Текст книги "Гонец в преисподнюю"
Автор книги: Генри Лайон Олди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)
– Господин старший дознаватель! Разрешите войти?
– Кто там? Назовитесь!
– Кабаяма Хисатака! Прибыл согласно вашему распоряжению!
– Входите. Дверь открылась.
Внук опального дзайбана опустился на колени, подполз ко мне и с усердием ткнулся лбом в пол. Я бы сказал, с чрезмерным усердием: уши резанул отчётливый стук. Если он будет и дальше так стараться, лоб себе расшибёт.
Во всех смыслах.
Князь Сацума пошёл навстречу моему пожеланию. Когда гонец, присланный с Окинавы, доложил князю, что я хотел бы видеть среди моих служащих юного отпрыска семьи Кабаяма, о чём и умоляю его светлость со всем надлежащим почтением, – князь не стал наказывать внука за провинности деда. А может, решил, что служба Карпу-и-Дракону под началом Торюмона Рэйдена – вполне достаточное наказание.
Парень прибыл на Окинаву два дня назад, с попутным кораблём. В загородную управу он ворвался галопом, едва не затоптав насмерть всех, кого встретил по дороге. Ко мне домой он тоже ворвался галопом, правда, уже на своих двоих, испугав Каори и разбудив мирно спящую Момико. В отместку за переполох я заставил его более часа просидеть на веранде, в дальнем углу, держа рот на замке, а руки на привязи, а потом сказал, что приму его послезавтра, в Нахе, в моём кабинете.
И до того пусть не показывается на глаза!
В королевском замке Сюри гостили очередные послы из Поднебесной. В связи с этим мы все перебрались за город в ожидании отъезда китайцев. Завтра они собирались отплыть, мы же послезавтра, прямо сутра, возвращались в дзайбан-бугё.
Вот, вернулись.
– Поздравляю с повышением по службе, Рэйден-сан!
– Благодарю.
– Для меня это великая честь! Величайшая!
– Вы о моём повышении?
– Нет, я…
– Ах, вы о себе! Как я сразу не понял! Позвольте узнать, что именно вы считаете для себя великой честью?
С чувством глубокого удовлетворения я отметил, что в моём голосе начали прорезаться брюзгливые интонации господина Сэки. Или это я себе льщу? Зато скучное лицо мне удалось изобразить наилучшим образом, судя по растерянности Хисатаки.
– Ваш вызов, Рэйден-сан… Господин старший дознаватель! Ваш личный вызов на Окинаву – великая честь для меня!
– Тогда, полагаю, вы знаете, с какой целью я вас вызвал?
Он догадывался. Не догадывался, так надеялся. К чести Хисатаки, которую мы только что обсудили, свои догадки он оставил при себе.
– Мне этого не сообщили.
– В таком случае изложите мне ход ваших мыслей.
Хисатака замялся. Я ждал, с наслаждением обмахиваясь веером.
– Думаю, вы и князь Сацума желаете, дабы я примерной службой восстановил доброе имя моей семьи!
– Примерной службой? У вас богатое воображение.
Я указал веером на парня:
– И что же это за примерная служба?
– Я буду служить Карпу-и-Дракону под вашим доблестным началом!
– Немыслимая глупость! Под моим началом?
– Ну, я…
– И в качестве кого же?
– В качестве младшего дознавателя!
В глазах Хисатаки вспыхнула такая безумная надежда, что на миг мне даже захотелось прекратить этот спектакль. Но я подавил неуместное желание. Подчинённые должны трепетать, вот пусть и трепещет.
– Младший дознаватель?! Неслыханная дерзость!
– Я…
Сейчас он скажет, что готов вспороть живот по первому моему требованию. Нет, я не дам ему этого сделать. В смысле, не дам сказать.
– У вас есть хоть капля опыта ведения дознаний?
– Нет, господин…
– Знакомы ли вы с должностными уложениями?
– Изучу! Самым тщательным образом!
– Готовы ли вы честно и со всем усердием исполнять свои служебные обязанности?
– Готов!
– В чём бы они ни заключались?
– Да, господин старший дознаватель!
– Ну, хотя бы один положительный ответ…
Я выдержал паузу.
– Должен вас уведомить, что вы не будете служить под моим началом.
Сказанное тяжёлой глыбой упало в пруд по имени Хисатака. Во все стороны разбежались круги отчаяния.
