Текст книги "Субботним вечером в кругу друзей"
Автор книги: Георгий Марчик
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)
КОЖАНАЯ КУРТКА
Это случилось, когда кожаные куртки только входили в моду и были еще большим дефицитом. Я был в командировке в южном городе. Мой приятель посоветовал мне нанести визит директору местной фабрики. «Он любит знакомиться с приезжими журналистами, – сказал он. – Но главное, он поможет тебе достать кожаную куртку».
О, кожаную куртку! По приезде я тотчас позвонил директору фабрики, назвался, и он охотно назначил мне встречу.
Едва я появился в приемной, как секретарь доложила обо мне, дверь кабинета широко распахнулась и на пороге показался его гостеприимный хозяин. Он встретил меня как почетного гостя: широко улыбался, глаза его светились неподдельной радостью.
Мы долго, сердечно трясли друг другу руки.
– Я очень рад, что вы нашли время посетить нас, – сказал директор. – Это для нас большая честь.
Я сказал, что я тоже очень рад познакомиться с ним и что не отниму у него много времени. Это просто визит вежливости.
– Прекрасно! – воскликнул директор. – Великолепно! Вы, столичные журналисты, не часто жалуете нас своей дружбой. О моем времени не беспокойтесь. Все мое время принадлежит вам. Будем сидеть сколько захочется. Итак, мой первый вопрос: как поживает ваш редактор?
Что ни говорите, а главное во вновь завязавшемся знакомстве очаровать человека, проявить к нему максимум внимания. Я так и понял этот вопрос и сказал, что редактор мой лучший друг, что он один из самых обаятельных и умнейших людей на свете. И ему будет очень приятно узнать, что в этом городе к нему проявляют атакой большой интерес.
– Я знаком со многими замечательными людьми, – с гордостью сказал директор. – Я не могу успокоиться, если узнаю, что кто-то приехал к нам в город и не зашел ко мне. Так что вы не исключение. У меня есть договоренность с администрацией гостиницы – я всегда в курсе, кто у нас гостит. Вот и о вашем приезде я узнал сразу же, еще до вашего звонка. – Директор с нежностью смотрел на меня.
– Спасибо, – растроганно сказал я и поклонился. – Право, я не стою такого внимания.
В этот момент открылась дверь кабинета и очаровательная секретарша внесла на подносе кофе.
– Ваш редактор редкий души человек, – сказал директор. – Общаться с ним было одно удовольствие. Он тоже был здесь и сидел на этом вот самом месте.
Признаться, я был немного смущен.
– Давно это было?
– Да, уже порядочно, – вздохнул директор. – Какой это был замечательный человек. Остряк, весельчак, душа компании.
– Подождите, – испугался я. – Разве с ним что-нибудь случилось, пока я в командировке? Уму непостижимо…
– О нет-нет! Не беспокойтесь! – широким жестом остановил меня директор. – С ним все в порядке. Я был знаком с вашим прежним редактором. Это был большой, широкой души человек. Сколько он сделал за свою жизнь! Фронтовик, ветеран. Его знали и любили многие. В нем была искра божья, талант руководителя. А начал он простым избачом. Вот так.
Понемногу я пришел в себя.
– Старик любил меня, – продолжал мой собеседник. – Не раз советовался со мной. Я платил ему тем же. А какой был скромница – никогда ни о чем не попросит. У меня немало друзей среди столичных журналистов. Вы знакомы с Александром Петровым?
– Нет, – честно признался я, хотя меня так и подмывало сказать: «Знаком». – Но фамилию его знаю. Крупный, талантливый международник.
– Да-да, – так и расцвел директор. – Мне очень приятно, что вы так высоко цените моего близкого друга. Какой это человечище, какой журналист! За свои работы он удостоен нескольких премий, в том числе премии имени Воровского. Он начал свой трудовой путь корректором районной газеты и вырос до обозревателя крупнейшего агентства. Александр добровольцем ушел на фронт и геройски сражался с врагом. Его подвиги высоко оценила Родина. Он награжден несколькими орденами и медалями. А как он был чуток и добр с друзьями! Как внимателен к их любой, даже мелкой, просьбе! Но о себе думал в последнюю очередь. Никогда ни о чем не попросит. У него был ум мыслителя и сердце поэта. Такие люди оставляют заметный след на земле. Когда они уходят из жизни – это тяжелая утрата не только для родных и близких, но и для всех.
