Текст книги "Земля Священного Огня (ЛП)"

Автор книги: Гордон Догерти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

– Чего они ждут? – прохрипел Сура, обводя взглядом петлю саваран.

Рядом с ними прорычал Баптиста, сжимая свой хрисмон:

– Скоро увидишь. Молю Бога, чтобы всё закончилось быстро. – Он встретился глазами с Паво и Сурой. – Знайте: мы никогда не смогли бы стать друзьями, но на поле боя вы отличные товарищи.

– Да, – ответил Паво, – в конце пути я рад, что ты рядом.

Баптиста коротко кивнул, затем закрыл глаза и забормотал молитву.

Паво и Сура вглядывались вперед, поверх линии клибанариев. Казалось, там, за стеной пыли, происходило какое-то движение. Внезапно тишина была нарушена: земля под ними снова задрожала. На этот раз дрожь была свирепой, словно на них бежали титаны. Клибанарии расступились, и пыль позади них закружилась и взметнулась; луч полуденного солнца пронзил ее, очерчивая силуэты дюжины громадных фигур. Затем раздались двенадцать кошмарных трубящих ревов, потрясших Паво до глубины души.

– Бог Света, нет! – выдохнул он, когда боевые слоны с грохотом появились в поле зрения.

Их хоботы яростно хлестали воздух. Бивни были покрыты бронзой, их концы – заточены и зазубрены. Колоссальные конечности обрушивались на пыль под ногами, словно падающие скалы, и двигались звери с огромной скоростью, опровергающей их размеры. Лучники, набившиеся в хауды, пристегнутые к спинам животных, ревностно ухмылялись, высовываясь наружу, чтобы прицелиться из натянутых луков. Махаут с безумными глазами, сидевший на шее вожака, выкрикнул отрывистую команду, подгоняя тварь вперед.

Паво взглянул на Галла и группу людей вокруг знамени XI Клавдия. У железного трибуна не осталось козырей, он мог лишь ошеломленно взирать на этих гигантских тварей.

– Мы покойники, – прошептал Сура, словно украв мысли Паво.

Инстинктивно несколько легионеров поблизости бросились врассыпную, карабкаясь назад. Паво уставился на ближайшее чудовище, чья разъяренная морда была очерчена ореолом солнечного света. Пара стрел глухо ударила в пыль перед ним, а затем зверь поднял огромную ногу. Тень чудовища накрыла его, и наконец его решимость дала трещину. Он, Сура и остальные из его группы тоже попятились.

– Господин! – взвизгнул Секст позади него, протягивая руку; споткнувшись, он упал на колени.

Паво потянулся к Сексту, когда нога слона с грохотом опустилась на юного легионера, раздавив его, словно сухую ветку. Затем качнувшийся хобот врезался в грудь Паво, выбив из него дух, сломав ребро и отшвырнув его через головы остальных бойцов. Он приземлился на спину и покатился по пыли. Задыхаясь, он давился рвотой и отплевывался, затем кое-как поднялся и увидел, как махаут ударил своим окантованным железом стрекалом по голове зверя. Это взбесило тварь; она мотнула головой, вонзив один покрытый бронзой бивень в бок Баптисты и вырвав часть его торса. Кровь изувеченного опциона «Флавия Фирма» окропила тех, кто бежал прочь, а его безжизненное тело рухнуло в пыль. Сура вскрикнул, когда стрела со свистом опустилась вниз, полоснув его по лицу и вызвав фонтан брызг крови, затем еще одна ударила его в икру, сбив с ног рядом с Паво. Неподалеку он увидел Галла, Карбо и остальных, так же пятящихся назад, пока они не сбились в тяжело дышащую, охваченную паникой кучу.

Боевые слоны окружили их, словно загоняя скот, затем замедлили ход, повинуясь лающим командам и ударам стрекал махаутов. Кольцо огромных зверей злобно взирало сверху вниз на выживших легионеров – их осталось меньше тридцати. Паво прищурился, глядя вверх, где лучники в хаудах снова натянули луки, каждый выбирая цель для залпа, который прикончит их всех и положит конец поискам свитка.

Паво сжал свой медальон-фалеру и подумал об Отце.

