Текст книги "Земля Священного Огня (ЛП)"

Автор книги: Гордон Догерти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

ЗЕМЛЯ СВЯЩЕННОГО ОГНЯ

ГОРДОН ДОГЕРТИ

Структура высшего командования Восточной имперской армии

См. глоссарий (в конце книги) для описания терминов

Структура XI легиона Клавдия Верного и Преданного

См. глоссарий (в конце книги) для описания терминов

Римско-персидская граница, ок. 377 г. н.э.

Пролог

Месопотамия, Западная Персия

25 июня 363 г. н.э.

Легионы Империи бежали. Они с грохотом катились на запад по раскаленной равнине, и полуденное солнце, словно персидский шпион, злобно взирало на них с высоты. Легионеры, сирийские лучники, армянские пращники и закованные в железо всадники – всего более тридцати тысяч человек, изможденных, мокрых от пота, в побитых и покрытых коркой пыли доспехах. Их неровный, сбившийся строй выдавал великую муку. На бегу каждый бросал испуганные взгляды через плечо, облизывая пересохшим языком потрескавшиеся, кровоточащие губы.

В голове отступающей колонны Императорскую гвардию вел комес доместикорум Иовиан. Он выглядел внушительно: высокий, широкоплечий, с обветренным румяным лицом. Но нависшие брови скрывали страх в глазах. Жгучий ужас покалывал внутренности при мысли о тех, кто их преследовал. «Не оглядывайся», – беззвучно шептал он, устремив взор на запад. Там были лишь золотая пыль и лазурное небо, но скоро они выйдут к восточному берегу Тигра. Скоро воссоединятся с римским флотом. Скоро он будет в безопасности на борту биремы, а затем – в римской Месопотамии, на западном берегу реки. В этот миг в голове вспыхнул образ: тысячи легионеров, убитых в этой проклятой кампании, смотрят на него серыми, безжизненными глазами. В последние недели они сражались и умирали в самых свирепых битвах, какие ему доводилось видеть. Они больше никогда не почувствуют солнца на коже и ласки любимых. Иовиан же едва запятнал свой меч в этом походе. И все же вот он, мечтает лишь о собственном спасении. Он нахмурился, гоня прочь трусливые мысли, пока отвращение к самому себе сжимало и выкручивало сердце. Он кусал нижнюю губу, пока не почувствовал вкус крови, а затем поднял взгляд на фигуру, едущую чуть впереди.

Император Юлиан восседал на белом жеребце; венок, словно корона, обнимал его льняные кудри. На нем не было доспехов – лишь белоснежные одежды и пояс с мечом. В этом был весь он. Человек, который отрекся от христианского Бога и возродил старые языческие обычаи. Непреклонный и бесстрашный лидер, который привел армию в эти пылающие земли, намереваясь покончить с вековой персидской угрозой. Легионы любили его, прославляя за, казалось бы, бесконечную отвагу. Юлиан был всем тем, чем мечтал стать Иовиан.

«Откуда... откуда ты черпаешь смелость?» – одними губами спросил Иовиан.

Но зависть угасла, когда он увидел нечто впереди: мерцающая золотая бесконечность теперь предлагала слабую, сверкающую бирюзовую нить. Тигр! Сердце на мгновение взмыло вверх, но тут же он нахмурился, заметив кое-что еще: темное пятно у берегов. Дрожащее марево рассеялось, открывая последние струйки черного дыма, спиралью поднимающиеся от сожженного римского флота. Обугленные бревна, рваные паруса и тлеющие мачты, торчащие во все стороны. Сотни судов. Полностью уничтожены.

Иовиан замедлил ход. Остальная колонна тоже сбавила темп; челюсти солдат отвисли, когда едкий привкус древесного дыма затанцевал в душном воздухе. Он оглядел своих гвардейцев, варившихся заживо в чешуйчатых доспехах. Они таращились на флот, а затем в ужасе оборачивались, глядя на неподвижный и безмолвный горизонт позади. По всей огромной колонне прокатился гул панических шепотков. Глаза метались по знойной земле, а затем все взгляды устремились на Императора.

