
 
О единственная в мире, о моя луна,
Я люблю тебя, но что же так ты холодна?
 
 
Я страдаю и тоскую, мукой я горю,
На тебя в томленье сердца издали смотрю.
 
 
Ты прекрасна несравненной, дивной красотой!..
Почему же так сурова и жестка со мной?»
 
 
И красавица владыке своему вняла,
И ответа лучше правды чистой не нашла.
 
 
«Это все, – она сказала, – не моя вина!
А у нас в роду, к несчастью, есть черта одна:
 
 
Мать, и бабка, и прабабка у меня, о шах,
Все, едва лишь выйдя замуж, умерли в родах.
 
 
Знать, на нас на всех проклятье – в браке умирать,
Потому – мужчине сердце я боюсь отдать.
 
 
Не хочу я, мой владыка, – я не утаю,—
Ради радостей мгновенных жизнь губить свою.
 
 
Жизнь дороже мне. И лучше мне безмужней жить,
Чем испить отраву страсти и себя сгубить.
 
 
Не любви, о шах, я жажду – жизни жажду я!
Вот тебе и явной стала тайна вся моя.
 
 
Крышку с тайны сняв, как хочешь, так и поступай,
У себя оставь, коль хочешь, а не то продай.
 
 
Вот, о царь, я все сказала, правду возлюбя,
Я не спрятала, не скрыла тайны от тебя.
 
 
Я надеюсь, шах вселенной, что и ты теперь
Предо мной своей загадки приоткроешь дверь:
 
 
Почему рабынь прекрасных падишах берет
В дом к себе – и их меняет чуть не сотню в год?
 
 
И недели не живет он ни с одной из них,
И души не отдает он ни одной из них?
 
 
Приголубит и приблизит к своему лучу,
А потом ее поспешно гасит, как свечу?
 
 
До небес сперва возносит, холит и дарит,
И с презрением отбросит, и не поглядит?»
 
 
Шах ответил: «Путь возвратный открывал я им,
Так как не был ни одною искренне любим.
 
 
Поначалу все бывали очень хороши;
А потом – куда девалась доброта души?..
 
 
В царском доме, как царицы, привыкали жить.
Мне они переставали преданно служить.
 
 
Ведать меру должен каждый, кто душой не слеп,
Не для всякого желудка годен чистый хлеб.
 
 
Нет, железный лишь желудок может совладать
И с несвойственною пищей, чтоб не пострадать.
 
 
Если к женщине мужчина страстью ослеплен,
Много ей недостающих свойств припишет он.
 
 
Но ведь женщина – былинка, ветер мчит ее,—
Как же сердцем положиться можно на нее?
 
 
Если золото увидит, то – в конце концов —
Голову она склоняет чашею весов.
 
 
Скажем: жемчугом незрелый полон был гранат,
А когда созрел он – зерна ладами горят.
 
 
Женщина, что виноградник, – нежно зелена,
Недозрев; когда ж созрела, то лицом черна.
 
 
Наполняет ночь сияньем яркий блеск луны,
И в достоинстве мужчины чистота жены.
 
 
Все рабыни, что бывали здесь перед тобой,
Были заняты всецело только лишь собой.
 
 
Мне из всех из них служила только ты одна,
Вижу – истинным усердьем ты ко мне полна.
 
 
Хоть любви твоей лишен я, все же я не лгу,—
Без тебя теперь спокойно жить я не могу».
 
 
Много шах своей рабыне слов таких сказал,
Но к желаемому ближе ни на пядь не стал.
 
 
От него она, как прежде, далека была.
Как и прежде, не попала в цель его стрела.
 
 
И под бременем печали этот властелин
Шел по каменистым скалам день за днем один.
 
 
Рядом был родник желанный, жаждой он горел
Нестерпимой. Проходило время, он терпел.
 
 
Та горбунья, что когда-то во дворце жила
И которую рабыня в гневе прогнала,
 
 
Услыхала, что несчастье дома терпит шах,
Что пред собственной рабыней он склонен во прах,
 
 
Что лишился, околдован, сил могучий муж,
И сказала: «Ну, старуха! Мудрость обнаружь!
 
 
Не пора ли на гордячку чары навести
И заставить эту пери в дивий пляс пойти?
 
