Текст книги "Пять поэм"

Автор книги: Гянджеви Низами

Хакан устраивает пышное пиршество в честь Искендера и подносит ему всевозможные дары. Среди даров быстроногий конь, охотничий сокол и прекрасная тюркская рабыня по имени Нистандарджихан (что значит – «Нет (второй такой) в мире»). Хакан расхваливает свои подарки, а о рабыне говорит: она прекрасна и необыкновенно нежна, обладает силой и смелостью витязя и хорошо поет. Искендеру нравится ее краса, он очарован ее песнями, но вот ее воинские доблести его не привлекают. «Разве можно быть женщине крепче мужчин!» – восклицает он и тут же забывает о рабыне. Отвергнутая красавица льет слезы. Между тем войска двинулись в обратный путь. По дороге Искендер закладывает новый город – Самарканд.

Хорошо путешествовать, говорит Низами, видеть чужие страны, разные диковины, но еще лучше быть у себя дома, в родном городе. Искендер спешит домой. По пути к нему приходит правитель Абхазии Дувал и сообщает о нашествии русов (см. словарь – «рус») на его страну и о разгроме Дербента и Берда'а (исторически такое нашествие произошло в 944 г.: Низами в своей поэме соединяет события времени Александра – IV в. до н. э. – с этим, очевидно, хорошо известным ему по местным преданиям нашествием X в. н. э.). Сама царица Берда'а Нушабе – в плену у русов. Дувал молит Искендера о помощи и говорит, что смелые русы, если их сейчас не остановить, будут со временем угрожать и Руму. Искендер обещает спасти Нушабе и изгнать русов.

 
Дай мне, кравчий, напитка того благодать,
Без которого в мире нельзя пребывать.
 
 
В нем сияние сердца дневного светила.
В нем и влаги прохлада, и пламени сила.
 

* * *

 
Есть две бабочки [422]422
  Есть две бабочки… – то есть ночь и день. Низами призывает освободиться от круговращения времени.


[Закрыть]в мире волшебном: одна
Лучезарно бела, а другая черна.
 
 
Их нельзя уловить в их поспешном круженье:
Не хотят они быть у людей в услуженье.
 
 
Но коль внес ты свой светоч в укромный мой дом,
Уловлю уловляемых долгим трудом.
 

* * *

 
Разостлавший ковер [423]423
  Разостлавший ковер… – то есть рассказчик, сам Низами.


[Закрыть]многоцветного сада,
Свет зажег от светила, и льется услада.
 
 
Тот, кого породил славный царь Филикус,
Услыхав от абхазца, как пламенен рус,
 
 
Размышлял о сраженьях, вперив свои очи
В многозвездную мглу опустившейся ночи.
 
 
Все обдумывал он своих действий пути,
Чтоб исполнить обет и к победе прийти.
 
 
И когда рдяный конь отбежал от Шебдиза
И сверкнул, и ночная растаяла риза,—
 
 
Царь оставил Джейхун, свой покой отстраня,
Чтобы в степи Хорезма направить коня.
 
 
За спиной его – море: несчетные брони.
А пустыни пути – у него на ладони.
 
 
Степь Хорезма пройдя, он Джейхун перешел,
И пред ним вавилонский раскинулся дол.
 
 
Царь на русов спешил и в своих переходах
Ни на суше покоя не знал, ни на водах.
 
 
Не смыкал он очей, и, огнем обуян,
Пересек он широкие степи славян.
 
 
Там кыпчакских племен он увидел немало, [424]424
  Пересек он широкие степи славян.// Там кыпчакских племен он увидел немало – Кыпчаки– тюркское племя, которое наши предки называли «половцами». В XI веке равнины к северу от Кавказского хребта носили название «Кыпчакская степь». Следует отметить, что здесь Низами, очевидно, умышленно переносит действие в родные ему места. Это такого же типа сознательный поэтический анахронизм, как изображения воинов у распятия Христа в костюмах XV–XVI веков на итальянских картинах эпохи Возрождения. Так Низами приближает Искендера к себе, своему окружению. Следует отметить, что первая жена Низами была кыпчачка, и подарил ее поэту правитель Дербента, а разграбление Берда'а русами за сто лет до рождения Низами было ему, конечно, хорошо известно по местным преданиям, о походе же русов на Закавказье в 1170 году он не мог не знать.


