Текст книги "Гонец в преисподнюю"
Автор книги: Генри Лайон Олди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)
Лицо смутно знакомое. Широкое, гладкое, улыбчивое. Нос приплюснут, бровей нет. Кажется, я видел его на банкете в замке, куда меня пригласили по приезду.
– Зовите меня просто Ханэдзи-сан. У вас ведь так принято?
Просвещать первого министра на тему известных мне тонкостей обращения и именования я счёл излишним.
– Тогда и меня убедительно прошу звать по имени.
Он улыбнулся:
– Уверены?
– Иначе мне будет неловко.
– Прекрасно! По рукам, Рэйден-сан. У нас остров торговли, у нас всегда бьют по рукам, заключая сделку.
Руки он не подал, просто повёл ею:
– Присаживайтесь, прошу вас. Желаете чаю? Чего-нибудь покрепче?
– Благодарю вас. Чаю вполне достаточно.
– Понимаю: не всё сразу. Чай сейчас принесут. Удаляющихся по коридору шагов я не расслышал, но был уверен: слуга ждал указаний за дверью и уже спешит выполнить желание господина.
Мы расположились на шёлковых подушках за низким столиком красного дерева с серебряной вязью по краю. В комнате горели четыре масляных светильника, – таких же, как в коридоре – давая возможность рассматривать внутреннее убранство, что я и делал, не скрываясь. Стены обиты тиснёным шёлком – цвет весенней травы, с лёгким серебристым отливом, словно траву на холодном рассвете побил иней. Вдоль стен – строй полочек, тумбочек, шкафчиков из драгоценных древесных пород; большинство – с серебряной вязью, как и столик. В местах, чудом оставшихся свободными, – вазы, курильницы, статуэтки, иные безделушки. В двух самых больших напольных вазах благоухали изысканные букеты свежих цветов.
Полная противоположность кабинету господина Уваи. Впрочем, это не кабинет, а гостиная. Хотя можно не сомневаться, что кабинет первого министра отличается от кабинета дзайбана не менее разительно.
– Я пригласил вас, Рэйден-сан, чтобы выразить своё сочувствие и поддержку. В Сансикан, который я имею честь представлять, уже известно об ужасном преступлении, жертвой которой стала ваша семья.
– Надеюсь, всё не настолько ужасно.
– Есть новости? Говорите же скорей!
– У меня есть все основания полагать, что мои жена, дочь и сестра живы.
– О да, без сомнения! – с энтузиазмом воскликнул министр. – То есть, я хотел сказать, что тоже на это искренне надеюсь! Более того, я уверен в этом!
Открыв двери, в комнату на коленях вполз слуга. Низко поклонившись, он водрузил на стол лаковый поднос с керамическим чайником в виде горы, покрытой снегом, и парой чашек из полированного чёрного камня, после чего безмолвно удалился.
Первый министр на правах хозяина разлил по чашкам чай: непривычно тёмного, красноватого цвета. Приняв чашку обеими руками, я потянул носом и уловил пряный и отчасти дымный аромат, – непохожий на ароматы известных мне сортов чая, но более чем приятный.
И вкус такой же: деликатный и тонкий.
– Прекрасный чай, Ханэдзи-сан. Окинава не перестаёт меня удивлять!
– О, Рэйден-сан, это не местный сорт! Это поставки из Поднебесной. Рад, что вы оценили. Искренне надеюсь, что в дальнейшем наш остров будет удивлять вас лишь новыми вкусами и ароматами, а не возмутительными и неслыханными преступлениями!
– Благодарю вас. Пусть так и будет.
– Заверяю вас, власти королевства Рюкю и я лично не останемся в стороне. Мы сделаем всё возможное, чтобы спасти вашу семью и покарать преступников.
Мечты сбываются с горкой. В придачу ко всей мощи княжества Сацума мне предлагают ещё и всю мощь королевства Рюкю. Собрать всё это разом и… И что? Объявить войну Поднебесной? Стране Утренней Свежести[32]32
Страна Утренней Свежести – Корея.