 
Я-то в паланкине солнца живо брешь пробью!
Не гордись, луна! Разрушу крепость я твою,
 
 
Чтобы мною не гнушались, чтоб ничья стрела
Угодить в мою кривую спину не могла!»
 
 
Весь свой ум пустила бабка в ход и наконец
Умудрилась и проникла к шаху во дворец.
 
 
Чтобы пал и посрамился гордый тот кумир,
К хитрости она прибегла древней, словно мир.
 
 
Шаху молвила: «Неужто с молодым конем
Ты не сладишь, чтоб ходил он под твоим седлом?
 
 
Ты послушайся старуху: два-три дня пред ней
Ты оседлывай бывалых под седлом коней.
 
 
Иль тебе не приходилось самому, видать,
Норовистого трехлетка в табуне хватать?»
 
 
И попался шах на хитрость, и подумал: «Что ж,
Из такой колодки будет и кирпич хорош!..»
 
 
Вскоре новая явилась дева во дворце —
Огнеокая, с улыбкой милой на лице.
 
 
Хороша она, учтива и ловка была,
Нравом добрая, живая, всем она взяла.
 
 
В доме живо осмелела, осмотрясь, она,
И игрой азартной с шахом занялась она.
 
 
Сам хозяин ставить нарды стал проворно ей
И проигрывать все игры стал притворно ей.
 
 
С первой девою, как прежде, дни он проводил,
Со второй – в опочивальню на ночь уходил.
 
 
Целый день бывал с одною, ночь бывал с другой.
Нежен был с одной, желанья утолял с другой.
 
 
Оттого, что со второю уходил он спать,
Стала первая пожаром ревности пылать.
 
 
И хоть шаха ревновала все сильней она
Омрачилась, как за тучей ясная луна,
 
 
Но она ему, как прежде, преданной была,
И ни на волос от службы шаху не ушла.
 
 
Думала: «Судьба, как видно, чудеса творит!
Не из печки ли старушки мне потоп грозит?» [313]313
  Не из печки ли старушки мне потоп грозит?– Согласно мусульманской легенде, всемирный потоп начался из печи старухи, жившей в Куфе.


[Закрыть]
 
 
И терпела и таила жар она в крови,
Но – ты знаешь – от терпенья пользы нет в любви.
 
 
Улучивши время, к шаху раз она пришла
И такую речь смущенно с шахом повела:
 
 
«О хосров благословенный! [314]314
  О хосров благословенный!.. – В данном случае хосров – в значении «царь», «владыка».


[Закрыть]– начала она.—
Ведь тобой живут законы, вера и страна!
 
 
Ты со мной однажды начал правду говорить,
Так со мной и дальше должен ты правдивым быть.
 
 
Если радостны и ясны дни весны с утра,
Так зачем же так ненастны, мглисты вечера?.
 
 
Я хочу, мой шах, чтоб вечно дни твои цвели,
Чтоб тебе любовь и счастье вечера несли.
 
 
Поутру ты мне напиток сладкий дал… Так что ж
Ты мне этот едкий уксус вечером даешь?
 
 
Не вкусив, ты мной пресыщен и меня отверг.
В жертву льву меня ты отдал, в пасть дракона вверг.
 
 
Был так нежен ты, но что же стал ты так жесток?
Иль не видишь, что от муки дух мой изнемог?
 
 
Ты змею завел, – ты хочешь гибели моей?
Коль убить меня задумал, так мечом убей!
 
 
В дом к себе меня привел ты, сильно полюбя?..
Кто такой игре жестокой научил тебя?
 
 
Так открой же мне всю правду! Я изнемогла! —
Коль не хочешь, чтобы здесь я тут же умерла!
 
 
Заклинаю, шах мой, жизнью и душой твоей —
Если правду скажешь – снимешь ты замок с дверей,—
 
 
Я и свой замок открою, небом я клянусь,
Что во всем тебе, о шах мой, нынче ж покорюсь!»
 
 
Шах, ее в своих оковах крепких увидав,
Эти речи, эти клятвы девы услыхав,
 
 
Ничего от милой сердцу укрывать не стал,
Все, что нужно и не нужно, он ей рассказал:
 
 
«Страсть к тебе – давно, как пламя, обняла меня,
Довела до исступленья и сожгла меня.
 