Но натиск прекратился с единственным ударом боевого барабана. Руки лучников опустились, и их злорадные ухмылки скисли. Тишина опустилась на равнину, нарушаемая лишь редким фырканьем, ржанием и переступанием ног персидских коней. Пыль осела, и палящий зной раннего полудня обжег их кожу.

Карбо протиснулся к Паво; каждый его вдох вырывался с хрипом, кожа и волосы спеклись от крови.

– Что происходит? – прошептал Паво.

– Победитель желает осмотреть своих покоренных подданных, – ответил Карбо. Он кивнул на пространство за кольцом слонов.

Там показался штандарт драфш, украшенный знаменем с золотым львом. Группа всадников в крылатых шлемах несла древко.

– Пуштикбаны, – прошептал Карбо, – сливки саваран. Они служат телохранителями шахиншаха и его приближенных.

– Царь Царей? – выдохнул Паво. – Шапур здесь?

Карбо покачал головой, не отрывая взгляда от знамени с золотым львом.

– Нет, боюсь, сегодня этим крылом саваран командует кто-то куда более опасный. Тот, кто изголодался по власти. Персидская империя давно страдает от таких душ. – Он кивнул на знамя. – Это символ Дома Аспафет. Благородный род сатрапии Персида. И если мои опасения верны, то это, – он кивнул на всадника, выезжающего из группы пуштикбанов, – спахбад Тамур.

Два мага в капюшонах и с факелами сопровождали этого одинокого всадника. Священный Огонь, пляшущий на верхушках факелов, озарял всадника ярким светом. Его гладкая, желтовато-коричневая кожа блестела от пота, а копна темных волос была зачесана назад в хвост из кудрей, подпрыгивающий на плечах. Капли пота сбегали со лба, плясали на широком сломанном носу и шраме на переносице. Он был широк, как бык, и облачен в бронзовый чешуйчатый доспех. На сердце у него была позолоченная пластина с чеканным изображением льва, как на знамени – точно такая же, как на кошельке Ябета. Он скользнул мрачным взглядом по кучке усталых и покрытых шрамами легионеров, затем взгляд зацепился за изодранные знамена, которые они сжимали. Внезапно он запрокинул голову и раскатисто, громко рассмеялся.

– Похоже, Ахура Мазда и впрямь присматривает за нами, – сказал он на ломаном греческом, сверля взглядом знамя IV Скифского. – Мало того, что нам удалось выманить этот римский легион из их пограничного форта, так одним ударом, – продолжил он, ткнув двумя пальцами в знамена XI Клавдия и XVI Флавия Фирма, – мы еще и сорвали экспедицию римского императора!

Брови Паво сошлись на переносице, и он прошептал тем, кто стоял рядом:

– Они знали о миссии за свитком?

– С самого начала, похоже, – сплюнул Галл, услышав его слова.

В памяти Паво промелькнули последние несколько месяцев. Они отбились от критских пиратов, темной руки проводника Ябета и налетчиков на верблюдах. Все это было оплачено монетой некоего врага – его глаза снова метнулись к знамени с золотым львом. В конце концов, там, где не справилось золото, холодная, твердая персидская сталь разрубила эту миссию на части.

– Я знаю, что вы искали, – продолжил Тамур, грозя пальцем, словно услышав мысли Паво. – Я знаю это слишком хорошо. Но то, что вы найдете, будет совсем иным, гордые римляне, совсем иным.

Тамур хлопнул в ладоши. При этом жалких пехотинцев-пайганов вытолкали вперед, словно пленников. Паво увидел блестящую, ссаженную до мяса плоть под кандалами на их лодыжках, сковывающими их вместе.

– Да, у вас будет много времени, чтобы обдумать вашу глупую миссию, – хохотнул Тамур. – Я знаю отличное место для медитации.

– Настало время, наконец... – пробормотал Карбо; его обожженная кожа побледнела. – Время встретиться с прошлым, – пробормотал он, дергая головой и дрожащими губами.

– Карбо? – прошептал Паво в замешательстве.

– Прикуйте их к пайганам, – продолжил Тамур. – Пусть страдают вместе с этими убогими, пока идут навстречу своей судьбе.