[Закрыть]
Там лицо милых жен серебром заблистало.
 
 
Были пламенны жены и были нежны,
Были образом солнца, подобьем луны.
 
 
Узкоглазые куколки сладостным ликом
И для ангелов были б соблазном великим.
 
 
Что мужья им и братья! Вся прелесть их лиц
Без покрова – доступность открытых страниц.
 
 
И безбрачное войско душой изнывало,
Видя нежных, не знавших, что есть покрывало.
 
 
И вскипел в юных душах мучительный жар,
И объял всех бойцов нетерпенья пожар,
 
 
Все ж пред шахом, что не был на прелести падким,
Не бросались они к этим куколкам сладким,
 
 
Царь, узрев, что кыпчачки не чтут покрывал,
Счел обычай такой не достойным похвал: [425]425
  Счел обычай такой не достойным похвал… – Ср. прим. к стр. 596 – о введении Искендером чадры в Иране. Низами, очевидно, слыхал от своей первой жены, кыпчачки Аппак, что тюрчанки-кочевницы не носят чадры. В кочевой быт этот обычай в действительности так почти и не вошел, несмотря на противоположные утверждения Низами.


[Закрыть]
 
 
«Серебро этих лиц, – он подумал однажды, —
Что родник, а войска изнывают от жажды».
 
 
Все понятно царю: жены – влаги свежей,
И обычная жажда в душе у мужей.
 
 
Целый день посвятил он заботе об этом:
Всех кыпчакских вельмож он призвал, и, с приветом
 
 
Выйдя к ним, оказал им хороший прием,
И, возвыся их всех в снисхожденье своем,
 
 
Тайно молвил старейшинам: «Женам пристало,
Чтобы в тайне держало их лик покрывало,
 
 
Та жена, что чужому являет себя,
Чести мужа не чтит, свою честь погубя,
 
 
Будь из камня она, из железа, но все же
Это – женщина. Будьте, старейшины, строже!»
 
 
Но, услышав царя, эти стражи степей,—
Тех степей, где порою не сыщешь путей,
 
 
Отклонили его повеленье, считая,
Что пристоен обычай их вольного края.
 
 
«Мы, – сказали они, – внемля воле судьбы,—
У тебя в услуженье. Мы только рабы,
 
 
Но лицо прикрывать не показано женам
Ни обычаем нашим, ни нашим законом.
 
 
Пусть у вас есть покров для сокрытия лиц,
Мы глаза прикрываем покровом ресниц.
 
 
Коль взирать на лицо ты считаешь позором,
Обвинение шли не ланитам, а взорам.
 
 
Но прости – нам язык незатейливый дан,—
Для чего ты глядишь на лицо и на стан?
 
 
Есть у наших невест неплохая защита:
Почивальня чужая для скромниц закрыта.
 
 
Не терзай наших женщин напрасной чадрой.
Ты глаза свои лучше пред ними закрой:
 
 
Прикрывающий очи стыда покрывалом,
Не прельстится и солнца сверканием алым.
 
 
Все мы чтим Повелителя, никнем пред ним,
За него мы и души свои отдадим.
 
 
Верим в суд Повелителя строгий и правый,
Но хранить мы хотим наши старые нравы».
 
 
Искендер замолчал, их услышав ответ.
«Бесполезно, – решил он, – давать им совет».
 
 
Попросил мудреца всем дававший помогу,
Чтоб ему он помог, чтоб навел на дорогу:
 
 
Те, чьи косы как цепи, чей сладостен лик,
Соблазняют, и яд их соблазна велик.
 
 
Гибнет взор, созерцающий эту усладу,
Как ночной мотылек, увидавший лампаду.
 
 
Что нам сделать, чтоб стали стыдливей они,
Чтобы скрыли свой лик? Дай совет. Осени».
 
 
И познавший людей молвил шаху: «Внимаю
Мудрой речи твоей, твой приказ принимаю.
 
 
Здесь, в одной из равнин, талисман я создам.
Сказ о нем пронесется по всем городам.
 
 
Сотни жен, проходящих равниною тою,
От него отойдут, прикрываясь фатою.
 