 
Я терпел, но все сильнее сердцем тосковал,
Я от муки нестерпимой полумертвым стал.
 
 
И горбатая старуха мне помочь пришла
И, как зелье колдовское, мне совет дала.
 
 
И велела мне похлебку бабка та сварить,
Той похлебкою сумел я душу исцелить.
 
 
Но была тебе, как видно, ревность тяжела.
Ты ее душой и сердцем, видно, не снесла.
 
 
А ведь воду нагревают только над огнем,
И железо размягчают только над огнем.
 
 
С горечью на это средство все ж решился я.
И прости – твоею болью исцелился я.
 
 
Охватил от малой искры жизнь мою пожар,
А старуха, как колдунья, раздувала жар.
 
 
Но теперь, когда со мною ты чиста, как свет,
Больше в старой той колдунье надобности нет.
 
 
Надо мной сегодня солнце подошло к Тельцу, [315]315
  …солнце подошло к Тельцу… – то есть наступила весна.


[Закрыть]
И, как видно, зимний холод не грозит дворцу».
 
 
Так он много слов прекрасных деве говорил
И вниманием тюрчанки очарован был.
 
 
Звезды счастья над главою шахскою сошлись,
Он с любовью тонкостанный обнял кипарис.
 
 
Соловей на цвет, росою окропленный, сел,
И расцвел бутон, певец же сладко опьянел.
 
 
Попугай взлетел из клетки, как крылатый дух,
И поднос сластей увидел без докучных мух.
 
 
Рыба вольная из сети в водоем ушла,
Сладость фиников созревших в молоко легла.
 
 
Сладостна была тюрчанка, прелести полна,
Отвечала страстью шаху своему она.
 
 
Шах завесу с изваянья золотого снял,
Под замком рудник, сокровищ полный, отыскал.
 
 
Драгоценностей нашел он много золотых,
Золотом своим богато он украсил их.
 
 
Золото нам наслажденья чистые дарит.
И халва с шафраном, словно золото, горит.
 
 
Не гляди на то, что желтый он такой – шафран!
Видишь смех, что вызывает золотой шафран? [316]316
  Видишь смех, что вызывает золотой шафран?– Согласно медицине времен Низами, шафран прогоняет грусть, веселит.


[Закрыть]
 
 
Золото зари рассветной по душе творцу.
Поклонялись золотому некогда тельцу.
 
 
И в румийских и багдадских банях – только та
Глина ценится, что, словно золото, желта». [317]317
  Глина ценится, что, словно золото, желта. – Речь идет о глине, которой в те времена мылись в бане. Особенно ценилась мягкая желтая глина.


[Закрыть]
 
 
Так кумир прекрасный Чина сказку завершил,
Шах Бахрам ее с любовью обнял и почил.
 

 
Только свет свой понедельник над землей простер,
Шах Бахрам разбил зеленый поутру шатер.
 
 
И зеленую зажег он для себя звезду,
Как зеленый дух в зеленом ангельском саду.
 
 
Утром во дворец зеленый шах Бахрам вступил,
Наслажденью и веселью день свой посвятил.
 
 
А когда погас над миром дня того закат
И на небе изумрудном вспыхнул звездный сад,
 
 
Стал хорезмскую царевну шах Бахрам просить
Сладкого повествованья тюк пред ним раскрыть.
 
 
И в шелку зеленом пери просьбе той вняла
И пред Сулейманом двери тайны отперла.
 
 
Начала она: «Ты душу в жизнь вдохнул мою,
Пусть все души мира будут жертвой за твою.
 
 
Твой престол – опора счастья милостью творца,
Слава прошлого – преддверье твоего дворца.
 
 
Высоко венец Бахрама в мире вознесен.
Солнце счастья озарило твой высокий трон.
 
 
Света, мира и величья дух – в твоей судьбе,
Солнце вечное опору обрело в тебе!..»
 
 
Кипарис Хорезма славу шаху завершил
И средь яхонтов источник сахарный открыл.
 

 
Начала царевна: «В Руме жил когда-то муж,
Был хорош собой, и весел, и умен к тому ж.
 
 
Всем, что может человека в мире украшать,
Обладал он, – и душою телу был под стать.
 
 
Перлом был он, украшеньем всей его страны;
И желал он чистой, доброй для себя жены.
 