– Император? – выдохнул Иовиан, не в силах скрыть дрожь в голосе. – Это сделали персы?

Император Юлиан мрачно смотрел на уничтоженный флот, затем едва заметно покачал головой.

– Нет, не персы.

Ужас пронзил грудь Иовиана, когда он осознал случившееся.

Император Юлиан продолжил:

– У меня не было выбора. Когда мы отходили от этих берегов, я приказал сжечь флот, чтобы он не попал в руки персов.

– Но как же мы... – Глаза Иовиана метнулись к дальнему берегу реки. Спасение было на виду, но недосягаемо, за бурными водами Тигра. Это не храбрость, это безумие! Гордыня императора станет их погибелью.

– Флота больше нет. Но берег реки защитит наш тыл и фланги, – сказал Император Юлиан, разворачивая коня, чтобы осмотреть свою истрепанную армию, а затем взглянуть на восток. Он подмигнул, силясь прозреть сквозь висящее там марево. Внезапно он выпрямился в седле, и уверенный оскал расползся по его лицу. – Да... Похоже, сегодня нас ждет либо смерть, либо слава.

По телу Иовиана побежали мурашки, когда он повернулся, чтобы проследить за взглядом императора.

Восточный горизонт не предлагал ничего, кроме размытого пятна, где золотая пыль встречалась с лазурным небом. Затем над землей прокатился громовой удар. Потом еще один.

– Персидские боевые барабаны! – завыл чей-то панический голос. – Они снова идут за нами!

Марево дрогнуло, и появилась серебристая точка, медленно расширяясь и заполняя восточный горизонт, словно рога железного быка. Теперь боевые барабаны пульсировали в нетерпеливом ритме.

Иовиан уставился на это зрелище, разинув рот. Кавалерия саваран, персидская военная машина, лучшие воины шахиншаха Шапура II. Казалось, они восстали из песков, подобно демонам. Море наконечников копий, железных шлемов и всадников. Каждый гунд из тысячи человек делился на десять джарафшей по сто, и каждая сотня несла знамя из развевающейся ткани – яркие красные, зеленые, золотые и синие полотна с изображением медведей, оленей, змей и львов. И эти бесконечные ряды перемежались огромными, свирепыми и слишком реальными созданиями, подобных которым Иовиан никогда прежде не видел: твари с раскачивающимися, закованными в броню хоботами, покрытыми бронзой бивнями и башенками, набитыми лучниками, привязанными к их широким спинам.

Савараны пришли, чтобы уничтожить римскую военную машину, которая вонзилась в сердце персидских земель, легионы, которые всего несколько дней назад осмелились попытаться осадить столицу Сасанидов, Ктесифон. Перед этой армией шла группа магов в темных одеяниях, высоко держа украшенные драгоценными камнями позолоченные факелы, пламя которых металось и дергалось, как змеиные языки. Маги несли его, зороастрийский Священный Огонь, как свидетельство их великого бога, Ахура Мазды, и для вдохновения масс, марширующих позади.

Иовиан почувствовал спазм в горле и знакомую дрожь в конечностях. Привычка напиваться вином по утрам стала омерзительной, но он не мог от нее избавиться, пытаясь справиться с бременем своего высокого поста защитника императора. Он посмотрел на своих гвардейцев, отчаянно пытаясь найти слова, чтобы воодушевить их. Он облизнул губы, чтобы отдать приказ.

– Стр-строиться, л-лицом... – отрывистое бормотание замерло в горле и вызвало лишь недоуменные взгляды его людей. Отвращение к себе теперь душило сердце.

Но его позор длился недолго, так как Император Юлиан вновь взял дело в свои руки.