– Да, – согласился я. – Абсолютно согласен с вами.
– Такие люди – золотой фонд нашего общества, наша гордость и слава, – с пафосом продолжал директор. – Выпейте, пожалуйста, еще чашечку кофе. Он заварен по моему рецепту. – Директор налил мне в чашку кофе.
Мы пили кофе, разговаривали, а я все никак не мог подступиться к теме о кожаной куртке. Надо было выбрать удобный момент, но пока инициатива была полностью в руках директора. Я едва не спросил, а жив ли этот самый обозреватель Петров, но почему-то постеснялся. Это было бы не слишком тактично. И я промолчал и снова упустил момент попросить о куртке.
Директор со скромной гордостью сказал, что он знаком с еще одним хорошим журналистом – заместителем главного редактора большой газеты – Комельковым. Я даже почтительно привстал со своего места, когда он назвал его.
– Какой талантище! – восторгался директор. – Какой блестящий мастер слова! Он был рядовым журналистом в областном городе – его заметили и забрали в Москву. И правильно – талант. Талант везде пробьет себе дорогу. Даже если его закопать в землю, а сверху поставить асфальтовый каток, он все равно, как трава, вылезет наружу. Комелькова отличала гибкость и широта взглядов, принципиальность, умение работать с людьми. Он стал крупным организатором газетного дела. Мог стать еще крупнее. Но все равно, того, что он успел сделать, хватило бы на две жизни. А какая широта души, кристальная честность, бескорыстие…
– А он, а он… – залепетал я, не смея произнести страшного слова. Фамилию Комелькова я слышал, но что с ним стряслось, как сложилась, то есть закончилась, его карьера, не знал и не ведал. Ведь журналистов много, за всеми не уследишь.
– Увы, – с горечью подтвердил директор. – Что поделаешь? Он был моим лучшим другом. Я бывал у него дома всякий раз, когда приезжал в столицу. Мы, бывало, засиживались до утра. Он любил делиться со мной своими творческими планами. А вы, часом, не знакомы с Петрухиным?
Я напряг свою память.
– Нет, не знаком, – честно признался я, чувствуя, что упускаю последнюю возможность завести разговор о кожаной куртке.
– О, вы много потеряли! – воскликнул директор. Это мой самый любимый очеркист. Он как никто умеет несколькими штрихами создать живой образ человека. А какой скромный был человек! Тоже никогда ни о чем не попросит. Мы с ним тоже близкие приятели. Сколько вместе выпили кофе и ха-ха-ха-ха – коньячку… Коля всегда мне первому читал свои очерки. Он был разведчиком на фронте, после войны учительствовал. А журналистом стал случайно. Послал на конкурс очерк – его напечатали. Стоило только начать… Увы, трагическая случайность…
– Что, и он?! И его… – так и ахнул я. – Как вам не везет! Потерять столько друзей…
– Да, – грустно улыбнулся директор. – Первыми уходят лучшие люди. Что поделаешь? А вы, случайно, не знаете специального корреспондента Запузырина?
Я сидел, пил кофе, слушал директора и огорченно думал о том, что плакала моя куртка. Не видать мне ее как моих ушей. Между тем директор заговорил еще об одном своем близком друге, и мне почему-то стало смутно казаться, что я уже где-то что-то похожее слышал или читал. Характеристики директора поразительно напоминали мне что-то, но я никак не мог вспомнить что. Оно вертелось где-то очень близко к поверхности памяти, но никак не всплывало до конца.
Через два часа улыбающийся, довольный директор поднялся со своего кресла.
– Хорошо посидели, – с чувством сказал он. – Замечательно поговорили. Я буду часто вспоминать о нашей встрече.
– Не надо! – испуганно воскликнул я. – Ради бога, не надо! Я суеверный человек. Вы потеряли уже стольких друзей!
Он поднял кверху две ладони, весело засмеялся:
– Не буду, не буду.