[Закрыть]? Южным варварам, как мечтал покойный сёгун? Разве что. Поскольку в моём деле эта превеликая мощь вряд ли поможет. Хотя, если первый министр сведёт меня с нужными людьми из местных служб, – людьми, которым куда лучше чужаков известно всё, что происходит на Окинаве, нет, на Утине, кто имеет опытных осведомителей и шпионов…
Порыв холодного ветра ворвался в комнату, качнул бамбуковую штору. Несмотря на тёплый климат, зимними вечерами – и особенно ночью! – здесь становилось зябко. Огоньки в светильниках испуганно затрепетали, хоть и были защищены колпаками.
– Мой недосмотр, – вздохнул первый министр, вставая с явной неохотой. – Сидите, Рэйден-сан, вы мой гость. Я сам закрою.
Когда он уже протянул руку закрыть окно, новый порыв ветра бросил бамбуковую штору ему в лицо. Министр невольно отшатнулся, но штора всё-таки зацепила его, сорвав шляпу с головы.
Сай Ханэдзи оказался лыс, как колено.
Лысый толстяк, отметил я. И почувствовал, ещё не понимая, что это значит, как по спине побежали колючие мурашки, – предвестницы важных событий. Так уже бывало со мной, и чаще всего это ни к чему хорошему не приводило.
Недовольно сопя, первый министр подобрал шляпу, водрузил на прежнее место, закрыл окно и вернулся за стол.
– Продолжим нашу беседу за ужином, Рэйден-сан. У меня прекрасный повар! Такого гоя-тямпуру[33]33
Гоя-тямпуру – классическое блюдо окинавской кухни. Готовится из горькой дыни гоя, соевого творога тофу, яиц, свинины и других ингредиентов путём быстрой обжарки в раскалённом масле при постоянном перемешивании.
[Закрыть] не подают и королю…
– Тысячу раз благодарю! Нисколько не сомневаюсь, что искусство вашего повара превосходит все мои ожидания. Увы, с величайшим сожалением…
– На десерт – тинсуко[34]34
Тинсуко – традиционная сладость Окинавы. Песочное печенье из сахара, пшеничной муки и свиного жира. Существует множество разных вкусов этого десерта, наиболее популярны сладкий картофель и тыква.
[Закрыть] «девятихвостой кошки». Девять разных вкусов! И по чарочке авамори, выдержанного более трёх лет…
– …вынужден вас покинуть. Могу ли я наслаждаться лакомствами при мыслях о страданиях моих близких? Да у меня кусок в горло не полезет! Не смею более злоупотреблять вашим великодушием…
– …в глиняных сосудах. Подобный напиток у нас зовётся кусу…
– …и портить вам настроение моим скорбным видом…
– Готов биться об заклад вы не пожалеете!
– Нижайше прошу меня извинить.
– И всё же я настаиваю…
Он гневается? Нет, скорее обескуражен. Гость отказывается от приглашения? Почёта и уважения? Быть не может! Торюмон Рэйден просто хочет соблюсти приличия. В итоге он даст себя уговорить!
Всё это читалось на широком и круглом, как луна, лице первого министра.
– Ещё раз приношу свои глубочайшие извинения. И прошу выдать мне грамоту на проход между кварталами. Не хотелось бы смущать стражников моими особыми полномочиями.
Насчёт особых полномочий я слегка преувеличил. Но высокому господину Ханэдзи это было невдомёк: истинных полномочий чиновника моего ранга, действующего от имени сёгуна и клана Симадзу разом, он не знал.
– Обещаю не обременять вас излишествами! – упорствовал он. – Мы соблюдём умеренность, памятуя о постигшем вас несчастье. Скромный ужин, не более того!