– Вы не будете служить младшим дознавателем.
На него было больно смотреть.
Всё. Достаточно.
– Вы будете служить под началом дознавателя Барудзироку Широно. В качестве его помощника.
– Да, господин старший дознаватель! Благодарю, господин старший дознаватель! Готов приступить к службе немедленно!
Истинное удовольствие – наблюдать за такими сменами настроения. Так солнце врывается в прореху меж тучами, преображая своим сиянием унылый пейзаж.
– Только не думайте, что служба Карпу-и-Дракону – увлекательное приключение. Головоломные загадки? Изощрённые допросы? Хитроумные ловушки? Засады, погони, битвы с преступниками? Ничего подобного!
Я врал, не краснея.
– Наша работа – это в первую очередь скучная рутина. Протоколы, отчёты, грамоты о фуккацу. Тщательная и подробная фиксация очевидного. И лишь изредка, если повезёт, вернее, если не повезёт…
А вот это правда. По большей части.
– Я готов!
– Бывает, что наша служба – это страдание и боль.
– Я готов!
– Очень хорошо. Идите за мной.
Ему хотелось спросить: «Куда?» Он не спросил.
На протяжении всего разговора передо мной на столике лежали эмблемы со служебными гербами, разбросанные в изящном беспорядке. Да, я видел, каким жадным взором пожирает их юный Хисатака. Нет, я не дал ему эмблему.
Позже дам. Успеется.
Я всё правильно делаю, господин Сэки? И клянусь, мне почудилось, как из дальнего далека донёсся голос моего былого начальства: «А когда вы что-то делали правильно, Рэйден-сан? Не припомню, как ни стараюсь…»
Манци, потирая руки, ждала свою жертву в подвале. Увидев стол с ремнями для привязи, Хисатака заметно побледнел.
– Раздевайся. Ложись сюда, – принялась командовать Манци. – Лицом вниз!
Ощутив, что его привязывают, парень невольно вздрогнул. Вывернул шею, с ужасом уставился на Манци одним глазом. Так, наверное, смотрят на ожившую бамбуковую щётку для татуировок, если она вдруг вздумала тебя преследовать средь бела дня.
– Не дёргайся! Вот же беда…
– Где беда? Что за беда?!
– Твоя спина, дурень! Это ж треска сушёная, а не спина!
С момента нашей последней встречи Хисатака, ранее пухлый и румяный как пончик, исхудал и вытянулся. Одни уши торчали по-прежнему. Должно быть, сказались тревоги и волнения, связанные с опалой семьи. А может, просто время подошло: помню, у меня тоже так было.
– С чем тут работать, скажите на милость?
На самом деле Манци кипела энтузиазмом, хоть и старалась этого не показать. Татуировка «на вырост»? На спине парня, который ещё растёт? Надо рисунок плотнее бить, позже он сам растянется… Карп, значит? Как для младшего дознавателя, только ещё младше? Эскиз есть? Нет? Никто такого раньше не делал? Я буду первой? Спасибо за доверие, начальник! С прицелом на то, что со временем придётся перебивать?
На что?
Ага, понятненько.
В мастерстве Манци я не сомневался, но Хисатаке заранее сочувствовал.
Когда Манци взялась за инструменты, из дальнего угла выступил на свет архивариус Мияги и развернул свиток со служебными уложениями: зачитывать вслух.
Копии дел ждали своего часа.
* * *
– Завтра явитесь в управу в Час Зайца[14]14
Час Зайца – с 6 до 8 часов утра.
[Закрыть].
– Да, господин старший дознаватель!
– Манци продолжит работу.
– Да, господин.
– Как следует себя вести, чтобы труд мастера не пошёл прахом?
– Не пить саке. Не ходить голым под солнцем. Тёплая ванна по вечерам. Тёплая, а не горячая! Промокать влажной тканью; промокать, а не тереть! Да, ещё мазь…
– Будете приходить каждый день, пока Манци с вами не закончит.
– Да, Рэйден-сан.
«Как долго это продлится?» – вопрос был написан у Хисатаки на лице. Задаст? Нет, сдержался. И наглеет прямо на глазах. Начал с господина старшего дознавателя, перешёл просто к господину, а теперь я уже снова Рэйден-сан, как при первой нашей встрече.
Молодец.
При случае задам ему трёпку.