– Строиться! Лицом к врагу! – крикнул Юлиан, ударив пятками своего белого жеребца, отчего зверь встал на дыбы и заржал. Буцины были поднесены к губам, рога завыли над рядами, неистово замахали штандарты. Словно серебряная змея, разрозненная масса отступающих римлян собралась воедино и развернулась, образуя широкую и глубокую линию, обращенную на восток. Они выставили стену из побитых щитов и лес копий. На каждом фланге ала примерно из пятисот конных лучников заерзала в седлах, накладывая стрелы на тетиву и щурясь под краями шлемов, выцеливая врага. Эти римские всадники были надежно защищены чешуйчатыми доспехами и вооружены лучшими композитными луками, но сегодня они встретили достойного соперника.

Боевого клича Императора Юлиана хватило, чтобы выбить страх из многих тысяч римских сердец. Но не из сердца Иовиана. Находясь на правом фланге римлян, он и его императорские гвардейцы стояли в первом ряду. Язык его сморщился и совершенно пересох, а мочевой пузырь, казалось, готов был лопнуть. Сегодня битвы не избежать. Белые вспышки замелькали перед глазами, и он почувствовал, как внутренности превращаются в жижу, когда увидел выстроившихся перед ними всадников саваран. Сплошная стена клибанариев; всадники в железных масках, не выказывающие ни капли человечности, броня везде, где должна быть плоть, и высокие остроконечные шлемы с развевающимися плюмажами. Тысячи их. Остро заточенные пики, удерживаемые двумя руками. Гибкие скакуны, облаченные в железные латы и чешуйчатые попоны. Всадники выбрали цели, а затем с улюлюкающим боевым кличем пустили своих скрежещущих зубами, брызжущих пеной коней в атаку рысью.

Иовиан взревел – но не с дерзким вызовом, как императорские гвардейцы вокруг него, а от полнейшего, животного ужаса. Он крепко зажмурился, чувствуя омерзение к собственному трусливому нутру. В этой тьме малодушия ему показалось, что испепеляющий зной на мгновение отступил. Он приоткрыл один глаз и увидел, что небо почернело: лазурь скрылась за грозовой тучей персидских стрел, которая на миг зависла в зените, прежде чем обрушиться вниз стаей железных хищников. Ноги Иовиана онемели и отказывались подчиняться первобытному инстинкту, требующему бежать. Он остолбенело смотрел, как люди вокруг рассыпаются в стороны: кто-то ломал строй, кто-то пятился, пытаясь уклониться от смертельного града. Они не слышали крика императора Юлиана, призывавшего держать строй. Стрелы вонзались в спины, шеи и конечности. Тонкая алая взвесь повисла в воздухе над охваченными паникой римскими рядами, и сотни солдат пали. Иовиан дрожал, не веря своим глазам: стрелы торчали в земле и в трупах вокруг него, но сам он был невредим. Затем он услышал, как снова завыли персидские боевые рога, и увидел блеск тысяч вражеских пик, опускающихся в горизонтальное положение, словно вытянутые обвиняющие персты. Всадники-клибанарии прижались к седлам и пустили коней в галоп. Персидские стрелы размягчили римские ряды, теперь же копья должны были изрубить легионы в куски.

Иовиан встретился взглядом с нечеловеческими прорезями маски всадника, несущегося прямо на него, сжал висящий на шее амулет Хрисмон – единственное, что придавало ему хоть каплю смелости, – и издал прощальный вопль, когда лавина саваран врезалась в римский строй. Все кончилось в одну вспышку стали. Удар выбил копье из рук Иовиана и сбил его с ног. Небо и земля поменялись местами, копыта и сапоги прогремели мимо, пыль и кровь забили горло, ослепляя его. Затем он почувствовал, как яростно содрогается земля. Воздух наполнился трубным ревом огромных бивненосных тварей. А следом грянул страшный хор хруста костей, разрываемой плоти и человеческих воплей. Наконец, словно морской отлив, все стихло, и он провалился в небытие.

Он полагал, что долгая тьма, последовавшая за этим, и была смертью. Но он все еще что-то чувствовал. Раскалывающую боль в голове. Затем далекий, глухой крик прорезал мрак.

– Император Юлиан убит! Бросайте оружие, и, быть может, они пощадят нас!

