Гонец в преисподнюю

Текст добавлен: 25 сентября 2026, 18:30

Текст книги "Гонец в преисподнюю"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

3 «Не надо меня бить…»

Дорогою мы молчали.

Вопреки служебному положению я приказал Рюхо ехать первым. Мы с Широно двинулись следом. Поначалу секретарь ёрзал в седле и поминутно озирался, всем видом показывая, что недостоин чести возглавить процессию, но вскоре оправился и прекратил страдать напоказ.

Голову Рюхо повязал белой траурной повязкой – широкой, во весь лоб, с надписью, какую я не мог прочитать, поскольку иероглифы были незнакомыми. Что там читать? Траур и есть траур. Я и сам заготовил точно такую же повязку, разве что надписал её на родном языке, но по здравому размышлению спрятал повязку в рукав. Надеть её я собирался уже по приезду, когда Рюсэн, как глава семьи, пригласит нас в дом, – истинная скорбь требует удачно выбрать момент для проявления.

Глядя на меня, Широно тоже подготовил повязку – и сунул за пазуху.

Последним, всё больше отставая, тащился Фудзи. В кабинете, выслушивая просьбу Рюхо, я совсем забыл о нём. Слуга забился в угол, где и сидел тише мыши, а когда секретарь вышел вон, Фудзи подполз к помосту на коленях.

– Умоляю снизойти к моей дерзкой просьбе…

– У тебя тоже умерла бабушка? – буркнул я.

То, что Фудзи слово в слово повторил сказанное секретарём, почему-то вызвало у меня прилив беспричинного раздражения.

– Нет, господин. Я всего лишь прошу позволить мне не сопровождать вас в Кумэмуру, а остаться здесь, в управе. Ещё лучше, если вы разрешите мне вернуться домой…

– С какой стати?

– Думаю, я заболел, господин. Я еле держусь на ногах, поверьте.

Болеют ли каонай? Сказать по правде, я не имел об этом ни малейшего понятия. Мигеру никогда не жаловался на здоровье, а состоянием других безликих я не интересовался.

– Утром ты был здоровей быка. Ел за двоих, выкурил трубку, пока ждал меня на улице. В управу шёл вприпрыжку, я сам видел!

– Утром я бодрился, господин. Думал, быстро оправлюсь.

– И что?

– Не оправился, господин. Простите слабосильного!

Врёт, уверился я. Лентяй. Неохота брести пешком в далёкую деревню, вот и решил отсидеться здесь, за чашкой чая, а то и дома, в тишине и покое. Разбаловал я тебя, милейший Фудзи, вот и пожинаю горькие плоды.

– Ты пойдёшь со мной.

– Господин…

– И слышать не хочу! Собирайся.

– Да, господин.

В пути я сто раз пожалел, что взял Фудзи с собой. Врал он или говорил правду о своём скверном самочувствии, но этот негодяй всё время отставал. Плёлся нога за ногу, после очередного окрика спохватывался, нагонял нас, заверял, что это больше не повторится, а потом опять начинал отставать. Я сперва решил было угостить его ударом плети, но вскоре отказался от этой идеи, – не хотелось бить слугу при Широно и Рюхо. Да и вообще не хотелось.

По лицу человека зачастую можно понять, действительно он болен или притворяется. Бледность или, наоборот, нездоровая краснота, пот на лбу, губы, обмётанные лихорадкой… Увы, даже вели я Фудзи снять маску, что станет ясным при взгляде на ту дрянь, какая заменяет ему лицо? Лишь одно – в данном случае имело место корыстное фуккацу, кара свершилась, вот и всё.

Отправить его назад, в город?

Тоже нехорошо выйдет – ни слуга, ни подчинённые не должны видеть, что господин меняет решения при виде чьей-то слабости, настоящей или притворной. Ладно, до деревни он как-нибудь доплетётся. Отдышится, отсидится в тенёчке, а там, собираясь в обратный путь, я одолжу у Рюсэна мула. Безликие не ездят верхом, но один раз можно сделать исключение.

Это не умалит моего достоинства.