Согласитесь, что просить о куртке было крайне неуместно. Все его друзья журналисты были такими безгрешными, проявляли такую щепетильность. Было бы кощунством, надругательством над их памятью просить что-то для себя.
Обескураженный и слегка обалдевший от кофе и дружеского разговора, я вышел на улицу. В голове моей не было ни одной мысли. И вдруг на стенде я увидел газету. В самом низу была маленькая заметка, обведенная черной траурной рамкой. «Некролог» – пронзила меня догадка. Наконец смутная неясная мысль, так долго беспокоившая меня, пробила себе путь. О всех своих друзьях журналистах, которые почему-то все до одного уже ушли из жизни, он говорил языком этих заметок. Он просто-напросто пересказывал мне некрологи. Попробуй докажи, что он не был другом знаменитого очеркиста или публициста-международника. Как он меня провел, как провел!.. Бог с ней, с курткой, но оказаться таким лопухом, два часа слушать чужие некрологи, вздыхать, поддакивать и уйти ни с чем…
СУББОТНИМ ВЕЧЕРОМ В КРУГУ ДРУЗЕЙ
– Сдаюсь! – со вздохом сказал Грачов, смуглый, уже немолодой брюнет, и перемешал фигуры на шахматной доске. – Сегодня мне положительно не везет.
Его партнер Кузьмин, русый плотный молодой мужчина с добродушным лицом, пожал плечами: дескать, что поделаешь, побеждает сильнейший. Они уже не первый раз встречались за шахматной доской. Грачов неизменно проигрывал, но каждый раз искренне огорчался и говорил, что ему положительно не повезло.
– Положительно не везти не может, – заметил Никитин, сухой маленький желчный человек. – Как это можно говорить – положительно не везет? Глупо, нелепо. Не везет только отрицательно.
– А может, сгоняем, братцы, в домино? – предложил высокий рыхлый Степанов и золотозубо улыбнулся. – Все лучше, чем сидеть просто так.
– Мне что-то не хочется. – Кузьмин со вкусом потянулся, хрустнул суставами.
– Посмотрите, что делается за окном, – сказал Грачов, приоткрывая раму и высовывая наружу голову. Он тут же отпрянул назад: – Брр! До чего мерзкая погода – дождь со снегом и ветер.
– Курить хочется, – со вздохом сказал Никитин. – Вот уж поистине – привычка вторая натура. Один мой родственник двадцать лет работал проводником. Потом ушел на пенсию. Теперь каждую ночь поднимается и ходит по квартире. Жена спрашивает: «Ты чего не спишь, все ходишь!» А он отвечает: «Да понимаешь, привык спать в вагоне. Чтобы стучало и качало. А здесь тихо. Просыпаюсь и больше не могу уснуть».
– Как говорится, аналогичный случай был со мной на Мацесте, – заговорил Кузьмин. – Тоже автоматически сработала привычка выполнять все предписания медиков. Приехал я первый раз принимать ванну, зашел в кабину. Сестра пошла готовить ванну, а мне махнула рукой: «Приготовьтесь!» Я посмотрел в ту сторону, куда она мне махнула рукой, там на столике стоит бутылка кефира и рядом тарелочка, прикрытая салфеткой. Поднял ее, вижу: колбаса, хлеб и пирожное. Я немного удивился, но раз положено перед процедурой поесть, быстро съел все, разделся и пошел в ванну. Потом приходит сестра и спрашивает: «Кто же это съел мой завтрак?»