В своем смятении Иовиан гадал, были ли это голоса мертвых, сопровождающих его в загробную жизнь. Возможно, его преданность христианскому Богу оказалась благоразумной. Потом он понял, что плывет или, возможно, его несут. Он вложил все силы в попытку пошевелиться, но с губ сорвался лишь болезненный стон.

– Комес доместикорум – он жив, – произнес чей-то голос.

– Значит, нет сомнений в том, что должно произойти, – добавил другой.

Наконец Иовиан с трудом разлепил глаза. Он лежал на походной койке в рваной, прокопченной римской палатке. Гвардейцы смотрели на него – круг грязных, окровавленных и угрюмых лиц. Ближайший из них шагнул вперед и сунул ему в руки белую мантию и венок. Иовиан уставился на темно-красное пятно на животе мантии – кровь императора Юлиана.

Затем, как один, гвардейцы подняли руки, чтобы отсалютовать, и крикнули:

– Император!

Он поднял на них взгляд. Ужас, какого он еще не знал, стиснул его сердце.

***

Шло утро после битвы. Рассветный воздух был уже теплым и все еще пропитанным запахом разложения и смерти. Туча птиц-падальщиков с криками кружила над головой. Потрепанные остатки римской армии жались к берегам Тигра, съежившись в массе наспех поставленных палаток и ветхих частоколов, прижатые к реке линией саваран, охватившей их подобно рогам быка. Из римского лагеря вышла группа из восьмидесяти человек, пересекла короткий участок ничейной земли и вошла в самое сердце вражеского стана.

Походка Иовиана под пристальным вниманием стольких глаз была неловкой и неровной. Множество персидских воинов, чьи силуэты вырисовывались на фоне зари, злобно взирали на него, и он чувствовал, как взгляды его собственных людей жгут спину. Таков был его первый долг, как посоветовали ему солдаты: встретиться с Шапуром и просить о мире. Пыль щипала ноздри, воздух огнем обжигал легкие. Его белые императорские одежды уже промокли от пота. Привычного бурдюка вина этим утром оказалось недостаточно. Чтобы унять боль от боевых ран и успокоить нервы, ему потребовалось два. И все же его била дрожь.

Море персидских воинов расступилось перед ним, открывая огромный шатер в центре их позиций. Трепещущие знамена-драфши окружали шатер, а один великолепный стяг венчал его, изображая золотую звезду, вспыхивающую на пурпурном фоне. Это был Драфш Кавиан, высший символ мощи Сасанидской Персии. На вершине знамени – там, где римские легионы водружали своих серебряных орлов, – парил ширококрылый ангел-хранитель, полуорёл-получеловек; это был Фаравахар, священный образ зороастрийской веры. Даже это безжизненное изваяние, казалось, взирало на Иовиана свысока, разжигая неуверенность в его душе.

Он призвал на помощь жалкие крохи мужества, и они двинулись дальше, пока не достигли входа в шатер. Там их встретили взглядами двое высоких широкоплечих телохранителей. Это были пуштикбаны, цвет армии саваран и личная стража шахиншаха. На них были безупречные железные шлемы, украшенные искусно сделанными крыльями по бокам, чешуйчатые и латные доспехи, железные кольца на руках; они держали покрытые бронзой копья и щиты. Как и всадники-клибанарии, они носили железные маски, скрывавшие все, кроме блеска стальных глаз в прорезях. У каждого на перевязи висел шамшир – клинки с ячеистыми рукоятями были вычищены после вчерашней сечи.

Иовиан замер перед ними, и его восемьдесят гвардейцев остановились позади. Он провел рукой по своему багровому лицу; налитые кровью глаза выпучились, губы дрожали. Теперь он был Императором Рима, богатым сверх всякого воображения, обладателем несказанной власти. И несмотря на все это, он не желал ничего больше, чем развернуться и бежать отсюда прочь. В своем воображении он видел воды Тигра, представлял, как бросается в его пенный поток, барахтаясь, чтобы добраться до другого берега. Пока он стоял безмолвно, стреляя глазами в этом приступе трусливого наваждения, по толпе пробежал ропот. Наконец два воина-пуштикбана откинули полог шатра. Вышел пожилой мужчина – разменявший, как прикинул Иовиан, уже шестой десяток. Он носил поразительный позолоченный череп барана со шкурой в качестве короны, а его широкое лицо было жестким и неумолимым, под стать барану. Седые волосы густыми тугими локонами спадали на плечи, борода была так же тщательно ухожена и умащена. От мужчины исходил приятный аромат душистого воска, пробивающийся сквозь вонь смерти. Изумрудно-пурпурная шелковая мантия облегала его плечи. Это был Шапур II, Царь Царей, Шахиншах всей Персии. Ужас Иовиана стал свирепым, словно волчата грызлись в его животе.