– Месяц. Может, полтора.
– Вы читаете мои мысли?
– Читал бы, будь у вас мысли. О, вы ещё сто раз пожалеете, что подрядились на эту службу! Вам всё ясно, помощник дознавателя?
– Да, Рэйден-сан! Благодарю, Рэйден-сан!
И привычное:
– Это честь для меня!
Мечты сбываются. Правда, не совсем так, как нам хотелось бы.
Но это выясняется позже.
– Архивариус Мияги за это время сообщит вам множество полезных сведений. Или вы надеялись, что будете месяц прохлаждаться в подвале?
– Ни в коем случае!
– Внимательно слушайте его. По окончании занятий я приму у вас экзамен. И вытрясу из вас всё, что вы знаете и чего не знаете!
– Я оправдаю ваше доверие!
– Не сомневаюсь. И не ёрзайте! Без зеркала вы всё равно не увидите, что у вас на спине. Тем более, там лишь контурный набросок. Желаете взглянуть, как будет выглядеть ваша спина лет через тридцать?
Я встал. Сбросил с плеч верхнее кимоно. Спустил нижнее.
– Любуйтесь!
Я повернулся спиной к Хисатаке:
– И стремитесь всей душой, ясно? Достигнуть не достигнете, но стремление – это уже награда.
Вчера мастер Гадзёко закончил работать со мной. Уже трижды – ну, хорошо, пять раз! – я любовался моей новенькой татуировкой с помощью зеркала. Переливаясь всеми цветами радуги, могучий карп поднимался против течения, – от поясницы к затылку – превращаясь в дракона. Хвост удлинялся, плавники становились лапами, на голове вырастал рог…
– Ух ты!
Я сделал вид, что не услышал, и без спешки оделся.
– Дозволено ли мне задать вопрос?
– Задавайте.
– Эти две женщины… И все, кто выполнял их приказы…
– Я слушаю.
– Они так и не понесут наказания?
Когда и успел разузнать?
Впрочем, это полезное умение. А вот кое-кому следовало бы держать язык за зубами!
– О каких женщинах идёт речь?
– О торговках перерождениями! Я не знаю их имён.
Уже легче. Некто, напросившийся на головомойку, проявил достаточную осмотрительность. Головомойка усохла до размеров разъяснительной беседы.
– В определённой степени они уже наказаны. Когда же вернётся их муж и отец и обо всём узнает, – а он узнает! – их ждёт ещё немало неприятных моментов. К тому же доказать их вину в суде было бы сложно. Учитывая связи этой семьи…
– Сделка?
Я в нём не ошибся. Схватывает на лету.
– Окинава – остров торговцев. Да, я заключил сделку. Но на своих условиях, а не на тех, что мне подсовывали в яркой упаковке.
– Неслыханная предусмотрительность! Невиданная мудрость!
И он вздохнул:
– Жаль только…
– О чём же вы жалеете?
Хисатака уже понял, что сболтнул лишнего, но отступать было поздно.
– Жаль, что всё уже закончилось! – выпалил парень. – Без меня…
Мы ещё не знали, что всё только начинается.
Повесть про одного начальника и две грамоты
Пёс рано или поздно встретится с палкой.
Пословица
Глава первая
Смерть – это головная боль
1 «Дышите, начальник…»Окинавский пастушок скакал по перилам веранды.
Красный клюв. Красные ноги. Рябенькое тельце.
Это был очень маленький пастушок, весом не более двух третей кин[15]15
Прим. 400 г.
[Закрыть]. Время от времени, пытаясь сохранить равновесие, он дёргал куцым хвостом и забавно взмахивал коротенькими округлыми крылышками. Пастушок водил родство со знатным, можно сказать, княжеским родом журавлей, но несмотря на благородное происхождение он практически утратил способность летать – с такими-то крыльями?!
Поэтому большую часть времени пастушок проводил на земле, собирая с леса Ямбару, а случалось, что и с мелководья близ мыса Хэдо, щедрую дань, – улиток, ящериц, саранчу, мальков. Впрочем, к вечеру он собирался с духом, вспоминал, что он крылат, а на земле царит не только радость наесться до отвала, но и шанс быть съеденным самому, – и вспархивал ночевать на низкие деревья.
Безопасность прежде всего!