 
У людей других примером почитался он
И «Душою чистым Бишром» – назывался он.
 
 
Беззаботно Бишр, – а был он издавна таков,—
Шел однажды меж тенистых городских садов.
 
 
Но нежданной встречей разум Бишра был смущен.
Был внезапно он любовью в сердце поражен.
 
 
Пред собою он увидел женщину одну,
Как завернутую в облак полную луну.
 
 
Кто была она, откуда? Бишр не знал ее…
Ветер кисею откинул покрывал ее,
 
 
Из-за облака взглянула светлая луна,
Взглядом Бишра поразила, как стрелой, она.
 
 
Подкосились ноги Бишра; был он потрясен,
Будто выстрелом на месте был он пригвожден.
 
 
Лик увидел, пред которым ни один аскет
Не задумался б нарушить данный им обет.
 
 
Стан стройнее кипариса, а в глазах – любовь,
На щеках румянец свежий, как фазанья кровь.
 
 
Словом, кто б ее увидел, был бы уязвлен
И утратил бы навеки свой покой и сон.
 
 
И, как будто на колючку наступил ногой,
Бишр невольно вскрикнул громко, словно сам не свой.
 
 
Подхватила покрывало быстро та луна,
И, напуганная Бишром, скрылась вмиг она.
 
 
Так, когда кровопролитье втайне совершит,
Полн смятения – убийца от людей бежит.
 
 
Бишр, как ото сна очнулся, вдаль вперил свой взор:
Улица пуста; ограблен дом, а вор ушел.
 
 
Он сказал: «Ее теперь я вовсе упустил!
Где искать? А для терпенья мне не хватит сил…
 
 
Но терпеть мне и терзаться молча надлежит.
По следам за нею гнаться – нестерпимый стыд.
 
 
Муж я – не умру от горя. Должен все снести.
Страсть к жене меня не может совратить с пути.
 
 
Мощь духовная в уменье – страсти побеждать…
Это главное условье можно ль забывать?
 
 
На осла шатер навьючив, не пора ли с ним
Двинуться к святому дому мне – в Иерусалим? [318]318
  Двинуться к святому дому мне – в Иерусалим?– Мусульмане совершают паломничество в Иерусалим к мечети, построенной на скале, на которой останавливался, по преданию, пророк Мухаммед во время вознесения на небо.


[Закрыть]
 
 
Та десница, что небесный утвердила свод,
Я надеюсь, облегченье мукам принесет!»
 
 
Воротясь домой, он сборы быстро завершил
И к святым местам, гонимый горем, поспешил.
 
 
Он бежал в безумном страхе пред самим собой.
Свой смятенный дух он воле поручил святой.
 
 
В древнем храме умолял он, плача, божество
Защищать от дивов страсти скорбный дух его.
 
 
Так он долго там молился богу и святым,—
И домой решил вернуться, к берегам родным.
 
 
Спутник на пути обратном увязался с ним,
Внешне добрый, а в душе он низким был и злым.
 
 
Страшный спорщик и придира тот попутчик был,
В каждом благе он изъяны мигом находил.
 
 
Начинал ли Бишр о добром мысли излагать,
Принимался этот спутник доброе ругать.
 
 
«Нет, не так!» и «Нет, не эдак!», «Не болтай-ка зря!» —
Обрывал его попутчик, злобою горя.
 
 
Хоть в пути добросердечный Бишр молчать решил,
Спутника он и молчаньем в ярость приводил.
 
 
Он спросил: «Как ты зовешься? Я желаю знать,
Как по имени тебя мне, о попутчик, звать?»
 
 
Тот ответил: «Божий раб я. Имя же мое
Бишр. Теперь ты, друг, мне имя назови твое».
 
 
«А, ты – Бишр презренный? Слава у тебя плоха!
Ну – а я, я вождь духовный смертных – Малиха!
 
 
Все творение – небесный мир и мир земной —
Это все объял могучий, дерзкий разум Мой.
 
 
Я в познанье всеобъемлющ, как никто – велик!
И добро, и зло, и тайны мира я постиг.
 
 
Выше дюжины мудрейших – мудрости я друг.
Знай, невежда! Я двенадцать изучил наук!
 