– Надеюсь воспользоваться вашей любезностью в следующий раз – как только моя семья окажется в безопасности, и ничто не будет омрачать нашу приятную во всех отношениях трапезу.
Третий, нет, шестой отказ. Он понял: я не останусь.
– Воля ваша, Рэйден-сан. Не смею задерживать. Буду рад выпить с вами по чарке после благополучного завершения этого неприятного дела.
– Взаимно, Ханэдзи-сан.
– Если – когда! – похитители затребуют выкуп, без промедления обращайтесь ко мне. В любое время дня и ночи! Я изыщу нужные средства, о какой бы сумме ни шла речь.
– Моя благодарность не имеет границ! Вы будете первым, к кому я обращусь.
Глава шестая
«Делайте со мной, что хотите»
1 Крик в ночиНочь. Улицы. Фонари.
Квартальные ворота распахиваются передо мной, как по мановению волшебного жезла. Грамота, выписанная секретарём первого министра, творит чудеса. Завидев печать, ещё даже не читая, что написано в той грамоте, стражники из грубиянов и задир превращаются в услужливых подхалимов.
Мой личный пропуск тоже открыл бы ворота, но, пожалуй, без подобного волшебства.
Еду шагом, покачиваюсь в седле. Лошадь подо мной та же, что привезла меня к высокому господину Саю Ханэдзи. Само послушание и покладистость, отдохнув в конюшне и наевшись ячменя, или чем там её кормили в моё отсутствие, лошадь и вовсе засыпает на ходу. Шаг ровный, неторопливый; я мог бы подгонять эту черепаху, но не делаю этого.
Размышляю.
Нет, не размышляю, – готовлюсь.
Дома меня ждёт разговор. Он назрел уже давно, просто я не знал об этом, даже не подозревал, а теперь он перезрел, словно мягкая, забродившая прямо на ветке слива, – и вот-вот упадёт, разобьётся о твёрдую землю, превратится в дурно пахнущую кашицу.
Такую дрянь не подают на стол первого министра.
Почему Ханэдзи так хотел, чтобы я остался на ужин? Шесть отказов вместо традиционных трёх – это перебор. Гостеприимство? Желание похвастаться поваром? Добросердечность? Стремление хоть чем-то утешить человека, чью семью похитили?
Намерение что-то выведать у страдающего, утомлённого, размягчённого обильной едой и крепкой выпивкой гостя?! Чиновника, присланного на Окинаву ведать делами фуккацу?!
Несостоявшийся застольный разговор с первым министром – тайна для меня. Зато я уже знаю содержание другого разговора, который ждёт меня дома. Я не знаю главного: как мне станут отвечать? Доброй волей? По принуждению? Или ответы придётся выбивать силой, вырубать киркой, словно фрагменты золотой жилы из крепкой скалы?
Этого я не знаю.
Ничего. Скоро узнаю.
Гонец в преисподнюю, думаю я. Гонцы в преисподнюю. Нет, пожалуй, не каждый мертвец – гонец. Гонец приносит весть от кого-то важного, имеющего вес и влияние, а не от себя самого. Покаяться в собственных грехах, похвалиться добродетелями, – это не обязанности гонца. Настоящие гонцы – люди, пережившие фуккацу или связанные с ним: родня, друзья и подруги, сослуживцы перерожденца.
Или убийцы.
Убийца своим приходом говорит князю Эмме и всей адской канцелярии: фуккацу свершилось, закон будды Амиды действует. Я наказан, вот что говорит он. Перерожденец, когда он проживёт отпущенный ему срок и сойдёт в могилу, тоже говорит чиновнику преисподней: мне была дарована новая жизнь в чужом теле. Фуккацу свершилось, закон будды Амиды действует.
Я спасён, вот что говорит он.
И каждый, кто был хоть краем связан с фуккацу, знаком с перерожденцем или убийцей, вспоминая этот эпизод своей жизни, говорит потустороннему миру, как гонец: закон будды Амиды действует, я жил в Чистой Земле.