В траве у горного, утонувшего в лиственных зарослях храма – хвала богине Кикоэ-огими! – водилось множество улиток и вполне съедобных слизняков. Окраска последних была скромной, не пугающе-яркой, и шустрый пастушок не брезговал слизнями, особенно зимой. Кроме того, паломники, оставаясь на ночь в гостевых домиках при храме, баловали пастушка остатками своей скудной пищи.
У паломника, который вот уже третий месяц в одиночку занимал целый домик, пища была не такой уж скудной. Пастушок имел возможность это оценить, вот и повадился сюда.
– Ваш чай, господин, – сказал слуга. И поправился:
– Начальник. Ваш чай, начальник.
Начальник Канасуку улыбнулся. Это стоило труда и терпения – приучить храмового слугу звать его начальником. Большого значения это не имело, вернее, не имело вообще никакого значения. Но надо же чем-то развлекаться долгими днями и вечерами, доверху наполненными бездельем?
Безделья начальник Канасуку терпеть не мог. Его деятельная натура всячески противилась бессмысленному убийству времени. Ах, если бы не болезнь!
– Спасибо, Катацумури.
Чай остыл. Провинности слуги в том не было. Лекари не рекомендовали Канасуку пить чай горячим, в особенности летом. Да и чай был не чай, а отвар хвощей и багульника, плюс сок лопуха, а также густая настойка из личинок восковой моли.
Когда начальник узнал про моль впервые, его чуть не стошнило.
– Поедешь со мной? – спросил Канасуку.
– В город? – переспросил слуга.
Уже в третий раз Канасуку спрашивал слугу, поедет ли он с ним в Наху, и третий раз слуга переспрашивал, прежде чем отказать.
– Да. Поедешь?
– Извините, начальник.
– Мне нужен такой человек, как ты.
– Умоляю меня простить. Премного благодарен.
– Это значит: нет?
Канасуку закашлялся. Тяжело дыша, вытер рот платком. На ткани остались пятна: красные, как ноги и клюв пастушка. Свернув платок, Канасуку сунул его в рукав. Завтра поеду домой, подумал начальник. Завтра, да. Сезон дождей давно кончился, пора. Не всё ли равно, где харкать кровью: здесь или в Нахе?
Слуга терпеливо ждал, пока кашель отпустит начальника. Лишь теперь Катацумури позволил себе ответить на вопрос:
– Я боюсь города. Не могу там жить.
– Что страшного в городе?
– Люди, начальник.
Пастушок проскакал по перилам поближе. После приступов, случалось, начальника Канасуку охватывал беспричинный гнев. Тогда он хватал миску или плошку с едой, запускал ею в ограду веранды – и пастушку доставалось много вкусной поживы, разбросанной по траве. К сожалению, сейчас гнев прошёл стороной, да и миски поблизости не наблюдалось.
– Здесь тоже люди, – сказал Канасуку. – Жрицы, паломники. Лекари.
Он хрипло засмеялся:
– Я, наконец.
– В городе их много, – вздохнул слуга. – Слишком много. Не столько, как здесь. Я не поеду с вами, простите.
Всё время, которое Канасуку проводил в горном храме Кикоэ-огими, выполняя предписания лекарей, Катацумури прислуживал ему. Хорошо, не всё время – начальник ездил сюда уже пятый год, а Катацумури прибился к храму месяцев девять-десять назад. До него начальника обихаживал сын одной из жриц – мальчишка, чьего имени Канасуку не запомнил, глуповатый и нерасторопный увалень.
Никакого сравнения с Катацумури!
Старшая жрица знала о Катацумури мало. Пришёл, упал в ноги. Умирал от голода. Ноги босые, сбитые в кровь. Одежда – лохмотья. На все вопросы о себе отвечал одно: «Бродяга». Семья? Без роду-племени. Местный язык знал плохо, китайского не знал вовсе. Говорил на языке яматонтю. Хватался за любую работу, вёл себя скромно. Паломники были довольны его стараниями, жрицы тоже.
Крышу над головой и еду в животе Катацумури отрабатывал полностью. Ну и милосердие – оно всегда кстати.
– Я могу увезти тебя силой.
– Не надо, господин. Я сбегу.
– Почему? Мои слуги ни в чём не нуждаются.
– Город, господин.
– Начальник!
– Город, начальник. Люди. Я буду служить вам здесь.
Катацумури встал с колен:
– Я принесу вам ваше лекарство. Вам пора дышать паром.