 
Только надо, чтоб шах побыл в той стороне
И велел предоставить все нужное мне».
 
 
Или силой, иль с помощью золота, вскоре
Все добыл государь, и на вольном просторе
 
 
Муж, в пределах искусства достигший всего,
Стал трудиться, являя свое мастерство.
 
 
Изваял, всех привлекши к безлюдному месту,
Из прекрасного черного камня невесту.
 
 
Он чадрой беломраморной скрыл ее лик.
Словно свежий жасмин над агатом возник.
 
 
И все жены, узрев, что всех жен она строже,
Устыдясь, прикрывали лицо свое тоже
 
 
И, накинув покровы на сумрак волос,
Укрывали с лицом и сплетения кос.
 
 
Так имевший от счастья немало подачек
Укрываться заставил прекрасных кыпчачек.
 
 
Царь сказал мудрецу – так он был поражен:
«Изменил ты весь навык столь каменных жен.
 
 
Ничего не добился я царским приказом,
А твой камень в рассудок приводит их разом».:
 
 
Был ответ: «Государь! Мудрых небо хранит.
Сердце женщин кыпчакских – суровый гранит.
 
 
Пусть их грудь – серебро, а ланиты – что пламень,
Их привлек мой кумир, потому что он камень..
 
 
Видят жены, что идол суров, недвижим,
И смягчаются в трепете сердцем своим:
 
 
Если каменный идол боится позора
И ланиты прикрыл от нескромного взора,
 
 
Как же им не укрыться от чуждых очей,
Чтобы взор на пути не смущал их ничей!
 
 
Есть и тайна, которою действует идол,
Но ее, государь, и тебе я б не выдал!»
 
 
Изваяньем таинственным, в годах былых,
Был опущен покров на красавиц степных.
 
 
И теперь в тех степях, за их сизым туманом,
С неповерженным встретишься ты талисманом. [426]426
  …теперь в тех степях… встретишься ты талисманом. – Возможно, Низами что-то знал о «скифских каменных бабах» прикаспийских степей или же о «золотой богине» тюркских племен и на этой основе создал свою поэтическую легенду.


[Закрыть]
 
 
Вкруг него твой увидит дивящийся взор
Древки стрел, словно травы у сонных озер.
 
 
Но хоть стрелам, разящим орлов, нет и счета,—
Здесь увидишь орлов, шум услышишь их взлета.
 
 
И приходят кыпчаков сюда племена,
И пред идолом гнется кыпчаков спина.
 
 
Пеший путник придет или явится конный,—
Покоряет любого кумир их исконный.
 
 
Всадник медлит пред ним, и, коня придержав,
Он стрелу, наклоняясь, вонзает меж трав.
 
 
Знает каждый пастух, прогоняющий стадо,
Что оставить овцу перед идолом надо.
 
 
И на эту овцу из блистающей мглы
Раскаленных небес ниспадают орлы.
 
 
И, когтей устрашаясь булатных орлиных,
Ищут многие путь лишь в окрестных долинах.
 
 
Посмотри ж, как, творя из гранитной скалы,
Я запутал узлы и распутал узлы.
 

Предводитель русов Кинтал, узнав о том, что войско Искендера подступило к пределам его земли, собирает девятисоттысячное войско и воодушевляет его речами о богатстве войска румийцев, которое достанется русам, и об изнеженности румийцев. Искендер в это время проводит военный совет, вспоминает свои победы и подбадривает войско.

 
Обращенную в киноварь быструю ртуть
Дай мне, кравчий; я с нею смогу заглянуть
 
 
В драгоценный чертог, чтоб, сплетаясь в узоры,
Эта киноварь шахские тешила взоры.
 

* * *

 
Так веди же, дихкан, все познав до основ,
Свою нить драгоценных, отточенных слов
 
 
О лазурном коне, от Китая до Руса
Встарь домчавшего сына царя Филикуса,
 
 
И о том, как судьба вновь играла царем
И как мир его тешил в круженье своем.
 

* * *

 
Продавец жемчугов [427]427
  Продавец жемчугов… – то есть рассказчик, поэт, сам Низами (стихи – жемчуга).