Мидийские копьеносцы с готовностью бросились исполнять приказ, крадясь вперед со связками цепей и хватая легионеров вокруг Паво. Он видел, как сопротивляется Сура, слышал рычание Галла, затем почувствовал, как руки схватили его лодыжки. Двое копьеносцев надевали кандалы на его голени. Вдруг один остановился, подняв глаза; его взгляд зацепился за медальон-фалеру Паво. Человек ухмыльнулся, затем потянулся, чтобы поднять его, вертя в руках; глаза его блеснули, отражая металл. Рывком запястья он порвал кожаный ремешок, срывая украшение.

– Нет! – закричал Паво, отталкивая другого солдата и пытаясь вернуть медальон.

Но копьеносец попятился, крепко сжимая фалеру. Следующее, что увидел Паво, был похожий на окорок кулак ближайшего персидского копьеносца, взлетевший вверх и врезавшийся ему в нос. В голове вспыхнул белый свет, и он рухнул на землю. Когда он попытался снова подняться, тупой конец копья врезался в затылок, и он обмяк.

Во тьме он услышал слова Тамура, доносившиеся словно за много миль.

– Убейте каждого второго римлянина – так с остальными будет меньше хлопот.

Тьма навалилась на него, как камень.

Глава 12

Поначалу тьма казалась бесконечной; тьма смерти, был уверен Паво. Но неистовый жар казался неуместным. И его словно качало в этом черном загробном мире, качало в ритме глухого и далекого хруста сапог по пыли, перебиваемого резким щелчком кнута по ссаженной коже. Он жаждал увидеть, что его окружает, будь то Аид или что-то иное, но не было ничего.

Жжение на коже ненадолго утихло, и он услышал далекий плеск волн и всплески весел, а вместе с ними – отдаленные крики чаек и гомон чужих голосов. Наконец жар солнца отступил, и появилась тень. Не ночная прохлада, а нечто иное. Душный, безвоздушный мрак. Он спускался, понял он. Неужели это путь в Аид?

И тогда к нему пришел кошмар. Но не тот кошмар о дюнах. Теперь он видел громадную, омерзительную тварь, погребенную в пыли; лишь беззубая пасть зияла, словно разверзшаяся в земле пропасть. Он не видел ничего, кроме тени, заполнявшей глубины этой глотки, и не слышал ничего, кроме мучительных стонов из семи брюх чудовища. Пасть сокращалась и жевала, словно предвкушая следующую трапезу. Он попытался повернуться, но не смог. Он попытался замедлить падение, упираясь пятками в пыль, цепляясь руками, но пасть вцепилась в его плоть и утащила вниз, во тьму своего чрева.

В брюхе этого зверя он не слышал ничего, кроме бесконечных, полных боли людских криков. Но было и что-то еще, вклинивавшееся в этот ужас: редкие слова успокаивающего голоса. Когда голос говорил, он чувствовал край какого-то сосуда у своих губ и жидкость, струящуюся в горло.

Одно веко с трудом приоткрылось, заплывшее и покрытое коркой. Полоска света, ударившая в глаза, отозвалась в голове пульсирующей болью. Он услышал собственный рев боли, словно доносившийся за много миль, и почувствовал, как руки сжали голову, будто она принадлежала кому-то другому. Медленно к нему возвращались остальные чувства. Он лежал на какой-то твердой поверхности, одетый лишь в набедренную повязку. Повсюду эхом разносился непрерывный перестук железа. Хриплый, клокочущий кашель слышался то рядом, то вдалеке. Щелканье кнутов вызывало слабые вскрики. Он попытался наполнить легкие, но ноздри защипало, а спертый воздух, казалось, крал дыхание, пока он не зашелся в приступе кашля. Язык съежился и совершенно пересох, покрытый какой-то пленкой. Он почувствовал позыв к рвоте, но сил на это не было. Дрожащей рукой он потянулся к глазам и осторожно потер их. Постепенно слепящая полоска света стала причинять меньше боли.

– Вот так, – произнес чужой голос, – пусть тело просыпается не спеша.

Сердце Паво екнуло.

– Кто здесь? – взвизгнул он, инстинктивно пытаясь резко сесть.

От напряжения сквозь ребра пронеслась раскаленная добела боль, и он с криком схватился за бок. Это, в свою очередь, вызвало новую волну сдавливающей муки в голове.