Гонец за гонцом. Возможно, закон всё ещё действует, и мы живём в Чистой Земле, потому что гонцы подтверждают это, выйдя за границы обыденного плотского существования.
Луна светит в спину.
Тень всадника опережает меня. Она торопится, я не тороплюсь.
Фыркает лошадь. В небе с оглушительным карканьем пролетает стая ворон. Ветер нападает, исчезает, шутит шутки. Зябко. Я плотнее запахиваю верхнее кимоно. Секретарь министра предлагал мне тёплый плащ. Я отказался, и зря. Сопровождение мне тоже предложили, я и от него отказался.
Въезжаю в переулок, где стоит мой дом. Тянутся заборы.
Слышу крик.
И не сразу понимаю, что кричит Фудзи. Кричит от боли.
От страха и боли.
Лошадь вскидывает голову. Я вскидываюсь в седле. Что происходит?! Фудзи кричит снова, крик мечется по двору, как потерянный, эхом врывается в дом, и следом кричит уже совсем другой человек.
– Ах ты негодяй!
Это Широно. Его голос. Кто негодяй? Фудзи? Почему негодяй? Безликий совершил что-то непотребное? Широно бьёт Фудзи?! Моего слугу в моё отсутствие?!
Я не понимаю, что происходит. Не успеваю сообразить, прийти к каким-то выводам, просто ударить лошадь пятками или ладонью по крупу, – вместо плетей у меня за поясом тяжёлый боккэн, таким лошадей не бьют! Ничего я не понимаю, не успеваю, ошеломлённый воплями, а ещё потому, что с забора мне на голову прыгает, – падает, валится, орёт благим матом, не ожидая поздней ночью встретить всадника, да ещё и прямо под собой! – какой-то человек.
Вылетаю из седла. Мы оба вылетаем из седла.
Лошадь ржёт. Лошадь галопом уносится прочь.
Чудом вскакиваю на ноги. Падение вышибло из меня дух, внезапность стычки ударила в голову дубиной, обмотанной тряпьём. И всё-таки я уже стою. В руке – меч. Деревянный меч.
Когда и выхватил?
Напротив – некто. Тощий, жилистый. Тоже вскочил, приплясывает на месте. Я слышу песню; нет, не слышу, – песня, отзвук прошлого, сама всплывает в памяти:
…и танцоры – дурни,
И зрители – дурни,
Если все дурней дурного,
Отчего же не сплясать?
Лица не вижу. Лицо обмотано тряпками, как у каонай. Безликий? Ещё один безликий на Окинаве, помимо Фудзи?! Почему бы нет?
Я помню самурая, который пробовал клинок, убивая каонай в зимней мгле. Возможен ли каонай, убивающий обычных людей, женщин и мужчин? Каонай, пробующий если не клинок, то что-то другое, сокрытое от меня?!
В руке безликого, или кто там он есть, – нож.
Острый стальной нож.
– Фудзи! – кричит в доме Широно. – Зажми рану!
Я делаю шаг вперёд.
Я делаю второй шаг вперёд.
– Зажми! – кричит Широно. – Вот полотенце!
Третьего, решающего шага я не делаю, потому что из темноты между домами прилетает камень. Он бьёт безликого в голову, между скулой и виском. Рвёт тряпки; кажется, срывает лоскут кожи.
Миг, и безликий убийца бежит прочь. Он несётся с такой скоростью, что догнать его без лошади, – а даже верхом, если это лошадь, какую мне выдали в конюшне первого министра! – пустая затея.
Я остаюсь на месте.
Смотрю во тьму между домами; ничего не вижу.
– Спасибо, Манци, – говорю я. – Премного благодарен.
Тьма не отвечает. Тьма еле слышно хихикает. Нет, померещилось.
2 «Хватит мне трупов! Говори!»– Будет жить, – сказал Широно. И ухмыльнулся.