Небо зябко куталось в сплошной покров облаков. Зря, конечно, – погоды стояли тёплые, я бы сказал, приятно тёплые, сменив влажную жару, от которой я порой изнемогал. При желании даже в море можно было искупаться голышом, не испытывая неудобств. Временами, правда, без предупреждения налетал сильный ветер, словно разбойник, когда тот выскакивает из-за дерева перед путником. опрометчиво забредшим в чащу. Его порывы ладонями били в спину, чтобы тут же стихнуть, как не бывало.

Впрочем, когда я вспоминал, что творилось зимой на родине, в Акаяме, где небо куталось не в пуховые облака, а в клубящуюся метель, и без жаровни в доме, насквозь продуваемом ледяными сквозняками, можно было околеть, – да и с жаровней, если честно, тоже приходилось не сладко! – меня сразу прошибал пот, как при лютом зное, и я доставал платок, торопясь промокнуть вспотевшую грудь.

На Окинаве скорее околеешь с жаровней, честное слово.

О, сакура цветёт! Ага, на холме: гроздья темно-розовых колокольчиков, непривычных моему взгляду, свисают с ветвей. Юный Хисатака ещё осенью рассказывал, что сакура здесь зацветает в месяце ичигацу[25]25
Январь.

[Закрыть] – и цветёт до конца холодного сезона. Я ему не поверил, и напрасно.

– Фудзи?

– Да, господин…

– Пошевеливайся, бездельник!

– Да, господин. Не надо меня бить…

Вот же мерзавец, а? Я даже за плеть не взялся, а он сразу: бить меня, мол, не надо! Словно я только и делаю, что луплю его смертным боем. Рюхо оглянулся через плечо, смотрит на меня, как на людоеда, и Широно ухмыляется втихомолку.

Ладно, вон уже и въезд в Кумэмуру.

Двускатные крыши, синяя черепица. Лодка на воде залива. Два старика в лодке: один курит, второй глядит вдаль. Тёсаный камень набережной. Кривой можжевельник тянет ветви к небу. Чёрный флаг у табачной лавки.

Всё как и в первый мой визит.

Всё, да не всё.

4 «Мы скорбим вместе с вами…»

У ворот дома Рюсэна мы спешились.

Я кликнул пару мальчишек, благо их тут вертелось великое множество, кинул им медяк-другой – и велел присматривать за лошадьми. Мальчишки предложили отвести животных в казённую конюшню, но я воспротивился, – у Рюсэна мы наверняка задержимся, а если так, то лошадей заведут в конюшню хозяина дома.

Мальчишки огорчились, поскольку за дополнительные услуги ожидали дополнительную плату, а мы, также приняв скорбный вид, соответствующий цели визита, вошли во двор.

К счастью, ворота были не заперты.

С лошадьми я оставил и Фудзи. Обрадованные столь исключительным соседством, маленькие конюхи мигом притащили ему дощатый табурет, и вовремя – ноги у моего слуги подкашивались.

Во дворе на нас сперва не обратили внимания. Нет, не так – на нас сразу обратили внимание, но усердно делали вид, что мы не гости, а призраки-невидимки. Метельщики, опустив взгляды долу, подметали двор, и без того чистый, хоть ешь прямо с земли; туда-сюда носилась челядь, таская связки бумажных денег, предназначенных для сожжения, гирлянды медных колокольчиков, издававших дребезжащий звон, и корзины с мелко нарезанной красной бумагой, назначение которой осталось для меня загадкой. Челядь также носила белые повязки, но не на головах, а на руках, поверх рукавов одежды.

Сегодня здесь не было никого, кто надел бы безрукавку на голое тело.

Из дальней части дома неслись заунывные песнопения на языке, какого я не понимал. Разобрать удалось только часто повторяющееся имя Амитабха, – здесь тоже чтили будду Амиду, только в иноземном произношении.

Я собрался позвать кого-нибудь, чтобы он доложил о нашем прибытии, но тут на крыльцо вышел Рюсэн. Судя по всему, его предупредили без моего вмешательства. Сегодня Рюсэн облачился в темно-синий, довольно узкий халат до пят, из-за чего глава семьи двигался с величественной медлительностью.