– Вижу, твое ребро еще не зажило, – продолжил голос. – А голова наверняка будет болеть еще какое-то время.

Паво обвел мутным взглядом пространство вокруг, но не мог разглядеть ничего, кроме неясных очертаний. Он приложил руку к ребрам. Они были перевязаны полоской грязной ткани.

– Это ты сделал? – Он нахмурился.

– Я не лекарь, но сделал, что мог, – ответил голос с грустью.

Паво морщился от каждого жгучего вдоха, прижимавшего легкие к ребрам. Он моргал и тер глаза, пока не смог различить размытые контуры своего окружения. Он находился в небольшой нише, выдолбленной в синевато-серой скале. Пространство было отгорожено железными прутьями. Потолок, пол и стены были неровными, и по ним плясали тени, отбрасываемые далеким светом факелов из-за решетки. Он сидел на каменном выступе с одной стороны камеры, а размытая фигура говорившего сидела на выступе напротив, скрестив ноги и опустив голову.

Паво нервно посмотрел на фигуру, затем подшаркал к прутьям, вцепившись в них и силясь сфокусировать взгляд на том, что находилось снаружи. Он заметил мелкую белую пудру, покрывавшую его руки. Казалось, каждый дюйм его кожи был облачен в это вещество, и лишь капли пота проступали сквозь пленку. Пелена спала, и он увидел то, что лежало за решеткой.

Перед ним разверзлась огромная подземная пещера. Стены пещеры были покрыты коркой сверкающих, острых белых кристаллов; некоторые, размером с башни, мерцали, как звезды в ночном небе. Колонны этого сияющего кристалла поднимались с пола пещеры, а огромные шипы свисали с потолка. Тут и там на стенах пещеры потрескивали факелы, погружая грот в жуткий полумрак, многократно отраженный кристаллами. Там, где кристаллов не было, в темно-синей с красновато-коричневыми прожилками скале была вырублена сеть мостков, ведущих к мириадам камер, подобных этой. То тут, то там стояли деревянные лестницы, соединяющие мостки с полом пещеры. Воздух в этом месте дрожал в мареве тошнотворной жары, и все было покрыто мелкой белой пылью.

«Неужели это Аид?» – подумал он.

– Где я? – пробормотал он себе под нос.

– Обитель Ахримана, царство лжи, – ответила фигура. – Лишь пара прозвищ, под которыми известно это место. Хотя у каждого, кого сюда отправили, есть свое название.

Паво нахмурился, а затем увидел, что пещера, казалось, шевелится. «Люди», – понял он, снова протирая глаза, пока зрение не стало полностью четким. Люди лепились к кристаллической стене, словно личинки, покрытые коркой белой пыли и пота. Они были одеты лишь в грязные набедренные повязки, а у некоторых на носу и рту были повязаны тряпки. Их спины были сгорблены и кровоточили от ран, нанесенных кнутом, а лодыжки стерты в кровь кандалами. Некоторые работали у кристаллического забоя кирками и зубилами, вонзая инструменты в породу, разбивая ее и вызывая ливни пудры и осколков, падающих на землю вокруг них. Другие брели туда-сюда, опустив головы, с корзинами, полными кристаллов, привязанными к спинам. Эти люди образовали вереницу, словно муравьи, тянущуюся к середине пещеры.

Там, в центре пола пещеры, зияла темная круглая дыра. Прямо над ней в потолке виднелось такое же отверстие. Сквозь эту широкую шахту что-то двигалось вертикально, как гигантская скользящая змея. Блок, понял он, без устали поднимающий корзины с кристаллами в какую-то камеру наверху и опускающий пустые корзины обратно во тьму другой камеры внизу. За этими несчастными присматривали темные фигуры в доспехах и шлемах из вываренной кожи, сжимающие в руках кнуты и копья; их лица были замотаны тканью, открывавшей лишь свирепые глаза.

Осознание пришло к нему, когда он растер немного белого порошка между большим и указательным пальцами. Наконец он посмотрел на дальнюю сторону камеры и на фигуру в тени.

– Я в соляных копях Далаки, верно? – произнес он.