– Умираю, – простонал Фудзи. – Ой, как больно…
– Чепуха, – возразил Широно. – Рана чистая, неглубокая. Ты всех нас переживёшь, бездельник! Утром сможешь задницу самостоятельно подтереть, уверяю тебя.
Голый по пояс, Фудзи сидел на тюфяке, привалившись спиной к стене. Плечо его было забинтовано, на полосах ткани – ещё недавно они были полотенцем! – подсыхала кровь. Новых, свежих пятен я не видел, кровотечение остановилось.
Фудзи был без маски, она лежала рядом, на полу. Отвратительная лицевая плоть моего слуги не производила на меня особого впечатления, а на Широно – так вообще никакого. Сказать по правде, я даже с интересом следил за тем, что служило Фудзи лицом, пытаясь угадать отражавшиеся на нём чувства.
– Рассказывай, – велел я.
– Приспичило, господин, – простонал Фудзи. – Посреди ночи так приспичило, что спасу нет! Ну, я и пошёл в отхожее место. Господин Широно спал, так я тихо шёл, чтобы его не разбудить. И маску надел, а то, думаю, увидит он меня спросонья, испугается…
– Напугает он меня голой рожей! – бросил Широно. – Как же!
– Облегчился? – спросил я.
– Да, господин, только неудачно.
– В смысле?
– Ну, я присел над дыркой, тут на меня и напали.
Я представил эту картину и согнулся от смеха в три погибели. Ситуация меньше всего располагала к веселью, но я хохотал и хохотал, взахлёб, до судорог в груди и колик в животе. Наверное, так выходило наружу долго копившееся напряжение.
– А мне вот было не до смеху, – обиженно продолжил Фудзи, когда я успокоился. – Он мне ножом в горло целил. Из меня всё непотребное и вылетело, словно фейерверк… Целил он в горло, так я ж в маске! Он не рассчитал, угодил в плечо.
Фудзи выставил пострадавшее плечо, как несокрушимый довод.
– Я, господин, заорал. А кто бы не заорал? И бегом наружу, даже штаны не подтянул. Ой, извиняюсь, я без штанов был, в одной куртке… Забежал в дом, он, подлец, за мной. А тут Широно-сан…
Горел единственный фонарь – большой, круглый, с синими осьминогами по белому фону. Его мне подарили в рыбной лавке, куда я осенью зачастил, пристрастившись к копчёному окуню. Второй фонарь, меньших размеров, погиб безвозвратно. Его Фудзи взял с собой на двор и в панике уронил, куда не следует. Тени бродили по комнате, ложились нам на лица, превращая людей в актёров Кабуки.
Фудзи тени дарили подобие черт лица.
Раненым занимался Широно. Принёс воды, подогрел на жаровне, промыл рану; порвал полотенце на бинты, перевязал плечо, выказав внезапную сноровку. Я не вмешивался: стоял напротив, смотрел, молчал. Думал о своём.
Кажется, моё молчание пугало Фудзи.
– Кстати, – вспомнил я. – Широно-сан, а вы-то почему были дома? Вы, насколько я помню, собирались в игорный дом! Неужели так быстро вернулись? Проигрались, да?
– Сел я играть, – Широно отмахнулся, показывая, что речь зашла о незначительном. – Кинули кости, мне раз – две четвёрки, другой раз – две четвёрки. Всякий знает, что четвёрка – к несчастью! А тут сразу две и дважды… Я и решил не испытывать судьбу. Допил саке и домой отправился, спать…
Он подбоченился:
– И правильно сделал, как сердцем почуял! Не будь меня здесь, зарезали бы тебя, Фудзи, как свинью. Точно подмечено, четвёрки – к несчастью!
– Почему сразу как свинью? – обиделся Фудзи. – Просто зарезали бы…
Что было дальше, я мог не спрашивать. Широно кинулся на убийцу, с оружием или без, неважно; тот бросил Фудзи, решив не связываться с двумя, выскочил во двор, взлетел на забор, – и вот он я, Торюмон Рэйден, прямой участник дальнейших событий.