[Закрыть], к нам явившийся с ними,
Снова полнит наш слух жемчугами своими:
 
 
Рум, узнавший, что рус мощен, зорок, непрост,
Мир увидел павлином, свернувшим свой хвост.
 
 
Нет, царю не спалось в тьме безвестного края!
Все на звезды взирал он, судьбу вопрошая.
 
 
Мрак свернул свой ковер; его время прошло:
Меч и чаша над ним засверкали светло.
 
 
От меча, по лазури сверкнувшего ало,
Головою отрубленной солнце упало.
 
 
И когда черный мрак отошел от очей,
С двух сторон засверкали два взгорья мечей,
 
 
Это шли не войска – два раскинулось моря.
Войско каждое шло, мощью с недругом споря.
 
 
Шли на бой – страшный бой тех далеких времен,
И клубились над ними шелка их знамен.
 
 
Стала ширь меж войсками, готовыми к бою,
В два майдана; гора замерла пред горою.
 
 
И широкою, грозной, железной горой
По приказу царя войск раскинулся строй.
 
 
Из мечей и кольчуг, неприступна, могуча,
До небес пламенеющих вскинулась туча.
 
 
Занял место свое каждый конный отряд,
Укреплений могучих возвысился ряд.
 
 
Был на левом крыле, сильный, в гневе немалом,
Весь иранский отряд с разъяренным Дувалом.
 
 
Кадар-хан и фагфурцы, глядящие зло,
Под знамена на правое встали крыло.
 
 
И с крылатыми стрелами встали гулямы,—
Те, чьи стрелы уверенны, метки, упрямы.
 
 
Впереди – белый слон весь в булате, за ним
Сотни смелых, которыми Властный храним.
 
 
Царь сидел на слоне, препоясанный к бою.
Он победу свою словно зрел пред собою.
 
 
Краснолицые русы сверкали. Они
Так сверкали, как магов сверкают огни,
 
 
Справа были хозары, буртасов же слева
Ясно слышались возгласы, полные гнева,
 
 
Были с крыльев исуйцы; предвестьем беды
Замыкали все войско аланов ряды.
 
 
Посреди встали русы; сурова их дума:
Им, как видно, не любо владычество Рума!
 
 
С двух враждебных сторон копий вскинулся лес,
Будто остов земли поднялся до небес.
 
 
Зыкал колокол русов, – казалось, в том звуке
Стон индийца больного, терпящего муки.
 
 
Гром литавр разорвал небосвод и прошел
В глубь земли, и потряс ужаснувшийся дол.
 
 
Все затмило неистовство тюркского ная,
Мышцам тюрков железную силу давая.
 
 
Ржанье быстрых коней, в беге роющих прах,
Даже Рыбу подземную бросило в страх.
 
 
Увидав, как играют бойцы булавою,
Бык небесный [428]428
  Бык небесный… —созвездие Тельца, упомянутая Рыба – та, на которой, по поверью, покоится земля.


[Закрыть]вопил над бойцов головою.
 
 
Засверкали мечи, словно просо меча,
И кровавое просо летело с меча.
 
 
Как двукрылые птицы, сверкая над лугом,
Были стрелы трехкрылые страшны кольчугам.
 
 
Горы палиц росли, и над прахом возник
В прах вонзившихся копий железный тростник.
 
 
Ярко-красным ручьем, в завершенье полетов,
Омывали врагов наконечники дротов.
 
 
Заревели литавры, как ярые львы;
Их тревога врывалась в предел синевы.
 
 
Растекались ручьи, забурлившие ало.
Сотни новых лесов острых стрел возникало,—
 
 
Стрел, родящих пунцовые розы, и лал
На шипах каждой розы с угрозой пылал.
 
 
Все мечи свои шеи вздымали, как змеи,
Чтобы вражьи рассечь беспрепятственно шеи.
 
 
И раскрылись все поры качнувшихся гор,
И всем телом дрожал весь окрестный простор.
 
 
И от выкриков русов, от криков погони,
Заартачившись, дыбились румские кони.
 
 
Кто бесстрашен, коль с ним ратоборствует рус?
И Платон перед ним не Платон [429]429
  И Платон перед ним не Платон – Филатус– Не совсем ясный стих, построенный на неполной омонимии: Филатун (Платон) – Филатус. Филатус – персонаж романтической поэмы «Вамик и Азра» Унсури, учитель Азры, разумеется, несравнимый с Платоном.