Слова прозвучали отстраненно, и даже тогда он отказывался в них верить. Его глаза метались по пещере снаружи. «Отец?» Но каждая сгорбленная и хрипящая душа, которую он видел, казалось, была измучена болезнью; мало кому было больше тридцати. Холодный палец реальности коснулся его кожи.

– Далаки? Да, это еще одно название этого места, – ответила фигура. – Пока персидская знать и жители соседнего Бишапура купаются в солнечном свете и едят свежий хлеб и финики, мы знаем только спертый воздух, свет факелов и объедки.

Мысли Паво забурлили. Он видел точку на карте Галла, обозначающую копи Далаки. Тридцать миль или больше к востоку от Персидского залива, глубоко в чреве сатрапии Персида, в многих неделях пути от оазиса и его последних воспоминаний.

– Сколько я здесь?

– Три дня, – сказала фигура. – Когда они швырнули тебя сюда, они сказали, что ты был в лихорадке и бредил еще несколько недель до этого.

Наконец он встал с каменного ложа и подошел к Паво. Мерцающий свет факелов выхватил из темноты истощенную фигуру среднего роста, одетую в грязную тряпку вместо набедренной повязки. Ему наверняка уже перевалило за сорок, прикинул Паво. Кожа его была желтоватой, но покрытой коркой белой пыли, как и его густые усы, закрученные на концах под широким носом. Короткие густые черные волосы и темные, окруженные морщинами глаза сразу выдавали в нем перса. У него были широкие плечи человека, который когда-то был воином, но ребра выпирали, живот ввалился, а толстые красные рубцы от ударов кнута змеились со спины на плечи.

– Я Халед, – объявил он. В руке он держал грязную глиняную чашку, протягивая ее Паво. – На, выпей. Она солоноватая и горячая, но другой нам не дают.

Паво пятился, пока не уперся спиной в стену камеры.

– Боишься такого доходягу, как я? – Халед вскинул брови, указывая на свои выпирающие ребра. – Давай, пей. Ты же не воротил нос, когда я отпаивал тебя все эти дни, – добавил он с усмешкой.

Паво нахмурился, вспомнив кошмар, успокаивающий голос и край сосуда у губ.

– Спасибо, что перевязал мне ребра, – сказал он, осторожно принимая чашку.

Он отхлебнул затхлой воды, но дикая жажда пересилила отвращение. Вцепившись в чашку обеими руками, он мигом осушил ее. И тут же осознал, насколько голоден. Он коснулся живота – впалого и сморщенного, как у Халеда. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Неужели это были те неразгрызаемые сухари в дюнах, недели назад?

Словно прочитав его мысли, Халед повернулся и выкопал что-то из кучи белой пыли на полу. Какой-то волокнистый комок. Он разломил его надвое и протянул Паво кусок. Ломоть белого мяса, не больше большого пальца. Паво с сомнением поднес его к губам.

– Соль отбивает вкус, – сказал Халед.

Паво начал жевать; сама плотность мяса и процесс еды, казалось, вливали в него силы. Затем он увидел длинный розовый хвост, торчащий из кучи соли, и красные глаза с клыками мертвой крысы. Он зажмурился и проглотил кусок.

– В этом месте быстро забываешь об условностях мира наверху. По правде говоря, лучше вообще забыть, что тот мир существует. Здесь, внизу, у тебя нет имени, нет будущего, нет надежды... – сухой воздух перехватил ему горло, и он зашелся в приступе кашля, прикрыв рот ладонями. Звук был рваным, словно каждый орган в его теле дребезжал от напряжения. Ноги мужчины подогнулись, и он выбросил руку, чтобы не упасть. Инстинктивно Паво вскочил, подхватил Халеда за руку и помог сесть обратно. Он увидел кровь на губах Халеда.

– Что с тобой?

Халед вытер кровь тыльной стороной ладони.

– То же, что поражает каждого, кто ступает в эти шахты. Болезнь легких не щадит никого, – он кивнул сквозь прутья на рабочих снаружи. – Как только она вцепится... это лишь вопрос времени. – Он поднял руку. – Когда кровь красная, как эта, у тебя в запасе могут быть месяцы или даже годы мучений. Когда она черная... тогда тебе стоит примириться со своим богом. Мало кто протягивает в этом царстве больше пары лет.

Глаза Паво заметались по сторонам. Отца привезли сюда более пятнадцати лет назад.