Пока он ходил за лекарством, Канасуку размышлял о том, что грубая сила не всегда даёт нужный результат. Третий раз он угрожал Катацумури тем, что увезёт его из храма в Наху силой, и третий раз знал, что не станет этого делать. Парень сбежит, нет сомнений. Его придётся охранять. Кому нужен такой слуга? Да и вся доброжелательная расторопность Катацумури исчезнет, рассеется, как утренний туман, принудь его начальник служить под палкой и надзором.
Опять же, жрицы. Им не понравится, если бродягу, пригретого в храме, увезут насильно. Надо быть последним болваном, чтобы из-за такого пустяка поссориться с жрицами Кикоэ-огими. Особенно если ты собираешься приехать сюда ещё раз – и если ты знаешь, что жизнь твоя подходит к концу.
Я сюда больше не приеду, подумал Канасуку. Я лучше умру дома, умру раньше, чем это могло бы произойти, но я уйду из жизни как начальник, и прятаться от смерти больше не буду.
Всё, хватит.
– Кио! – громко закричал пастушок.
– Куи-куи! – откликнулась из леса самка.
– Кио-кио!
– Куи-куи!
И пастушки во всём Ямбару подхватили хором:
– Кио-кио! Куи-куи!
Вот, подумал Канасуку. Даже птицы со мной согласны.
– Уже несу! Вот, начальник!
Из дома выскочил Катацумури с бамбуковым подносом в руках. На подносе исходил паром медный котелок. Запах целебных трав чувствовался даже на расстоянии.
– Садитесь поудобнее…
Слуга опустил поднос на столик перед Канасуку. Начальник наклонился вперёд так, чтобы лицо оказалось над котелком. Катацумури с заботой накрыл котелок и голову Канасуку полотняной накидкой, чтобы драгоценный пар не пропадал зря, рассеиваясь в пространстве.
Про состав отвара Канасуку лекарей не спрашивал. Хватило известий о восковой моли.
– Дышите, начальник, дышите. На здоровье…
За время, проведённое в храме, Канасуку всей душой возненавидел и котелок, и терпкий травяной пар, и себя самого, вынужденного бороться за жизнь не с врагами, а с болезнью. Но после вдыхания пара ему на какое-то время и впрямь становилось легче.
– Дышите, начальник… Вдох. Выдох. Вдох.
Канасуку захрипел. Изо рта его в котелок хлынула кровь. Обмякнув, словно тряпичная кукла, начальник повалился вперёд, лицом в обжигающий отвар. Тело дёрнулось, но это была уже неосознанная судорога, – то ли от ожога, то ли от булькающего выдоха, последнего в бурной жизни начальника Канасуку.
Он так и замер – под накидкой, лицом в котелке.
Слуга, не двигаясь, смотрел на труп.
– Гу-гу-гугуу! – завопили пастушки в лесу. И вдруг завизжали, словно поросята. Это были очень шумные птицы.
2 Труп за кормой– Смерть, – глубокомысленно заметил капитан, приканчивая вторую порцию пшеничной лапши, – это всегда головная боль.
Он ударил кулаком по столу:
– Всегда!
– Ну, не знаю, – Широно почесал в затылке. – Как по мне, умер, и плевать. Лежишь себе холодненький, и в ус не дуешь. Пусть у других голова болит…
– Я про других и говорю, пустая ты башка! – вызверился на него капитан. – Про себя говорю! Тебе-то что, а у меня матрос умер. Время к отплытию, а я не знаю, сколько ещё в порту проторчу!
– Такой ценный матрос? – удивился я. – Без него не отплыть?
И разлил остатки саке по чашечкам.
Эту лапшичную присмотрел Широно. Вы будете смеяться, но хозяина звали Ючи, и даже дядюшка Ючи, как в Акаяме. И лапша здесь была отличная, только по большей части со свининой, чего в Акаяме днём с огнём не сыщешь.
Когда корабль, на котором мы прибыли на Окинаву, вновь и вновь приходил в порт Нисимура, – с товаром или пустой, готовый к загрузке – Широно с капитаном встречались в лапшичной дядюшки Ючи-второго за чашкой саке, как закадычные Друзья.
Время от времени я составлял им компанию.
– Дерьмо-матрос, – капитан уныло махнул рукой.