 
Для меня нигде сокрытой тайны в мире нет.
Я – о чем меня ни спросишь – дам на все ответ.
 
 
Если капища науки все ты обойдешь,
Равного среди ученых мне ты не найдешь!»
 
 
Так дорогою надменно похвалялся он,
Хвастовством его бесстыдным Бишр был поражен.
 
 
Тут от гор вдали большая туча отошла,—
Этой тучи дымно-черен цвет был, как смола.
 
 
Малиха спросил: «Вон – туча! Почему черна,
Как смола, она? Ведь свойство облак – белизна!»
 
 
Бишр ответил: «То – Яздана воля. Он творит
Непостижное. Явленьям свойства он дарит».
 
 
Малиха сказал: «Увертки про себя оставь!
Если можешь, отвечая, в цель стрелу направь!
 
 
Тучи черные рождает пережженный дым,—
Это признано бесспорно разумом самим».
 
 
Вдруг повеял им в ланиты ветер невзначай,
И промолвил тот зазнайка: «Ну-ка, отвечай,—
 
 
Знаешь ли, что движет ветром? Надо размышлять!
А во мраке, как скотине, стыдно пребывать!»
 
 
Бишр ответил: «Это – воля бога самого.
Не свершается без воли божьей ничего».
 
 
Тот сказал: «Пора бы в руки повод знаний взять,
А не бабушкины сказки вечно повторять!
 
 
Сущность ветра – это воздух; он течет рекой
И земные испаренья гонит пред собой».
 
 
Тут гора большая встала пред глазами их.
«Почему, – спросил он, – эта выше всех других?»
 
 
Бишр ответил: «Так Язданом решено самим,
Что одним горам быть ниже, выше быть другим».
 
 
Тот ответил: «Доказательств не приводишь ты,—
Все от божьего калама производишь ты!
 
 
Знай: рождаясь от потоков бурных дождевых,
Сели размывают горы, разрушают их.
 
 
Та вершина, что всех выше над лицом земли
Поднялась, стоит от силей дождевых вдали».
 
 
Бишр не выдержал и в гневе спутнику вскричал:
«Не противься воле неба! Лучше б ты молчал!
 
 
Ведь пути к завесе древней здесь не знаем мы,
Что ж о тайнах за завесой рассуждаем мы?
 
 
Я боюсь, когда завеса эта упадет,
Дерзких и высокоумных гибель злая ждет.
 
 
В листьях шепчущих на вечном древе бытия
Тайны веют! Да не тронет их рука твоя!»
 
 
И хоть Бишр заклятьем этим дал отпор греху,
Див зазнайства не покинул все же Малиху.
 
 
Долго шли они. В пустыне путь им предстоял.
Малиха не унимался, спорил и болтал.
 
 
А в пустыне раскаленной, средь песков нагих,
От бессонницы и зноя мозг испекся их.
 
 
Еле шли они, стеная, охая в пути,
И казалось, что жару им не перенести.
 
 
Наконец они к большому дереву пришли
И в тени ветвей могучих отдыхать легли.
 
 
К небу подымалась древа шумная глава,
У подножья зеленела мягкая трава.
 
 
У корней кувшин огромный в землю был зарыт,
Кем-то доверху водою чистою налит.
 
 
Малиха в кувшине этом воду увидал,
Повернулся живо к Бишру и ему сказал:
 
 
«Погляди-ка, друг любезный! Молви наконец,—
Что, кувшин с водою тоже здесь зарыл творец?
 
 
Здесь кувшин с водою в землю до краев зарыт,
Но скажи мне – почему он крышкой не покрыт?
 
 
И скажи – откуда взяться чистой здесь воде?
Видишь сам, вокруг пустыня, нет воды нигде».
 
 
Бишр ответил: «Некто – добрый – здесь кувшин зарыл,
Чтоб идущий по пустыне жажду утолил.
 
 
А чтоб как-нибудь случайно не был он разбит,
Потому кувшин и в землю до краев зарыт».
 
 
Малиха, смеясь, ответил: «Ох ты, голова!
Недомыслие пустое все твои слова.
 
 
Никому, поверь, до нашей дела нет беды!
Здесь за тысячу фарсангов не найдешь воды,
 
 
Знай, охотники зарыли в землю здесь кувшин.
Это же – капкан для дичи средь нагих равнин!»
 