Белую повязку он носил на голове.

– Только родственники, – шепнул мне Рюхо.

– Что?

– Только родственники повязывают голову траурной повязкой. Остальные носят на руке.

Я кивнул, показывая, что оценил наблюдательность и услужливость секретаря. Это он вовремя, да и я не оплошал, спрятав повязки до поры. Хороши бы мы были, демонстрируя траур так, будто набиваемся в родню!

– Рюсэн-сан, – сказал я, подходя к крыльцу и кланяясь. – Примите наши искренние соболезнования!

– Да, – невпопад откликнулся Рюсэн. – Конечно. И, помолчав, добавил:

– Благодарю.

Сойти с крыльца он и не подумал. Для разговора с ним мне приходилось задирать голову. Так говорят низшие с высшими.

– Мы скорбим вместе с вами, Рюсэн-сан. Я счёл необходимым лично…

– Да, – перебил меня Рюсэн. – Я тронут.

Он смотрел на меня – нет, он смотрел мимо меня, старательно избегая встречаться со мной взглядами. Лицо его утратило всё обаяние, всю привлекательность: непроницаемая маска, не имеющая ничего общего с привычным улыбчивым обликом. Губы плотно сжаты. На скулах играют желваки. Складка меж бровями.

И напряжение в позе.

Он словно ждал, что я сейчас кинусь напролом, желая силой прорваться в дом, и надо сделать всё возможное, чтобы остановить меня. Что происходит? Неужели его так потрясла смерть тётушки?!

– Благодарю, – повторил Рюсэн. – Вы оторвались от важнейших служебных дел, чтобы присоединиться к нам в день печали. Я ценю это. И не смею далее злоупотреблять вашей добротой.

Звать нас в дом он и не подумал. Напротив, он гнал нас прочь. Понять его слова иначе было невозможно. Поведение Рюсэна граничило с оскорблением. И он прекрасно знал, что здесь и сейчас, в день траура, при челяди и членах семьи, я не смогу ответить ему, как подобает.

Я помнил приятного собеседника. Помнил чиновника. Помнил делового человека. Но такого Рюсэна я не знал.

– Вы правы, – холодно ответил я, с трудом сдерживая ярость. – Нас ждёт служба. Ещё раз соболезную вам в вашей утрате.

И повернулся к крыльцу спиной, намереваясь уйти.

– Дело, – бросил он мне вслед.

– Что?

– Дело, открытое по заявлению моей покойной тёти. Убедительно прошу вас закрыть это дело.

– Почему?

– Заявительница скончалась. Её муж, подозреваемый в фуккацу, так и не найден. Скорее всего, он тоже скончался. В любом случае, на семейном кладбище есть его могила. Дело следует закрыть, это бессмысленная трата времени и сил.

Настал мой черёд молчать, а его – ждать ответа.

– В управе Карпа-и-Дракона, – после долгой паузы ответил я, – делам дают ход согласно действующим законам и распоряжению старшего дознавателя. Точно так же и закрывают дела. Никто не может говорить мне, что дело следует открыть или закрыть.

– Тем не менее… – перебил меня Рюсэн.

– Повторяю: никто. Дело, открытое по заявлению покойной госпожи Минчу, будет рассмотрено должным образом. Дознание завершится, когда я сочту, что это надо сделать.

– Но я… Моя тётушка упокоилась!..

– Мне от всей души жаль несчастную госпожу Минчу. Она не заслужила такой участи. Но к делу это отношения не имеет.

– Со своей стороны замечу… И тут вмешался Рюхо.

– Умерла моя бабушка, – во всеуслышанье объявил он. – Никто не имеет права помешать моему прощанию с ней! Небеса, будьте мне свидетелями!

И Рюхо взбежал на крыльцо.

Рюсэн загораживал ему дорогу, но Рюхо не сбавил шага, и его надменный дядюшка отошёл, нет, отскочил в сторону самым позорным образом. Мне показалось, что взбешённый Рюсэн велит челяди схватить наглеца, задать ему трёпку и выбросить за ворота, – челядь глазела на происходящее, раскрыв рты, а Широно нахмурился, собираясь вступиться за сослуживца! – но, к счастью, хозяин дома понял, что потеряет лицо, устроив семейный скандал в такой день.