Шапур скользнул по Иовиану остекленевшим взглядом своих карих глаз, прежде чем опуститься на одно колено и простереться ниц, чтобы поцеловать пыль.

Иовиан нахмурился, мысли его метались. Тут один из гвардейцев больно ткнул его локтем в спину. Он тотчас осознал свою ошибку, поспешно упал на колено, а затем тоже лег плашмя, прижавшись губами к пыли. Таков был персидский обычай – знак уважения между противниками. Шапур поднялся первым, затем повернулся к шатру и жестом пригласил Иовиана внутрь.

Иовиан шагнул вперед, оставив гвардейцев позади. Внутри было приятно прохладно, пространство освещалось лишь мягким оранжевым сиянием дневного света, проникающего сквозь ткань. Приторный цветочный аромат струился от тлеющих конусов благовоний, услаждая воздух. Вдоль стен шатра были разложены военные трофеи, стояли рамы с натянутыми шкурами животных, древние щиты и скрещенные копья. В центре шатра стоял приземистый дубовый стол, за которым находилась странная пара. Одним был седовласый воин, могучий как бык, почти такой же старый, как Шапур; его широкое лицо исказилось от боли, а дыхание вырывалось с влажным хрипом. На животе у него была окровавленная повязка, едва прикрывавшая то, что выглядело как смертельная рана после вчерашней битвы, а поверх был надет красный шелковый халат, скрепленный брошью с изображением золотого льва. Другой был щуплым человеком с острым взглядом, одетым в синий шелк, и его Иовиан мог сравнить лишь с болезненной птицей-падальщиком. Он был лыс, кожа на черепе и лице была бледной и натянутой так тонко, что подчеркивала каждый контур костей и каждую змеящуюся вену. Глаза его были золотыми. Нос загибался острым клювом над тонкими бесцветными губами.

Шапур опустился на колени рядом с этой парой, затем жестом пригласил Иовиана сесть напротив. После этого шахиншах поочередно указал на раненого воина и иссохшего лысого человека:

– Кир, спахбад сатрапии Персида, и Рамак, архимаг этих земель, присоединятся к нашим переговорам.

Кир коротко кивнул, тогда как Рамак оставался неподвижен, словно изваяние, и его глаза, казалось, ощупывали Иовиана.

Иовиан неловко опустился на колени напротив них. Едва устроившись, он впился взглядом в серебряный кубок с темно-красным вином, который раб поставил перед ним. Он высунул язык, чтобы смочить губы, и уже потянулся к чаше, когда Шапур заговорил по-гречески:

– Мы встретились при скорбных обстоятельствах, римский брат.

Иовиан отдернул руку от кубка, проклиная свои трясущиеся пальцы. Во рту пересохло как никогда. Он заерзал, пытаясь сесть прямо и согнать страх с лица, но верхняя губа нервно дергалась.

– Ваши армии разбиты, – продолжил Шапур, – бежать вам некуда. Персидская сталь и темные, холодные глубины Тигра держат вас в капкане. Так как же мне поступить?

– Полагаю, мы сможем найти решение этой проблемы, персидский брат? – прохрипел Иовиан в ответ.

– О, я уверен, что сможем, – сказал Шапур. – На своем веку я видел много храбрых римлян, осмелившихся вторгнуться в эти земли. Я устал от их безрассудства и от того, что проливаю их кровь.