[Закрыть]– Филатус.
 
 
Но румийцы вздымали кичливое знамя
И мечами индийскими сеяли пламя.
 
 
Горло воздуха сжалось. Пред чудом стою:
Целый мир задыхался в ужасном бою.
 
 
Где бегущий от боя поставил бы ноги?
Даже стрелам свободной не стало дороги.
 
 
С края русов на бой, – знать, пришел его час,—
В лисьей шапке помчался могучий буртас.
 
 
Всем казалось: гора поскакала на вихре.
Чародейство! Гора восседала на вихре!
 
 
Вызывал он бойцов, горячил скакуна,
Похвалялся: «Буртасам защита дана:
 
 
В недубленых спокойно им дышится шкурах.
Я буртасовством славен, и мыслей понурых
 
 
Нет во мне. В моих помыслах буря и гром.
Я – дракон. Я в сраженья отвагой влеком.
 
 
С леопардами бился я в скалах нагорных,
Крокодилов у рек рвал я в схватках упорных.
 
 
Словно лев, я бросаю врагов своих ниц,
Не привык я к уловкам лукавых лисиц.
 
 
Длань могуча моя и на схватку готова,
Вырвать бок я могу у онагра живого.
 
 
Только свежая кровь мне годна для питья,
Недубленая кожа – одежда моя.
 
 
Справлюсь этим копьем я с кольчугой любою.
Молвил правду. Вот бой! Приступайте же к бою!
 
 
И китайцы и румцы спешите ко мне:
Больше воска в свече – больше силы в огне.
 
 
«Ты того покарай, – обращался я к богу,—
Кто бы вздумал в бою мне прийти на помогу!»
 
 
Грозный вызов услышав, бронею горя,
Копьеносец помчался от войска царя,
 
 
Но хоть, может быть, не было яростней схваток,—
Поединок двух смелых был мо́лнийно краток;
 
 
Размахнулся мечом разъяренный буртас,—
И румиец с копьем своей жизни не спас.
 
 
Новый царский боец познакомился с прахом,
Ибо счастье владело буртаса размахом.
 
 
И сноситель голов, сам царевич Хинди,
У которого ярость вскипела в груди,
 
 
Вскинул меч свой индийский и, блещущий шелком,
Вмиг сцепился, как лев, с разъярившимся волком.
 
 
Долго в схватке никто стать счастливым не мог,
Долго счастье ничье сбито не было с ног.
 
 
Но Хинди, сжав со злостью меча рукоятку
И всей силой стремясь кончить жаркую схватку,
 
 
Так мечом засверкал, что с буртасовых плеч
Наземь голову сбросил сверкающий меч.
 
 
Новый выступил рус, не похожий на труса,
Со щитом – принадлежностью каждого руса.
 
 
И кричал, похваляясь, неистовый лев,
Что покинет он бой, всех врагов одолев.
 
 
Но Хинди размахнулся в чудовищном гневе:
Час победы настал – вновь один был царевич:
 
 
Новый рус на врага в быстрый бросился путь,
Но на землю упал, не успевши моргнуть.
 
 
Многих сбил до полудня слуга Искендера,
Так порою газелей сбивает пантера.
 
 
Горло русов сдавил своим жаром Хинди.
Нет, из русов на бой не спешил ни один!
 
 
И Хинди в румский стан поскакал, успокоясь,
Жаркой кровью и потом покрытый по пояс.
 
 
Обласкал его царь и для царских палат
Подобающий рейцу вручил он халат.
 
 
И умолкли два стана, и пристальным взором
Вдаль впивались бойцы, что стояли дозором.
 

Наступает утро. Продолжаются единоборства прославленных витязей. Из румского войска на бой выходит иранец Зериванд. Богатырь-рус, сразивший до того много воинов, бежит от Зериванда, но брошенное иранцем копье все же пронзает его. Зериванд сражает затем еще семьдесят русов. Тогда в поединок вступает богатырь русов Кинтал и поражает Зериванда.

Снова утро. Единоборства продолжаются. Богатырь русов Джерем одолел нескольких сильных противников. Тогда в бой бросился Дувал, правитель Абхазии. Джерем убит, но богатырю русов Джовдере удается ранить Дувала. Дувал спасается в стане Искендера.