 
Бишр ответил: «О проникший в тайну бытия,
Люди все различны; розно мыслим ты и я.
 
 
Знать, подозревают люди в помыслах других
Доброе или дурное – го, что в них самих».
 
 
Сели, скатерть расстелили в лиственной тени,
Ели, воду из кувшина черпали они.
 
 
Им обоим показалась та вода вкусна,
Как хрусталь чиста, прозрачна, дивно холодна.
 
 
Малиха тут крикнул Бишру: «Ну-ка, отойди
От воды и там в сторонке малость посиди.
 
 
В воду чистую я тело погрузить хочу,
Освежиться, пыль пустыни с тела смыть хочу.
 
 
Обжигающим, соленым потом я покрыт,
Покрывающая тело грязь меня томит.
 
 
Я очищусь и отмоюсь. А потом с тобой
Двинусь дальше, освеженный, с легкою душой.
 
 
Но кувшин перед уходом должен я разбить,
Чтоб животных от ловушки этой защитить.
 
 
Бишр сказал: «О благонравный, не злоумышляй!
Ты дурного понапрасну здесь не совершай!
 
 
Нам кувшин был дан судьбою – жажду утолить,
Как же можно эту божью воду загрязнить?
 
 
Кто живительную воду из колодца пьет,
Если он не злой безбожник, в воду не плюет.
 
 
Сам подумай, ведь другие путники придут,
Здесь же вместо чистой влаги грязь они найдут».
 
 
Но, злокозненный, упорен муж в нечестье был,
Подлую свою натуру вновь он проявил.
 
 
Снял с себя тюрбан и сумку, в плащ их завернул,
И, согнувшись, как в источник, он в кувшин нырнул.
 
 
Не кувшин в земле, колодец то глубокий был,
И до дна того колодца путь далекий был.
 
 
В «мудрости» своей спасенья мудрый не нашел,
Он на дне того колодца смерть свою обрел.
 
 
Наглотался он, нырнувши храбро в глубину,
Изнемог и опустился наконец ко дну.
 
 
Бишр приблизился, тревогой тайною смутясь,
Стал товарища искать он – к влаге наклонясь.
 
 
И увидел, что бедняга утонул давно,
Как кувшин, сложив покорно голову на дно.
 
 
Бишр утопленника вынул. В скорби, хоть без слез,
Из воды в колодец праха тело перенес;
 
 
И, засыпав и камнями тело заложив,
Над могилою бедняги сел он, молчалив.
 
 
«Где же был твой ум и разум, – скорбно думал он,—
Ты хвалился, что в раскрытье тайн ты изощрен.
 
 
Хвастал, что небес высоких тайну ты прочтешь,
Что арканом ты вселенной тайну захлестнешь.
 
 
Говорил, что ты не знаешь, что такое страх…
Где же мужество? Величье? Ты теперь лишь прах.
 
 
Ты считал: взамен капкана тут поставлен жбан,
Что же? – сам, как дичь стеная, ты попал в капкан.
 
 
За глоток воды я небу благодарен был…
Не за это ли всевышний жизнь мне сохранил?..»
 
 
Так сказал добросердечный Бишр. И встал с земли,
И погибшего пожитки подобрал с земли.
 
 
И египетского шелка плащ его цветной,
И тюрбан его, и пояс поднял дорогой.
 
 
А когда с его одежды он печать совлек,
То увесистый оттуда выпал кошелек.
 
 
Жаром в кошельке блеснуло, увидавши свет,
Больше тысячи магрибских золотых монет.
 
 
Бишр сказал: «Его пожитки мне нельзя бросать,
Это все связать я должен и с собою взять.
 
 
Сохранить, не растерявши ничего в пути,
И на родине бедняги родичей найти».
 
 
Так пустыней, невредимый, шел он много дней
И в знакомый прибыл город на краю степей.
 
 
Ночь он в караван-сарае отдохнуть решил.
Выспался, потом едою силы укрепил.
 
 
На люди потом с тюрбаном вышел он с утра,—
Мол, не знают ли владельца этого добра?
 
 
Некий честный муж одежду Малихи признал:
«Как же, знаю! Здесь живет он!» – Бишру он сказал.
 
 
Как пойдешь ты по такой-то улице в конец,
Там увидишь ты богатый царственный дворец.
 