– Я бы и плюнул, да не могу. Вернусь в Кагосиму, с меня отчёт спросят.
И в три глотка выхлебал жирный бульон, оставшийся после того, как лапша была съедена. В бороде капитана застряли лохмотья водорослей и зелёного лука.
– Отчёт?
– За каждого нашего, умершего на Окинаве, надо отчитаться. Лучше, конечно, привезти тело и предъявить чиновнику по торговле. Да как его довезёшь, по такой жарище? Завоняет мне весь корабль…
Капитан залпом допил саке.
– Соли закупи, придурок, – предложил Широно. – Княжеского сына в соли хранили. Подпортился сильно, врать не стану, но для опознания сошло.
– Сам придурок! – огрызнулся капитан. – На соль деньги нужны. Я свои выкладывать не стану, а казённых – не положено. Разве что сунуть в бочку с морской водой? Сказать по правде, если мне в дзайбан-бугё не выпишут бумагу о смерти, так повезу, куда я денусь?
Сегодня капитан разоделся, как на праздник. Длинное, ниже колен, верхнее кимоно – темно-синее в светлую полоску; из-под него видны края нижнего кимоно цвета сухого песка. Штаны широкие, с завязками на щиколотках, – не самурайские хакама, но что-то похожее. И даже платок на голове завязан так, что смахивает на чиновничью шапку не пойми какого ранга.
Я всё ломал голову, с чего бы такая красота. Теперь понял – он за смертной грамотой собрался, в управу, вот и вырядился. Небось, и взятка позвякивает в рукаве: столбик монет, завёрнутый в бумагу. А что пьяный придёт, так это правильно – увидели бы трезвого, заподозрили бы неладное. Без взятки долго тянуть будут.
– Убили матроса? – спросил я. – Фуккацу?
И с опозданием понял, какую глупость я только что ляпнул. Служебный интерес, как чрезмерно горячий наездник, вскочил на мой язык и погнал галопом по бездорожью. Случись фуккацу, капитан собрался бы не просто в дзайбан-бугё, а ко мне лично, за грамотой, и не в лапшичную, а в управу.
Широно провёл бы допрос, всё чин чином…
– Животом он маялся, – капитан сделал вид, что не заметил моей оплошности. – Два дня кровавый понос, и всё, отмучился. Я боялся, что команда заразу подхватит. Хвала милосердной Каннон, обошлось…
– Хорошо, что обошлось, – глубокомысленно заметил я.
Два месяца, представляете? Два месяца, нет, даже больше двух месяцев прошло с того фуккацу, какое подарило мне слугу Фудзи, и всё это время я маялся бездельем. Лето близилось к концу, мы пережили один тайфун, подкравшийся с востока от острова Минамидайто, – шторм, ливень и ураганный ветер, после чего я по достоинству оценил каменные дома и черепичные крыши, и даже известняковые стенки, затрудняющие въезд в ворота, стали казаться мне чуть ли не родными! – а так, кроме тайфуна, и вспомнить нечего. Ран зачастила в город за покупками, скрашивая скуку поездками в паланкине, Широно через день таскался в игорные дома, – играл по маленькой, заранее предупреждая бросальщика костей, что пришёл не за деньгами, а за удовольствием! – а я дошёл до того, что сидел сиднем рядом с архивариусом Мияги, когда он зачитывал юному Хисатаке уложения и сведения из дел минувших дней, и слушал с таким вниманием, словно опять стал младшим дознавателем. Позор!
Только скучать одному в кабинете было ещё тоскливее.
– С другой стороны, – заметил капитан вдвое глубокомысленней, чем тогда, когда он говорил о смерти, – побег ещё хуже. Это уже не просто головная боль, но ещё и шишка в заднице. Кровью просрёшься, пока разберёшься.
– Побег? – удивился я.
– Какой ещё побег? – подхватил Широно. – Откуда?
Ход мыслей капитана был для нас загадкой.
– Умер – ладно, – пояснил капитан, жестом показывая дядюшке Ючи-второму, что желает третью порцию лапши. – А если сбежал? Тело в управу не предъявишь, грамоту не спросишь…
– Да кто же сбежал?!
– Матрос.
– Какой матрос? Который умер?