Он всего лишь пожал плечами и остался недвижим.

– Мы обождём за воротами, – уведомил я его. – Да, ещё: Рюсэн-сан, у меня к вам просьба!

– Просьба? – не понял он.

– Снаружи ждёт мой слуга. Он болен, и я боюсь, что пешком он не дойдёт до управы. Не позволите ли вы мне взять для него мула из вашей конюшни? Уверяю, что верну мула в целости и сохранности. Как будет лучше, оставить его в городской конюшне, чтобы вы забрали при случае, или отправить сюда с посыльным?

И я не удержался от шпильки:

– Разумеется, я оплачу аренду животного. Перед тем как выйти со двора на улицу, я задержался у ворот, достал из рукава белую повязку и не торопясь, чтобы все видели и уяснили, что я делаю, повязал её на левую руку. Траур, значит траур, как бы ни вёл себя племянник усопшей – и чего бы он, не имея на это ни малейшего права, ни требовал от людей, пришедших с соболезнованиями. Глядя на меня, Широно поступил также.

Глава вторая
Есть ли в пьесе демоны?

1 «Я не брошу вас!»

Возвращались мы в тягостном молчании.

Это было очень кстати, потому что в том состоянии, в каком я находился, я мог взорваться в ответ на любое неосторожное слово – и потом горько пожалел бы об этом.

У ворот я весь извёлся. Рюхо не шёл и не шёл, Фудзи обмяк на табурете, как если бы в любую секунду мог брякнуться в обморок, и хрипло дышал под маской, временами срываясь то ли на стон, то ли на всхлип; мы с Широно переминались с ноги на ногу, глядя на забор, друг на друга, куда угодно, лишь бы чем-нибудь занять себя, а мальчишки глазели на нас, приплясывая от возбуждения. Со двора время от времени на улицу выскакивал кто-нибудь из челяди, якобы по делу, и бежал мимо нас, чтобы сразу же вернуться, а на самом деле просто желая ещё разок полюбоваться большими шишками из Нахи, кому господин Рюсэн устроил такой неласковый приём.

Привели осёдланного мула, а Рюхо ещё не вернулся.

Он что, до завтра прощаться будет?!

Когда же секретарь наконец вышел из ворот, я готов был убить его на месте. Но даже самая простая выволочка на людях лишь усугубила бы позор, и я мотнул головой, веля всем занять места в сёдлах, после чего возглавил процессию.

По дороге желание сорвать злость на Рюхо угасло. Человек прощался с бабушкой, пусть даже двоюродной, за что его бранить? Торопливость в подобных ситуациях – признак ничтожных умов и остывших сердец.

Хорошо, что и я в свою очередь не поспешил ответить Рюсэну грубостью на грубость!

Воображение, богатое и пылкое, мигом нарисовало картину, как слово за слово, и мы с Рюсэном, забыв, кто мы и где мы, вступаем в драку. Я берусь за плети, нет, хуже, – я прыгаю на крыльцо, мы схватываемся, падаем, катаемся, по очереди громоздясь друг на друга и размахивая кулаками, и никто не спешит нас разнять, напротив, каждая сторона возгласами подбадривает своего бойца…

Такой была бы наша драка или иной, но при одной мысли о том, что это могло случиться на самом деле, меня прошиб холодный пот. Впрочем, мысли мои быстро приняли другой оборот.

Почему Рюсэн так принял меня?

Сейчас, когда я немного остыл, ответ напрашивался сам собой. Рюсэн – как и я, узнав от секретаря о смерти госпожи Минчу – пришёл к выводу, что его тётушка свела себя в могилу страхами, которые лишь усилились после того, как Рюсэн привёл её в управу и заставил сделать заявление. Втайне он винит самого себя, полагая, что не должен был принуждать тётю к визиту в управу, но винить себя – дело болезненное и неблагодарное, а значит, надо найти кого-то, кого можно обвинить в десять раз больше.