 
Это дом его. О странник, ты иди смелей —
И стучись, не сомневайся, у его дверей!»
 
 
И немедля Бишр с тюрбаном, с золотом, с узлом
В путь направился. И вскоре отыскал тот дом.
 
 
Постучался в двери. Вышла некая жена,
Как задернутая белым облаком луна.
 
 
«Что за надобность, – спросила, – у тебя ко мне?»
И ответил Бишр с поклоном важной той жене:
 
 
«Я, о госпожа, с хозяйкой должен говорить,
Я тюрбан и узел этот должен ей вручить.
 
 
Если только это можно, в дом меня пусти,
Я, увы, рассказ печальный должен повести.
 
 
Малиха несчастный вместе был в пути со мной —
И погиб, убит коварно грозною судьбой».
 
 
Женщина его с собою привела в покой,
На краю ковра велела сесть перед собой.
 
 
Села женщина, покровом белым лик свой скрыв,
Молвив: «Слушаю. Да будет твой рассказ правдив».
 
 
По порядку Бишр подробно молвил обо всем,
Как с беднягой повстречался он в краю чужом,
 
 
И добавил: «Утонул он. Вечный мир ему! —
Он в земле. А ты хозяйкой будь в его дому.
 
 
Я собрал его пожитки. Думал: разыщу
Где-нибудь его жилище и родне вручу».
 
 
Тут он узел принесенный развязал, простер
Золото, одежды, пояс пестрый на ковер.
 
 
Женщина была, как видно, опытна, умна,—
Слово за словом тот свиток весь прочла она.
 
 
Молча слезы изронила из очей своих,
Слез она лила немного и отерла их.
 
 
И ответила: «О добрый сердцем, чистый муж,
Благомысленный и честный, в вере истый муж!
 
 
Как приятен, откровенен, благороден ты.
Сердцем редкостный, для доли лучшей годен ты.
 
 
Кто бы так же благородно в мире поступил
В отношенье к негодяю, что весь мир сквернил?
 
 
Благородство в том, чтоб в чести бреши не пробить,
Блеском чуждого богатства душу не прельстить.
 
 
Малиха живых покинул, превратился в прах,
А душе его укажет место сам Аллах.
 
 
Он, к несчастью, хоть недолго, мужем был моим,
Но из всех, кого я знала, самым был дурным.
 
 
Вижу – бог меня избавил, я вольна теперь,
Я от злобы и насилья спасена теперь.
 
 
Но тому, что было, видно – надлежало быть…
И не следует о мертвых плохо говорить.
 
 
Он ушел, его далеко увела судьба.
Брак мой с ним сама отныне прервала судьба.
 
 
Ты же мужествен и верен – это вижу я,
И с любовью избираю я тебя в мужья».
 
 
И она с лица густую кисею сняла,
Будто бы печать сухую с лала сорвала.
 
 
Он узнал ее мгновенно, был он потрясен,
То была она, что прежде как-то встретил он.
 
 
Вскрикнул он и без сознанья рухнул на ковер,
Он у ног ее, как мертвый, голову простер.
 
 
Поняла она, что страстно Бишр любил ее,
И возрос десятикратно страстный пыл ее.
 
 
Нежно Бишра обласкала женщина… А там
Вышел из дому он в город по своим делам.
 
 
Он по вере и закону с нею в брак вступил,
За сокровище Яздана возблагодарил.
 
 
С пери той вкушал он счастье у нее в дому,—
И завидовали втайне многие ему.
 
 
Царственную он от злого наважденья спас,
Ясную луну младую от затменья спас.
 
 
Разницы меж ной и пери он не находил
И зеленые ей платья, как у гурий, сшил.
 
 
Зелень одеяний лучше желтой полосы.
Стройный кипарис в зеленом – образец красы.
 
 
Скорбь сердечную зеленый утешает цвет.
Светлых ангелов зеленый украшает цвет.
 
 
И душа другим зеленый предпочла наряд.
Рощам и лугам зеленым радуется взгляд.
 
 
Любит цвет листвы зеленой свежая весна,—
Потому – всегда и всюду – свежесть зелена».
 
 
А когда луна Хорезма кончила рассказ,
Обнял шах отраду сердца, утешенье глаз.