– Тупицы, – грустно заметил капитан. – Чурбаны дубовые, сучковатые. Если он умер, куда он теперь сбежит? В преисподнюю?! Совсем помешались со своим долбаным фуккацу! В прошлом году у меня матрос сбежал, зимой, прямо с корабля. Здесь, в Нахе, и смылся, гадёныш…
Мы ждали продолжения.
– Тела у меня нет, – развивал мысль капитан. – Грамоты о смерти нет. Напиши я в отчёте о побеге, с меня в Кагосиме голову снимут и к пояснице пришьют, лицом назад. Не досмотрел! Не любят чинуши, чтобы наш брат чистоземелец своей волей по Окинаве шастал, без особого дозволения. Он, сукин сын, сбежал, а мне куда бежать? Что делать?!
– Причина побега? – деловито спросил я. Плевать я хотел на причину. Просто хотелось чем-нибудь разум занять.
– Любили его очень…
Капитан подмигнул нам обоим по очереди: мне – левым глазом, Широно – правым. Вышло жутковато.
– Прямо на корабле и любили, с самого начала. Сперва в трюме, а потом и на палубе, не таясь. Он уж и не хотел, и вырывался, а матросня лезла.
Слово «любили» в устах капитана прозвучало, как наигрубейший его вариант, употребляемый в дёшёвых борделях, где разрешается всё, недозволенное в иных местах, – анадараке нисуру, «покрывать дырами».
– Я и бранился, и бил их смертным боем, и грозил. А они… Только отвернусь, тут уже и любовь в полный рост.
Он ударил кулаком по столу. Посуда с грохотом подскочила.
– Ржали, жеребцы: «У нас сюдо[16]16
Сюдо («Путь юноши») – гомосексуальные отношения между мужчиной и юношей, принятые в самурайской среде.
[Закрыть] мы тоже самураи, только морские! Женщина мужчину размягчает, а сюдо благотворно! Оно учит чести, достоинству и чувству прекрасного!»
– А ты что? – спросил Широно. – В сторону глядел?
Лицо его было каменным, страшным.
– А что я? – капитан оскалился по-волчьи. – Мне команду распустить, что ли? Где я новую наберу? Как я судовладельцу простой объясню?! Чинушам по торговле?! И то поди знай, может, новая команда тоже захочет поучить матросика чувству прекрасного? Короче, доучились, сволочи. На третьем рейсе парень и сбежал.
– Любой бы сбежал, – буркнул Широно.
По гримасе бывшего тенгу было видно, что не любой. Он бы не сбежал! А капитан в первом же рейсе остался бы без команды.
– И как дело решилось? – спросил я. Капитан ухмыльнулся:
– Купил я труп. Тут это запросто, если знать, к кому обратиться. Свежий трупак, а что на беглеца рожей не слишком похож… Отплыли мы, я велел к трупаку канат привязать и в море с кормы бросить. Мы за рифы вышли, там акул нет, нормально. Два дня он за нами волокся. Погода хорошая, не оторвался. Я матросов к нему на вахту приставил, следить. Если всё-таки акула, пусть вытаскивают. А если мелкие рыбы объедают, так пускай. Лишь бы в целом сохранился…
Принесли лапшу. Капитан зачмокал, втягивая жирные полоски теста. Рассказ о беглеце и трупе не мешал ему наслаждаться пищей.
– В Кагосиме сдал трупака в управу. Объеденного, вымоченного, какой был. Сказал, что молодой матрос по неосторожности упал за борт. Задохся, от рыб пострадал, всё такое. Еле, значит, выловили и довезли, согласно правилам. Проверяйте! Чинуша нос платком закрыл, отвернулся – и велел сжечь покойника, чтобы не вонял тут. Ну, сожгли, тем дело и кончилось.
– Ты, я вижу, удалец, – Широно сунул руку под кимоно, почесал грудь. – Из пекла с подарками выскочишь!
Я молчал.
Я видел, как корабль идёт по спокойной воде, а за кормой волочится задёшево купленный труп. Где-то там носится в бегах несчастный, замученный похотливыми матросами парень, – мокнет под ливнями, живёт подачками, а всё счастливей, чем в трюме или на палубе, будь они прокляты. И закрывает нос платком брезгливый чиновник, которому без разницы, – того сожгли, этого, лишь бы в отчёте графа сошлась с графой.
– Мне пора, – сказал я. – У меня ещё дела.
Это было правдой.
Но это было ещё и отличным поводом отвлечься от капитанских россказней.