– Ну подумаешь, съел чужой завтрак, – сказал Грачов. – Я знаю историю почище. Стало известно, что готовится нападение на инкассатора, который возил деньги на одно предприятие. С ним ездил охранник, для пущей безопасности добавили еще одного. Едут, глаз с мешка с деньгами не сводят. Второй раз тоже. И третий. А нападения все нет. Даже скучно стало. Однажды машина остановилась – мотор что-то забарахлил. Шофер пробует и так и эдак – машина ни с места. Тогда он просит: «Подсобите, ребята, подтолкните немного машину». Они видят – место пустынное, вокруг никого, с шутками и смехом выскочили, можно немного размяться. «Ррраз, два, три…» Подналегли плечами. А машина вдруг рванулась с места и вперед. «Стой! Стой!» Выхватили пистолеты. Да куда там…
– Потеряли бдительность, – сказал Кузьмин. – В психологии на этот счет есть даже соответствующий термин. Часто слышишь: склероз, склероз! А на самом деле никакого склероза нет. Просто ты занят, как тебе кажется, серьезными делами, а что-то мелкое, естественно, упускаешь из виду. С твоей точки зрения, второстепенное или третьестепенное. Мне нужно было послать письмо в Харьков, а я все забывал написать его. Проснешься ночью, вдруг вспомнишь и казнишься: ну вот, опять забыл написать. И до того мне это надоело, что однажды утром я сел за стол, написал письмо, положил в конверт, надписал адрес, и, чтобы не забыть письмо на столе, а такое со мной случалось раньше, я решил его не выпускать из рук, пока не брошу в почтовый ящик. Оделся, вышел на улицу, прошел квартал до места, где висит почтовый ящик, еще раз перечитал адрес на конверте и только тогда сунул его в щель. Вечером дома открываю свою папку и вдруг вижу в ней мое письмо в Харьков. Читаю адрес – оно, то самое. Ничего не могу понять. И до сих пор не пойму – как получилось, что письмо снова оказалось у меня в папке.
– Все очень просто. Вы человек рассеянный и, наверное, бросили в ящик другое письмо, – сочувственно сказал Степанов.
– Нет, это было то самое письмо. Ошибки здесь быть не могло. Я перебрал каждый свой шаг и движение в этот день и накануне. Думал: может быть, я раньше написал еще одно такое же письмо, и ничего не вспомнил. Какая-то нелепая загадка. Мистика. Зато вспомнил, как пятнадцать лет назад занял у нашей машинистки пятьдесят копеек и забыл отдать. И мне стало стыдно. Согласитесь, что через пятнадцать лет отдавать пятьдесят копеек не очень удобно.
– А вы подарите ей шоколадку! – посоветовал Грачов. – И расквитаетесь.
– Я так и сделал. Подарил торт. Нет ничего страшней мук совести.
– Нет, вы не правы, – сказал Степанов. – Нет ничего страшней мук любви…
– А что такое любовь? Вы знаете? – насмешливо спросил Грачов. – Если знаете – объясните, если нет – назовите человека, который может точно сказать, что это такое. Только не отсылайте меня к книгам. Все, что я читал до сих пор в книгах, – это лишь красивые сравнения. Любовь – ярче солнца. Любовь – могучий ураган и тому подобное. Одни называют любовь слепой вспышкой страсти, которая, делает человека рабом инстинкта и толкает на всякие безумства и сумасбродства, другие считают ее высшим взлетом человеческого духа, тончайшим, истинно человеческим переживанием или, наконец, грубым, все ломающим на пути, чисто физиологическим порывом, то есть страстью. Но в любом случае все признают, что любовь неуправляема, что, захватив в свои путы, она делает человека, даже самого сильного, своим пленником, ломает его, как хочет.
– Напрасно, мой дорогой, вы считаете любовь таким уж могущественным чувством, – возмущенно заявил Никитин. – Волевой человек может справиться с ним так же, как с пристрастием к куреву или выпивке.
– В том-то и дело, что это пристрастие, как вы его назвали, значительно ослабляет волю даже самого волевого человека, – мягко возразил Степанов.
– Примеров осознания необходимости победы духа над приверженностью, чувством или страстью сколько угодно, – запальчиво заявил Никитин.
– А во что она обходится победителю, эта победа? Сломанная жизнь? Это не победа – это жертва, это потеря ценой огромного усилия, это сломленный, погубленный, растоптанный самим собой бесценный дар жизни. А во имя чего?
– Во имя еще более высоких идеалов и принципов.