«Нет», – одними губами произнес он, хватаясь за грудь в поисках фалеры, и дыхание замерло: ее не было. Он вспомнил последние мгновения перед тем, как наступила тьма: копьеносца, срывающего медальон с его шеи.

– Что-то потерял? – спросил Халед. – Не удивлен. Если бы они могли отобрать у тебя достоинство еще на входе, они бы это сделали. Те, кто приводит новых рабов, обычно обирают их до нитки и продают ценности стражникам.

Фалера, лоскут шелка от Фелиции. Всё пропало. Голова Паво снова запульсировала. Он рухнул обратно на каменный выступ, запустив пальцы в волосы. С удивлением обнаружил, что они отросли – можно было ухватить прядь. На челюсти пробилась короткая борода. Мысли путались. Он посмотрел на Халеда.

– Ты сказал, саваран везли меня сюда несколько недель?

– Нет, не саваран. Те сказали, что перерезали бы тебе глотку от уха до уха прямо там, где поймали. Но твои товарищи умоляли позволить им нести тебя через пустыню.

Паво навострил уши.

– Мои товарищи – они здесь? – Он выглянул сквозь прутья, жадно оглядывая каждую жалкую, ковыляющую фигуру снаружи.

– Римлян с тобой было очень мало, и они были в ужасном состоянии. Многие едва держались на ногах.

Но Паво едва слышал его. Он вспомнил приказ Тамура убить каждого второго легионера. Сколько же их выжило после перехода через пустыню до этого места? Он набрал воздуха в легкие, превозмогая боль в ребрах и голове.

– Сура! – взревел он, снова вцепившись в решетку.

Его крик эхом разнесся по пещере. Многие головы повернулись: на лицах рабов был страх, на лицах стражников – гнев.

– Нет! – Халед зажал ему рот рукой и оттащил от решетки. – Твои товарищи, или те, кто пережил свои раны, находятся на нижних уровнях, они тебя не услышат. Не привлекай к себе внимания – здешние охранники ненавидят нас так же сильно, как презирают свою работу. Если дашь им повод... – он осекся, уставившись на прутья.

Слева от их камеры раздался лязг по железным прутьям, становясь всё громче и ближе.

– Кто... что это? – прошептал Паво.

– Это Горзам – злобный ублюдок с черным сердцем. Ложись, – выдохнул Халед, указывая на каменный выступ. – Притворись, что ты все еще без сознания!

– Зачем?

Халед завалил его на выступ, а сам поспешил к другому ложу и лег.

Лязг замедлился, а затем стих, и Паво почувствовал, как на него наползла тень.

– А, Халед, – прошипел язвительный голос, затем пробормотал что-то на фарси. Глаза стражника остановились на Паво, и он перешел на греческий. – Решили устроить проблемы, вы двое?

Паво приоткрыл один глаз, лежа на месте. Халед лежал неподвижно, закрыв глаза, будто спал. Но высокий, с медвежьими плечами стражник, стоявший за решеткой, знал, что это не так. Поверх льняной туники на нем была кираса из вываренной кожи и шлем из затвердевшей кожи. В одной руке он держал кнут, в другой – копье. Стражник отпер дверь камеры, шагнул внутрь, затем поднял руку, чтобы отстегнуть плотную ткань, скрывавшую лицо. Его рябое лицо скривилось в гримасе, а темные глаза скользнули по распростертому телу Халеда, как мясник осматривает кусок мяса.

– Язык проглотил, пес? – выплюнул стражник, поднимая ногу и с силой наступая Халеду на живот.

С криком Халед скатился со своего каменного ложа, кашляя и хрипя; с губ капала кровь.

– Горзам, прошу, – взмолился он.

Лицо Горзама расплылось в злорадной чернозубой улыбке, и он замахнулся кнутом; шипастые хвосты блеснули в свете факелов.

– Стой! – крикнул Паво, вставая.

Горзам замер. Глаза Халеда расширились, и он покачал головой.

Горзам развернулся, чтобы взглянуть на Паво.

– А, римлянин очнулся. Я ждал этого.

Паво расправил плечи, насколько мог, но этот гигант все равно нависал над ним, подавляя размерами.