– Дерётся, как демон! – вздохнул Широно, дословно повторив слова Катацумури-третьего. – Быстрый, зар-раза… Ничего, я тоже не сплоховал! О, Рэйден-сан, что мы всё о себе? Как прошёл ваш визит к министру?
Не спеша ответить, я сел напротив Фудзи, подложив подушку, и скрестил ноги. Отвечая Широно, я пристально разглядывал раненого. Можно было подумать, что добрый господин очень печётся о здоровье преданного слуги.
Фудзи ёрзал на месте. Понимал, что это не так.
– Отлично прошёл визит, – после долгой паузы произнёс я. – Превосходно прошёл. Высокий господин Сай Хандзи, этот лысый толстяк…
Последние слова я выделил интонацией.
– …этот лысый толстяк был чрезвычайно гостеприимен. Меня шесть раз приглашали остаться на ужин, а потом, вероятно, и заночевать. Шесть раз вместо трёх обычных! Согласись я, и пропустил бы знаменитую пьесу Тикамацу Мондзаэмона «Нападение убийцы в отхожем месте». А ты, Широно, не выпади тебе две благословенные четвёрки, задержался бы в игорном доме, – и тоже, может, до утра.
Жестом я подвёл итог, как отрубил:
– Фудзи, ты был бы дома один.
– Да, господин, – тихо откликнулся он.
– Тебя убили бы, понимаешь?
– Меня бы убили, господин.
– Ты ничего не хочешь мне рассказать? Ну, помимо того, что из тебя вылетело фейерверком в поганую яму. Я дарю тебе последнюю возможность. В дальнейшем я уже не буду столь добр.
Я наклонился вперёд. Его лицевая плоть была сейчас так близко, что кого угодно стошнило бы; кого угодно, кроме меня. Разговор назрел и перезрел, как забродившая слива; он уже летел с ветки вниз, чтобы разбиться в кашу.
– И вот ещё что, Фудзи. Если сейчас ты снова скажешь мне, что ты Фуця, или Хуця, чьё имя я до сих пор не могу выговорить правильно…
Он дрожал всем телом. Пытался вжаться в стену.
– …и ты родился на материке, в Сямыни, где у тебя три мебельных магазина и доля в судовладельческой компании, а затем приплыл на Окинаву в поисках новой жизни… Тогда, мой верный, мой честный Фудзи, я вспомню, что каонай можно убивать безнаказанно – и закончу то, что не доделал ночной убийца с острым ножом. Впрочем, он бы это сделал быстро, а я, уж поверь моему слову, получу полное и окончательное удовольствие.
И я возвысил голос:
– Хватит мне трупов! Хватит похищений! Говори!
3 Покаяние ФудзиЯ солгал вам, господин.
Мне нет прощения. Смерть – мельчайшее из наказаний, каких я достоин.
При первой встрече я сказал вам, что я – Ху Цзя из Сямыни, мебельщик и судовладелец, который незаконно приплыл с материка на Окинаву, намереваясь совершить преступное фуккацу.
Из всего этого правда – только намерение.
Моё имя – Лю Фань, я составитель и толкователь календарей. Я родился и прожил долгую жизнь здесь, на этом острове, в деревне Кунинде, которую вы зовёте Кумэмурой, служа в деревенской управе. Лю Синь, производитель бумаги и чернил, кого вы, господин, зовёте Рюсэном, – мой племянник. Лю Хо, ваш секретарь, – мой внучатый племянник.
Покойная Минчжу, убитая в базарный день, – моя несчастная жена.
Вместо меня родственники похоронили гроб, полный травы. О, лучше бы моё тело лежало в этом гробу, стократ лучше! Тогда я не испытывал бы таких страданий.