– Возможно. Но был ли счастлив хоть один человек после такой победы? А если нет – зачем и кому она нужна? Отрицая любовь, отрицают самое себя. Нет, никогда не надо противоборствовать настоящей любви. Любовь – это болезнь сердца, и эта болезнь пока еще неизлечима…
– Если любовь мешает, – продолжал Никитин, он нахмурился, темные глаза его загорелись упрямым огнем, – это уже не любовь, а зло, несчастье… А всякое несчастье и зло надо устранять. Кроме того, любовь не может быть высшим или единственным смыслом жизни. Человеку дано больше.
– Бывают обстоятельства… – начал было Степанов.
Кузьмин и Грачов не вмешивались, с интересом прислушивались к спору.
– Не бывает никаких обстоятельств, – отрезал Никитин.
– Бывают обстоятельства, – упрямо продолжал Степанов, – когда человек не в силах победить любовь, когда она сильнее всего на свете – воли, разума, принципов, морали, долга.
– Ах да, любовь зла – полюбишь и козла, – хмыкнул Никитин.
– Не будем спорить на абстрактную тему, – терпеливо сказал Степанов. – Лучше я расскажу об одном случае.
Когда тебе двадцать пять, то кажется, что впереди у тебя необозримо много. А когда тебе пятьдесят, ты понимаешь, как обозримо мало осталось тебе от жизни. Сигналы идут и изнутри и извне. Начинаешь болеть, на тебя уже не смотрят молодые женщины. Один мой приятель именно в таком уже не очень интересном возрасте в отпуске познакомился с молодой женщиной, отдыхавшей в том же доме отдыха. Стройная, с рыжеватыми вьющимися волосами, с веселой белозубой улыбкой, легким характером. Кокетство, танцы, прогулки. Откровенные разговоры. Объятия, поцелуи. И, наконец, близость. И сумасшедшая любовь. До тоскливой боли сердца. До готовности на любые безумства.
Ну, она действительно была прелестна, светясь тем особенным внутренним светом, какой исходит от людей чистых и доброжелательных, общительных, простых и вместе с тем мудрых. Он быстро сообразил – для этого не надо особых усилий, – какой редкий дар попал к нему в руки. И с каждым днем, приближавшим разлуку, эта юная женщина становилась все ближе и дороже и одновременно уходила все дальше и дальше. У нее ребенок, у него двое. У нее хорошая, крепкая семья, любящий муж. И у него тоже. Позвольте спросить: как быть? Не отвечайте. Я знаю, что вы скажете. Они к собственному счастью и несчастью, жили в одном городе. Разумеется, продолжали встречаться. Чуть ли не ежедневно. Хотя бы ради двух-трех слов и мимолетного поцелуя.
Однажды он полушутя предложил: «Давай расстанемся». Она ответила: «А зачем мне жизнь, если не будет тебя». И ни у одного не хватило сил предпринять что-то. Наконец все зашло в такой тупик, что требовался хоть какой-то, но выход, который принес бы всем облегчение. Последним, как всегда, об их связи узнал ее муж и пожаловался в его партийную организацию. Наивный человек, удержать любовь так же невозможно, как удержать уходящую жизнь. Можно лишь на какое-то время отсрочить ее уход. Сколько их обоих мучили – уговаривали, запугивали…
– Ну и что же в конце концов? – нетерпеливо спросил Кузьмин.
– Ничего. Они выстояли. Но ценой каких мук, унижений, оскорблений. Сколько угроз скрытых и явных пришлось выслушать, сколько плевков вынести! И все это делалось во имя якобы каких-то самых высоких принципов.
– Я прожил почти пятьдесят лет, – усмехаясь сказал Грачов, – и вот оглядываюсь, а позади одни обломки. Нагромождение обломков. Как после землетрясения. А внешне все, казалось бы, нормально. Когда-то я тоже уступил, но не нажиму родных или партийного бюро, а самому себе. Если так уж получилось, что я ошибся, женившись первый раз, думал я, то, очевидно, это судьба и ей надо покориться. И жить, как живут другие. Я был застигнут врасплох. Не ждал этого. Я полюбил. Серьезно, глубоко, искренне. Она тоже вдвое моложе. У меня семья. Она свободна. Что прикажете делать? Мой корабль уже основательно оброс ракушками. Изменить на полном ходу его курс было очень рискованно.