– Это я кричал, не Халед.

Ухмылка Горзама стала шире, и он рассмеялся – долго и громко.

– Мне плевать, ты это был или он. Страдать будете оба!

Его ухмылка сменилась гримасой, и он занес кнут, готовый обрушить его на Паво.

– Может, он годен для работы? – быстро предложил Халед. – Если ты его исполосуешь, от него не будет толку несколько дней.

Горзам снова замер, затем ухмылка вернулась.

– Да будет так, – прошипел он и все равно опустил кнут.

Железные шипы обвили спину Паво, как когти, впиваясь в плоть под ребрами и лопатками, разрывая мышцы и сухожилия, вырывая куски мяса. Он услышал собственный рев, словно тот исходил от другого человека. Он рухнул обратно на каменный выступ и забился в конвульсиях, когда боль пронзила его до самого нутра. Он поднял взгляд и увидел дикие глаза Горзама и оскал гнилых зубов – тот снова заносил кнут. В голове мелькнули ужасные воспоминания детства: рабство в подвале сенатора Тарквиция и жестокие избиения, свидетелем которых он был.

И тут он увидел, как что-то блеснуло на груди Горзама. Пропавшая фалера, забрызганная его собственной кровью.

Это был не Аид. Это было хуже.

***

Прошло три недели. Три недели каторжного труда в соляном забое. Каждый день им давали несколько часов на сон, а без дневного света понятие дня и ночи для них стерлось. Их будил скрежет наконечника копья Горзама о прутья решетки, их кормили и поили, затем заковывали в кандалы и гнали к соляным кристаллам у главной шахты. Пыль здесь была такой густой, что крала дыхание из легких, разъедала глаза и жгла раны Паво от кнута, которые превратились в рубцы после почти двух недель агонии. Их губы и рты постоянно трескались и кровоточили, руки были стерты в кровь, а ноги огрубели. Они наполняли корзину за корзиной, грузили каждую на подъемник, а затем возвращались к забою с пустой. Люди работали вокруг них, кашляя и задыхаясь. Никто не разговаривал, никто даже не встречался взглядами. «Никогда не смотри стражникам в глаза, – сказал Халед Паво, – я видел, как они убивали людей и за меньшее!»

В первые дни работы в шахте Паво понял, что они находятся глубоко под землей – в четвертой из семи камер, соединенных главной шахтой. «Так глубоко под поверхностью, что мы могли бы кричать, пока легкие не пойдут кровью, и никто наверху нас не услышит», – сухо подтвердил Халед. Относя полную корзину к подъемнику, Паво взглянул вниз, в темный зев главной шахты, и гадал, сколько людей из его вексилляции трудятся в камерах внизу. Он увидел рядом другого раба, который отвлекся от работы и с тоской смотрел вверх. Паво тоже рискнул поднять взгляд. Высоко над головой он увидел крошечный белый диск. Дневной свет и мир живых. Он понял, что застыл, уставившись на него, только когда услышал шепот-предостережение Халеда. Он тут же опустил глаза; мурашки побежали по коже, когда он услышал грохот шагов, приближающихся к нему. Горзам пронесся мимо и схватил другого раба за горло. Халед и Паво могли лишь смотреть на соляной кристалл и продолжать рубить его, пока Горзам хлестал раба снова и снова, пока бедняга не рухнул. Даже тогда Горзам не унялся, нанося удары по голове, пока плоть не сошла лоскутами, а череп не проломился. Он наслаждался каждым ударом. Затем он и его товарищ пинками погнали труп мертвого раба к черноте главной шахты. Другой раб, прикованный к мертвецу, уронил кирку и вцепился в цепи, когда его тоже потащили к шахте, умоляя Горзама о пощаде. Мольбы остались без ответа, и он рухнул в бездну вслед за мертвецом. Его крики отдавались эхом, пока не оборвались резким и далеким хрустом. Монотонное, ритмичное звяканье кирок о соль продолжилось, словно ничего не случилось.