 
Над зеленою солнце взошло пеленой,
Смыло небо индиго с одежды ночной,
 
 
И опять злые львы стали яростны, хмуры,
И от них погибать снова начали гуры.
 
 
Снова колокол бил, как веленья судьбы,
Снова кровь закипела от рева трубы.
 
 
Столько в громе литавр загремело угрозы,
Что всех щек пожелтели румяные розы.
 
 
И опять Джовдере появился; огнем
Он пылал, и усталости не было в нем,
 
 
И Хинди, эту гору узрев пред собою,
На хуттальском коне приготовился к бою.
 
 
И хоть много ударов нанес он врагу,
Бесполезно кружась на кровавом лугу,
 
 
Но, напрягши всю мощь и наморщивши брови,
Всей душою возжаждавши вражеской крови,
 
 
Снес он голову руса; упала она
Под копыта лихого его скакуна.
 
 
И, гарцуя, Хинди звал врагов на сраженье,
Всем, спешившим к нему, нанося пораженье.
 
 
Был прославленный муж. Его звали Тартус.
Восхвалял его каждый воинственный рус.
 
 
Этот красный дракон, быстрым пламенем рея,
Пожелал опрокинуть воителя Рея.
 
 
И помчался он в бой, громогласен и скор,
Как ревущий поток, ниспадающий с гор.
 
 
Оба крепко владели всем воинским делом.
Каждый в этом бою был и ловким и смелым.
 
 
Все ж был натиск Тартуса так лют и удал,
Что рассыпался прахом индийский сандал. [430]430
  …рассыпался прахом индийский сандал. – То есть Тартус победил Рейского богатыря Хинди, имя которого созвучно с названием Индии, откуда обычно привозили сандал.


[Закрыть]
 
 
Кубок тела Хинди он избавил от крови:
Лить вино, бить сосуды, – ему ль было внове?
 
 
«Я тот хищник, – сказал он, снимая свой шлем,—
Что всех львов повергает. – И молвил затем: —
 
 
Я слыву самым мощным и яростным самым,
Я был матерью назван всех русов Рустамом.
 
 
Ты, что, хмуря чело, мнишь пролить мою кровь,—
Ты себе не кольчугу, а саван готовь.
 
 
Не умчусь я, пока еще многих не скину
С их коней, не втопчу этих немощных в глину».
 
 
Пал отважный Хинди. Нет отчаянью мер!
Извиваясь, как локон, стонал Искендер.
 
 
В бой хотел повернуть он поводья и строго
Наказать гордеца, но помедлил немного
 
 
И окрест поглядел: кто хотел бы за честь
Румских сил постоять и помчаться на месть?
 
 
И увидел: с мечом, разъяренно подъятым,
Скачет всадник, сверкая китайским булатом.
 
 
Он храбрец, он умело владеет конем,
А под ним черный конь ярым пышет огнем,
 
 
Весь в железе он скрыт, только рдеющий лалом
Сжатый рот его виден под тяжким забралом.
 
 
И, гарцуя, мечом заиграл он, и вот —
Стал на жаркую схватку взирать небосвод.
 
 
И была длань безвестного дивно умела,
И Тартуса рука в страшной битве слабела.
 
 
И на руса направя стремленье свое,
Вскинул всадник меча своего лезвие,—
 
 
И врага голова от руки его взмаха
Пала наземь и стала добычею праха.
 
 
И, огнем своих глаз в пыльной мгле заблестев,
На безвестного новый набросился лев,
 
 
Но утратил он голову мигом. Немало
Еще новых голов наземь тяжко упало.
 
 
Сорок русов, подобных огромной горе,
Смелый лев уложил в этой страшной игре.
 
 
И коня, цвета ночи, погнал он, в рубины
Обращая все камни кровавой долины.
 
 
И куда бы ни мчал черногривого он,—
Разгонял он все воинство вражьих племен.
 
 
Кто бы вышел на бой? Торопливое жало
Неизбежною смертью врагам угрожало.
 
 
И смельчак быстроногому вихрю, – всегда
Поводам его верному, – дал повода.
 