– Если бы у меня была такая ситуация, я бы не раздумывая женился на ней, – решительно сказал Кузьмин.
– Зачем? Чтобы через год умереть от инфаркта? Впрочем, сама она ничего и не требовала. Просто я понимал, что и сам не смогу любить по чужой или фальшивой лицензии.
– А по мне, тоже один год с любимой женщиной стоит всей остальной жизни, – сказал Степанов.
– Обстоятельства торопили меня, надо было принимать решение, – сказал Грачов. – Я порвал с ней, но кто бы знал, чего это стоило мне…
– А по мне, выдернуть бы с корнем, как сорняк, и делу конец, – сердито сказал Никитин.
– А как выдернуть свое собственное сердце?
– А так, взять и выдернуть.
– Так ведь оно живое!
– А что живое?! Разве не топчемся мы по живому каждый день – и не замечаем страха и ужаса в чужих глазах? Живое… Ну хорошо, что же дальше?
– А дальше? Что дальше?.. Однажды я ехал по проспекту Мира через Крестовский путепровод. Дорогу перебегала собака – низкорослая, коренастая, – очевидно, помесь таксы с дворнягой. Нашу сторону она перебежала благополучно, а по второй, встречной, стремительно приближалась «Волга» – собака заметила ее и рванула что есть силы вперед. Все решали какие-то доли секунды. Я видел, как шофер «Волги» – молодой мордатый парень в кепочке-блинчике, сдвинутой набок, с ухмылкой садиста выжимал из машины предельную скорость. Собака отчаянно неслась вперед, мне кажется, что я видел даже, как она в последнем усилии поджала задние ноги. И не успела уйти от неминуемого. Я был потрясен.
– Чепуха все это, – раздраженно процедил Никитин. – Ну, задавил какой-то живодер собаку. Не понимаю – при чем здесь ваша любовная история?
– А знаете, почему так часто давят собак? Значительно чаще, чем кошек? – спросил Степанов. – Думаете, они такие уж глупые? Нет, они слишком доверчивы. Верят нам, людям. Ведь они так же, как мы их, считают нас своими друзьями…
– Чепуха все это, – Никитин махнул рукой. – Сопли и вопли. Интеллигентские бредни. При чем здесь любовь мужчины и женщины – хоть убейте, не понимаю.
– Не знаю, может быть, и ни при чем, – сказал Грачов.
– Неужели вы не понимаете такой простой вещи? – удивленно спросил Кузьмин, адресуясь к Никитину. – Все очень просто. Ведь когда женщина отдается – она верит вам так же, как верит собака, что человек не задавит ее.
– Ну, это вы хватили! – Никитин даже отпрянул в изумлении. – Женщина и собака. Ничего себе сравненьице!
– Так не в прямом же смысле, в переносном.
– В прямом ли, в переносном – все это, милостивый государь, чепуха под маринадом. Если вы женаты – то любовь к другой женщине есть запретный плод. И рвать его так же безнравственно, как и воровать. Умейте довольствоваться тем, что имеете. И не калечьте жизнь ни себе, ни ей. Чтобы не допускать этого, человеку, в отличие, извините, от собаки, даны воля и разум. Вот и пользуйтесь ими.
– Не слушайте вы его, циника! – сказал Степанов. Он лег на кровать и стал надевать на голову радионаушники, показывая, что считает спор исчерпанным и больше не собирается участвовать в нем. – У него душа похожа на высохшее, мертвое дерево. Что он понимает в этом огромном, ярком, пульсирующем, нежном и прекрасном чувстве! Укрепитесь духом, любите и будьте счастливы!
– Браво! – восхищенно сказал Кузьмин и зааплодировал. – Прекрасно сказано. Душа циника – это высохшее, мертвое дерево. Оно уже не может плодоносить.
– Да ну вас! – махнул рукой ничуть не обидевшийся Никитин. – Вас не переспоришь. Лучше я тоже послушаю последние известия. Где мои наушники?
– А я схожу-ка за кефиром, – сказал Кузьмин, поднимаясь и направляясь к двери палаты.
– И нам захватите! – попросил Степанов. – Уже девять. Сейчас придет сестричка, и начнутся вечерние процедуры…