В начале пятой недели заточения Паво проснулся первым под успокаивающую мелодию зороастрийской молитвы. Голоса множества истерзанных душ в этом месте слились воедино, читая гаты, и напевные стихи эхом разносились по шахтам, словно журчание тихого ручья. Но молитва резко оборвалась при звуке удара кнута и вопля какого-то несчастного раба под его шипастыми хвостами. Он резко сел. Боль в ребрах и спине почти утихла, но жжение в легких от адской соляной пыли, казалось, становилось все нестерпимее с каждым днем. Он почесал жесткую бороду и похожие на солому, пропитанные солью волосы. Халед проснулся одновременно с ним, и они вдвоем уставились сквозь прутья на светящуюся кристаллическую пещеру. Впереди ждала еще одна долгая смена на соляных кристаллах.

Прутья соседних камер загремели от ударов наконечника копья. Паво и Халед напряглись.

– Идите пить свою воду, псы! – радостно прокричал скрежещущий голос.

Послышалось шарканье измученных жаждой людей, бросающихся к решеткам своих камер. Вскоре Горзам подошел к их камере, гремя наконечником медленнее, словно предвкушал это. В другой руке он держал кнут, словно в ожидании, а стражник с ним нес большой бурдюк с водой.

– Чашки, – прохрипел Горзам.

Он и Халед подошли к решетке, пока второй стражник готовил бурдюк, чтобы налить воды. Они просунули чашки сквозь прутья, избегая взглядов стражников, а Паво с трудом сдерживался, чтобы не посмотреть на фалеру на груди Горзама. Горзам наблюдал, как другой стражник наполняет чашки, затем взял их и протянул обратно. Паво потянулся за своей чашкой, а Халед – за своей. Его пальцы были всего в дюйме от нее, когда Горзам разжал руки. Чашки ударились об пол, и вода впиталась в соль и пыль в мгновение ока. Халед и Паво отступили назад, подавляя гнев.

– Ах, как жаль видеть, что драгоценная вода пропадает зря, не так ли? – ухмыльнулся Горзам. – Но по крайней мере у вас есть еда. – Он кивнул другому стражнику.

Тот порылся в пеньковом мешке, который нес, и достал два куска хлеба.

Когда Горзам перешел к следующей камере, Паво ткнул пальцем в твердый, как кремень, черствый хлеб, затем посмотрел на разлитые чашки с водой. Он острее, чем когда-либо, почувствовал отсутствие своей спаты. Он прижался лицом к прутьям, наблюдая, как Горзам остановился, и они с другим стражником налили воду в свои собственные чашки, а затем выдавили в нее какую-то вязкую зернистую субстанцию. Паво нахмурился, видя, как Горзам облизнул губы, а затем жадно выпил это. Стражник осушил чашку, а затем заметил, что Паво смотрит. В одно мгновение кнут щелкнул в сторону решетки камеры Паво. Паво отскочил, шипы царапнули железо там, где мгновение назад было его лицо.

Халед положил руку ему на плечо.

– У него всего две радости в жизни: одна – это выжатые семена растения радости, мака, – прошептал Халед. – Его соки успокаивают его одурманенный разум... будем надеяться, однажды он примет слишком много, и это его убьет. Другое, и, безусловно, его любимое удовольствие – провоцировать бедных ублюдков в этом месте, – сказал Халед, наклоняясь, чтобы поднять две чашки для воды. – Не давай ему того, чего он ищет. – Он сунул чашку Паво ему в руку. – Вот, выпей капли, что там остались, этого хватит, чтобы размочить во рту этот прошлогодний хлеб. В крайнем случае, возьмемся за него нашими кирками, – устало ухмыльнулся он.

Паво со вздохом сел.

– Он лишает нас воды уже два дня подряд.

– Это своего рода комплимент. Он видит в нас угрозу. Если они испортят нам еду, мы ослабнем – не настолько, чтобы не работать, но достаточно, чтобы не помышлять о нападении на него или его товарищей. – Халед кивнул сквозь прутья туда, где другой стражник давил каблуком хлеб другого раба. – В этом подземелье тысячи несчастных, а стражников всего несколько сотен.

– Да, армия... но полуслепая и хромая, – криво усмехнулся Паво, глядя на жалкие кучки рабов, сжимающихся под кнутами стражников по всей пещере.

Внезапно позади него раздался хруст костей. Он резко обернулся и увидел, как Халед разминает свои мучительно худые узловатые конечности, заведя руки за спину, отчего кости в его груди щелкали.