Кто же этот подлец?

Старший дознаватель Торюмон, принимая заявление, испугал пожилую, и без того напуганную женщину. Старший дознаватель Торюмон и пальцем не шевельнул, чтобы по-настоящему раскрыть дело, сбросив его абы кому, желая похоронить навеки в пыли архивов. Старший дознаватель Торюмон преступно тянул время, занимаясь чем угодно, только не исчезновением мужа госпожи Минчу, позволяя страхам несчастной и дальше разъедать её измученное сердце. Он и есть подлинный убийца тётушки, этот зловредный старший дознаватель Торюмон, и его внезапное появление в доме усопшей – настоящее оскорбление её памяти, плевок в лицо семье!

Да, всё складывалось именно так.

Я оглянулся через плечо. Фудзи, кажется, полегчало, – на муле он сидел более-менее уверенно. Широно с Рюхо на всякий случай ехали по бокам безликого, готовые подхватить его, если Фудзи взбредёт в голову вывалиться из седла.

Напрасно я потащил его в Кумэмуру. Вот, мула пришлось выпрашивать…

– Фудзи! Эй, Фудзи!

– Да, господин!

Голос под маской звучал глуше обычного.

– Вернёмся в управу, я отправлю тебя домой. Велю посыльному сопроводить…

– Ни за что, господин!

– Что? Как ты смеешь?!

– Слуга должен сопровождать своего господина. Я останусь с вами.

– Ну, должен – это да. Это понятно…

– Вдруг господину понадобятся мои услуги? Я не брошу вас!

– Похвальное рвение. Хорошо, будь при мне.

Откуда в Фудзи такой добродетельный порыв? Прямо урождённый самурай, герой древности. Помнится, воин-монах Бэнкэй, когда его господин Ёсицунэ решил совершить сэппуку, в одиночку сдерживал врагов на мосту, дабы они не помешали господину вспороть живот как подобает, и даже мёртвый стоял, опершись на алебарду и преграждая путь противнику. Фудзи, разумеется, не Бэнкэй, но вот поди ж ты!

Хотелось бы верить, что это моё присутствие рядом с ним оказало такое положительное действие. Ну, ещё Широно немножко…

Ладно, пусть остаётся. Дальше видно будет.

2 Дела живые и мёртвые

В управе я уединился – если не считать Фудзи, забившегося в угол – для размышлений, какими пока что делиться не хочу, а потом вызвал в кабинет юного Хисатаку.

Тот примчался, словно его демоны подгоняли, и упал на колени перед помостом. Под мышкой Хисатака держал растрёпанную, явно много раз читанную книгу. Завидя мой интерес, парень зарделся летним пионом и быстро сунул книгу в рукав.

– Уложения изучаешь? – ободрил его я. – Молодец, хвалю.

Щёки Хисатаки приобрели багровый оттенок.

– Ну-ка, дай сюда!

Дрожа всем телом, он подчинился.

Это были не уложения. На обложке значилось имя – Тикамацу Мондзаэмон. Правей, иероглифами покрупнее, читателя завлекало название: «Гонец в преисподнюю».

– Сборник пьес? Любопытное чтение на службе.

– Господин старший дознаватель! Умоляю позволить мне…

– Не позволяю.

– Так вы ещё не знаете, чего я попрошу!

– Отлично знаю. Ты собрался вспороть себе живот прямо здесь, испачкав кровью лакированные доски пола. Ещё и потроха, небось, вывалятся! Мне жалко пола, вот и запрещаю.

На парня было больно смотреть. Я не стал говорить ему, сколько раз я сам изъявлял желание покончить с собой на глазах у господина Сэки. Вместо этого я, вспомнив наставления актёра Кохэку, закатил глаза и воскликнул с придыханием:

– О, Тикамацу Мондзаэмон! Я видел репетицию великого Кохэку, когда он играл роль Коман, служанки из придорожной харчевни. Это было восхитительно!

– О, господин старший дознаватель! – в тон мне восхитился Хисатака, падая ниц. – Да вы знаток! Я перед вами – сущее ничтожество!