В уме Иовиана прозвучала колкость: «А ваши армии столь же часто и весело маршировали в римскую Анатолию и Сирию, объявляя эти земли своими по праву предков». Но страх сковал его прежде, чем он смог набраться смелости озвучить это, и потому он лишь кивнул.

– Я знаю мысли, что пляшут в вашем разуме, римлянин. Как владыкам востока и запада, нам обоим есть чем гордиться, но еще больше того, чего стоит стыдиться, – добавил Шапур; взгляд его стал отрешенным, а в словах проскользнула нотка покорности судьбе.

На драгоценное мгновение Иовиан почувствовал, как страх чуть отступил. Эта легендарная фигура, столь долго ведшая Персию и ее армии подобно богу, выглядела утомленной. Однако Кир и Рамак, казалось, не разделяли меланхолии своего шахиншаха. Кир смотрел с едва сдерживаемой гримасой, его презрение к Иовиану было очевидным. Архимаг Рамак, однако, озадачивал его больше всего. Этот человек изучал его пристально, словно читал мысли, как свиток. Затем архимаг перевел взгляд на Шапура, и Иовиан задался вопросом, может ли он так же легко читать великого Царя Царей. «Любопытное создание», – заключил Иовиан. Он схватил кубок и жадно глотнул вина, стремясь смыть свою тревогу.

Шапур продолжил:

– Борьба бесконечна: Рим терзает наши границы, а затем Персия вынуждена бить в ответ по римским. Туда и обратно. Опечаленные отцы взирают из загробного мира, как сыновья повторяют их глупости. – Он умолк, взгляд его снова стал далеким, словно он оказался во власти бури неприятных воспоминаний. Наконец он стряхнул с себя хандру, и его глаза вновь встретились с глазами Иовиана. – Сегодня в этой вечной борьбе господствует Персия. – Он помолчал мгновение, принимая молчание Иовиана как согласие, затем подвинул к нему стопку бумаг. На ней были начертаны два отрывка – один на парси, другой на греческом. – Если вы хотите вернуть свою армию в римские земли живой, то, уверен, вы усмотрите мудрость в том, чтобы уступить мне следующие имперские владения.

Иовиан кивнул, затем слушал, как Шапур зачитывает документ вслух. Практически вся удерживаемая Римом Месопотамия подлежала сдаче. Всё между Тигром и Евфратом. Пять богатых торговлей и стратегически важных областей, плюс пятнадцать надежно укрепленных фортов. Что еще хуже, три могучих города-крепости на западном берегу Евфрата – Нисибис, Сингара и Кастра Маврорум – должны быть оставлены Римом, а затем заселены персидскими гарнизонами и жителями. Это были оплоты восточной границы Рима. С этими тремя городами Шапур и его армии получат идеальный плацдарм, чтобы сокрушить остатки римской Сирии. Кровь застучала в ушах Иовиана. Глаза его забегали. Он вцепился в кубок и сделал глубокий глоток. И все же вино с трудом унимало панику.

– Вы должны принять эти уступки, – заключил Шапур, кладя свиток перед ним. – Иначе я буду вынужден очернить берега Тигра еще большим количеством крови.

Слова эти словно ледяное копье пронзили нутро Иовиана.

– Вы принимаете условия? – прошипел Кир, ударив кулаком по столу, затем поморщился и схватился за забинтованную рану.

– Умерь пыл, спахбад, – Шапур поднял примиряющую руку в сторону Кира. – Римлянин согласится, я уверен. Новые земли будут вашими, как мы и обсуждали.

Иовиан поднял глаза, моргая. Он посмотрел на свиток. Рядом лежало несколько свернутых копий. Губы его дрожали. До сих пор кротость и трусость терзали его жизнь, словно ненасытный паразит. Теперь это угрожало империи. Мысли кружились, как песчаная буря, пока он не увидел одну возможность. «Пусть забирают города-крепости, пусть забирают Месопотамию», – подумал он, – «но они должны дать что-то взамен».

– Позвольте мне представить вам поправку, – прохрипел он.