 
Было сто человек в этой скачке убито,
Сто поранено, сто сметено под копыта.
 
 
Искендер отдавал восхищения дань
Этой мощи, и меч восхваляя, и длань.
 
 
А наездник все бился упрямо, сурово.
Лил он пламя на хворост все снова и снова.
 
 
И пока небосвод не погас голубой,
Не хотел он покинуть удачливый бой.
 
 
Но когда рдяный свет пал за синие горы,
И смежил яркий день утомленные взоры,
 
 
И всклубившийся мрак захотел тишины,
И, от Рыбы поднявшись до самой Луны,
 
 
Затемнил на земле все земные дороги,
И пожрал, словно змей, месяц ясный двурогий,—
 
 
Дивный воин, ночной прекращая набег
И коня повернув, поскакал на ночлег.
 
 
Так поспешно он скрылся под пологом ночи,
Что за ним не поспели взирающих очи.
 
 
И сказал Искендер, ему вслед поглядев:
«С сердцем львиным, как видно, сей огненный лев».
 
 
И, задумавшись, молвил затем Повелитель:
«Кто ж он был, этот скрытый железом воитель?
 
 
Если б смог я узреть этот спрятанный лик,
Мною спрятанный клад перед ним бы возник.
 
 
За народ в его длани я вижу поруку,
И мою своей силой усилил он руку.
 
 
Чем подобному льву я сумею воздать?
Да сияет над смелым небес благодать!»
 

 
Снова свод бирюзовый меж каменных скал
Вырыл яхонтов россыпь и свет разыскал.
 
 
И алан в поле выехал; биться умея,
Не коня оседлал он для боя, а змея.
 
 
Даже семьдесят сильных, воскликнув «увы»,
Приподнять не сумели б его булавы.
 
 
Он бойцов призывал. Не прибегнув к усилью,
Он всех недругов делал развеянной пылью.
 
 
Хаверанцев, иранцев, румийцев на бой
Вызывая, он стал их смертельной судьбой.
 
 
Но вчерашний боец, с ликом, скрытым от взгляда,
Вновь на русов помчался из крайнего ряда.
 
 
Натянул тетиву он из кожи сырой,
И кольцо злого лука он тронул стрелой.
 
 
Не напрасно стрелу он достал из колчана:
Этой первой стрелой уложил он алана.
 
 
Распростерся алан, как индийский снаряд,
Со стрелою внутри… засверкал чей-то взгляд,—
 
 
То, с глазами кошачьими, брови нахмуря,
Новый рус мчался в бой, словно черная буря.
 
 
Изучил он все ходы всех воинских сил
И заплат на доспехи немало нашил.
 
 
И взыграл он мечом, словно молния в грозы,
Он в железе был весь, он был полон угрозы.
 
 
Он, уверенный в том, что не выдержит враг,
На коня вороного набросил чепрак.
 
 
Хоть он твердой душой был пригоден к победам,
Но войны страшный жар не был смелому ведом:
 
 
Ведь бойца ремесло изучал он в тиши
И не знал еще яростной вражьей души.
 
 
И дракон, пожелавший зажать его в пасти,
Разгадал, – у него этот воин во власти:
 
 
Больше нужного блещет оружья на нем,
И чепрак да броня лучше мужа с конем.
 
 
И сразил смельчака он ударом суровым,
И покров дорогой скрыл он смерти покровом.
 
 
Новый рус, препоясавшись, бросился в бой,
Но и он породнился с такой же судьбой.
 
 
Третий ринулся враг, но все так же без прока:
Пал он тотчас от львиного злого наскока.
 
 
Каждой новой стрелой, что слетала с кольца,
Дивный воин на землю бросал удальца.
 
 
Все могли его навык в борении взвесить:
Десять стрел опрокинуло всадников десять.
 
 
И опять незаметно для чьих-либо глаз
Он исчез в румском стане. И несколько раз
 
 
В громыхавших боях, возникавших с рассветом,
Он являлся, и все говорили об этом.
 
 
Скоро враг ни один, как бы ни был он смел,
Гнать коня своего на него не хотел.
 
 
От меча, что пред ними носился, блистая,
Исчезали они, словно облако тая.
 
 
И, не думая больше о бое прямом,
К ухищренью прибегли, раскинув умом.