Он пополз к помосту:

– И я ещё смел притащить сюда эту книжонку? Думать, что я знаток театра? Умоляю…

– Никаких сэппуку! – напомнил я. Парень сник.

– Беги, позови сюда Широно. И секретаря с архивариусом зови тоже.

– Стражников? – предложил услужливый Хисатака. – Манци? Она у деда в мастерской, но я сбегаю, если надо.

– Не надо. Тех, кого я назвал, достаточно.

Я мог бы вызвать и стражников. Ещё в начале здешней службы я нанял для караула на воротах двух крепких парней из местных обедневших пейтинов, способных при случае дать достойный отпор. Сыновья Мияги получили долгожданную смену – и некоторую толику свободного времени. Но к чему звать крепкие мышцы, если нуждаешься в здравых размышлениях?

– Бегу! Одна нога здесь…

– Нет, стой!

– Стою!

– Сперва принеси чай.

– Господин желает чаю? Я мигом…

– Чай не для меня. Чай для Фудзи.

Поначалу я думал вызвать для слуги лекаря. Но быстро отказался от этой идеи – вряд ли лекарь захочет лечить каонай, даже если я буду настаивать. А если и захочет, так пойдут слухи, что к безликому вызвали настоящего лекаря, и вызывал не кто-нибудь, а сам господин безликого, – короче, статус Фудзи в Наха взлетит до небес.

– Не надо чаю, господин! – донеслось из угла. – Я не заслуживаю…

– Молчи! – оборвал я слугу.

– Вы слишком добры…

– Молчи! Принесут чай, сиди и пей.

– Мне бы полежать, и всё. Я тут, в уголочке…

– Закрой рот! А принесут чай, так пей хоть сидя, хоть лёжа.

– Я…

– Всё, спор окончен. Станешь пить чай, сними маску и повернись лицом к стене. В смысле, не лицом, а сам знаешь, чем!

– Это наказание, господин?

– При чём тут наказание? Не хватало ещё, чтобы все только и делали, что на тебя пялились! Я-то насмотрелся, и Широно тоже, он вообще жил вместе с такими, как ты. Зато остальные… Эй, помощник дознавателя, нам долго ждать?

Хисатака исчез, вернулся с чаем и опять исчез. Вскоре все, кто был мне нужен, сидели перед помостом на плоских подушках.

* * *

Эту традицию я завёл с недавних пор.

Когда требовалось обсудить важный или удивительный вопрос, я собирал в кабинете всю свою малочисленную управу, даже если присутствия кого-то и не требовалось. Так я получал возможность использовать таланты и своеобразные знания каждого на благо дела. Никогда не знаешь заранее, что может пригодиться, а самому быть знатоком во всех областях – «О, Тикамацу Мондзаэмон!» – невозможно, в особенности, если ты оказался в чужой местности, где мелочи и пустяки, обычные для здешних жителей, тебе неизвестны.

Кроме этого, так служащие учились у меня – и друг у друга! – сообща работать над дознаниями, приобретая опыт, в котором остро нуждались. И наконец, так все узнавали, к кому и по какому поводу лучше обратиться за помощью, не докучая начальству без особой надобности.

Во время общих встреч я был суровей обычного, – деспот и тиран! – и собравшиеся быстро научились не перебивать друг друга, говорить кратко и о главном, не затевая пустые споры. Я даже втайне завидовал им – сам я учился этому искусству дольше и труднее.

На подобные обсуждения всегда пролезала и Манци. Сперва я подумывал гнать её, но когда выяснилось, что Заноза – чудо из чудес! – молчит, слушает и никому не мешает, я передумал. Тогда же я представил себе господина Сэки, сидящего рядом со мной, – и понял, что у былого начальства при виде наших совещаний глаза бы полезли на лоб.

О, я даже ненадолго вывалился в воображаемый театр!

Господин Сэки (с возмущением):

Видано ли это?

Слыхано ли это?

Достойно ли это главы управы?

Неслыханная дерзость!

Немыслимая глупость!

Рэйден (кланяется):

Позвольте объяснить!

Господин Сэки:

Какие тут могут быть объяснения?

Что вы творите?