При этих словах глаза Шапура сузились. Кир в замешательстве нахмурился, затем Рамак наклонился к нему, шепча что-то на ухо.

Кир кивнул, затем смерил Иовиана злобным взглядом, морща нос:

– Вы не в том положении, чтобы торговаться.

Шапур поднял руку, останавливая спахбада.

– Сделка добродетельнее, чем очередная бойня. – Затем выражение его лица помрачнело. – Но это должна быть правильная сделка. Продолжайте.

Иовиан сглотнул.

– Забирайте Месопотамию. Но армии Персии никогда не должны ступать на запад от реки Евфрат. Взамен легионы Рима никогда не ступят на ее восточный берег.

При этих словах глаза Кира забегали туда-сюда в растерянности. Рамак казался безучастным, затем снова наклонился, чтобы пошептать на ухо Киру. Бледное лицо Кира сморщилось от гнева, и он пренебрежительно махнул рукой в сторону Иовиана.

– Когда наш клинок у его горла, он пытается диктовать судьбу нашего народа?

Иовиан продолжил, прежде чем Кир успел возразить снова.

– Хоть такая поправка сейчас может быть выгодна нам, так будет недолго. Вечная борьба, о которой вы говорите, несомненно, рано или поздно качнется обратно против Персии. Давайте покончим с этим. Здесь. Сейчас. – Он слышал эти слова, словно их произносил кто-то другой. Грудь покалывало от гордости.

Глаза Шапура забегали, пока он обдумывал предложение. Повисло долгое молчание.

– Благородное предложение, – произнес он наконец. – Но будут ли грядущие поколения соблюдать такое соглашение, когда мы оба станем лишь прахом и костями?

Персидский шахиншах обдумывал свои слова в новой тишине. Иовиан мысленно умолял его согласиться. Кир и Рамак наблюдали, прищурив глаза. Наконец Шапур едва заметно кивнул.

– Возможно, с некоторой корректировкой, поправка сможет принести стабильность нашим великим империям.

При этих словах Кир встал, его грудь вздымалась от отвращения.

– Я должен протестовать!

Шапур поднял взгляд на своего спахбада и спокойно произнес:

– Тогда оставь нас, Кир, пока мы будем прописывать тонкости соглашения.

Кир выпрямился, окинул собравшихся свирепым взглядом, затем вышел из-за стола. Иовиан инстинктивно напрягся, как натянутый лук, когда тот проходил мимо. Спахбад остановился у полога шатра – его дыхание вырывалось слабым и влажным хрипом – и жестом позвал Рамака с собой. Архимаг поначалу колебался, казалось, не в силах оторвать свой пристальный взгляд от Иовиана. Затем он тоже встал и последовал за Киром наружу.

– Кир – храбрый и верный спахбад, – пробормотал Шапур, когда пара покинула шатер, – но в последние годы его душа не знает покоя. С такой раной он не доживет до заката.

Иовиан хотел бы разделить жалость Шапура к этому человеку, но не мог думать ни о чем, кроме свитка перед собой. В нынешнем виде он позволял ему и его армии отступить в римскую Сирию живыми. Но с такими территориальными уступками его правление в качестве императора, вероятно, будет коротким и жестоким, а персидская армия сможет свободно развивать свое преимущество. Какой-то мир был необходим. Но будет ли вечный мир действительно возможен, или же стремление к нему поставит под угрозу его шансы закончить этот день свободным и живым? Он вздрогнул, вспомнив истории о прошлых римских императорах, встретивших свою судьбу от рук персидских правителей. Он все еще не был уверен, как далеко можно давить на великого Шапура. Формулировка поправки станет ключом; она может стать спасением для него или даже для империи. В этот момент его поразил вопрос: что из этого важнее?

То, как Иовиан поведет себя в эти мгновения, определит самую его суть. Трус он или герой.

Он вспомнил слова, которые отец часто повторял в пьяном угаре своих закатных лет, слова, которых Иовиан никогда не понимал. До сего момента.

Страх и отвага – братья, ведущие войну в человеческой душе.

Один приблизит твою гибель, другой взимает более мрачную дань.