На допросе я испугался сказать вам всё это, открыть душу. Клянусь, я боялся не за себя, – мне уже было нечего терять. Я опасался за семью, полагал, что узнав о моём преступлении, вы начнёте преследовать их всей мощью закона Чистой Земли. Позднее, узнав, что ваши законы не трогают членов семьи человека, решившегося на корыстное фуккацу, я решил было открыться вам, но снова испугался, сильней прежнего.
Вы спросите, чего я боялся?
Презрение соседей, какое непременно бы обрушилось на семью Лю, как только люди прознали бы о случившемся, – страшная кара. Жизнь в Кунинде превратилась бы в мучение для моих близких. Они были бы вынуждены переехать на другой остров Рюкю, где их никто не знал бы, или даже в Поднебесную, утратив уважение окружающих и бросив всё, что нажили поколениями.
Страшная участь, и всё из-за меня, глупца!
Да и как я мог после честного признания предстать перед женой в этом ужасном облике? Это убило бы её верней шила, вонзившегося меж рёбрами.
Когда я узнал о смерти Минчжу, моё сердце облилось кровью. Вы, должно быть, видели, господин, что со мной творилось, как я лгал, что болен, желая остаться в управе. Оказавшись дома, пусть даже у ворот, я едва не упал без чувств. Каждый миг был пыткой, каждый вздох разрывал грудь на части.
Когда же я узнал, что мою жену убили, – вне сомнений, из-за меня! – моё сердце сгорело в костре ненависти к самому себе. Я сказал вам, что заболел? Болезнь – пустяк, пылинка в сравнении с той лавиной, что обрушилась на меня. Да я тысячу раз умирал заживо, желая последовать за Минчжу, и не мог умереть!
Лучше бы убийца зарезал меня этой ночью. Лучше бы я бездыханным упал на дно выгребной ямы, а душа моя отправилась в ад грязи и нечистот.
Стократ лучше! Тогда бы мне не пришлось каяться перед вами, задыхаясь от стыда.
Простите, господин. Сейчас я продолжу.
Благодарю вас, господин Широно. Чашка с водой – то, что сейчас просто необходимо. Вы очень добры ко мне, недостойному.
Высокий господин Сай Ханэдзи – он и есть лысый толстяк, которого я упомянул в показаниях на допросе. У меня не хватило сообразительности изменить его внешность. Позже я надеялся, что вы никогда не встретитесь с первым министром, и моя обмолвка никому не навредит. Да и мало ли в Нахе лысых толстяков? Но именно с ним я договаривался о преступном фуккацу.
Мы знакомы. Во время одной из деловых встреч, точнее, на званом ужине после встречи я выпил лишнего – и признался ему, что дорого заплатил бы волшебнику, который позволил бы мне заснуть в старом, больном, изношенном теле, а проснуться уже в молодом и полном сил.
Полагаю, министр запомнил мои слова. Вскоре он предложил себя на роль доброго волшебника. Я понимал, что кроме платы, – она и вправду оказалась немалой! – я, как незаконный перерожденец, всегда буду в кулаке у высокого господина Ханэдзи. К моему стыду, колебался я недолго. Зависимость от первого министра – это же рай в сравнении со смертью?
Рай оказался преисподней.
На допросе, господин, я упомянул лысого толстяка, не назвав его по имени, затем парня, чьё тело сейчас ношу, и двух татуированных слуг, похожих на борцов. К сожалению, я промолчал о том, что в кабинете, где случилось моё злосчастное перерождение, стояла ширма, а за ширмой кто-то сидел и наблюдал за происходящим. Я не видел человека за ширмой, но глубоко убеждён, что там находилась госпожа Ифа, жена – с недавних пор вдова! – начальника Канасуку.
Это её мальчики притворились слугами, а позднее охраняли меня и намеревались убить.
Я всё рассказал, господин. Во всём признался.
Делайте теперь со мной, что хотите.
Хуже, чем есть, уже не будет.
