Текст книги "Гонец в преисподнюю"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

3 «Вот кто у нас есть!»

Фудзи ждал меня на улице.

Он не сразу заметил, что я уже вышел, поскольку маска затрудняла боковой обзор. Я не торопил его, с интересом – и определённым раздражением! – наблюдая за происходящим. Уверен, Фудзи был первым безликим во всей Чистой Земле, да и просто первым слугой, если честно, который ожидал возвращения господина так, что ему можно было позавидовать, – и не меньше, чем самому господину.

Есть в лапшичной он не мог по понятным причинам. Да и я бы такого не позволил! Поэтому дядюшка Ючи выносил ему на улицу, к порогу заведения, складной матерчатый табурет, позволяя сидеть сбоку от входа, под фонарём и вывеской. Следом дядюшка выносил миску с разными кушаньями – за счёт заведения! – и специальные палочки для еды, в полтора раза длиннее обычных.

Фудзи, не торопясь, подхватывал этими палочками кусочки свинины, угря или маринованных овощей – и отправлял в круглый, разинутый рот карпа, в смысле, внутрь маски, и дальше, в свой собственный безгубый рот, невидимый для зевак.

Если Фудзи хотел пить, он пил через соломинку. Соломинка также помогала ему справляться с супами и бульонами.

Зеваки радовались, хлопали в ладоши. Время от времени дядюшка Ючи обходил толпу, держа в руках поднос с горячими пирожками, и десяток-другой пирожков всегда обретал новую судьбу, а проворный хозяин лапшичной уносил в рукаве горсть медяков.

Я слышал, как он тайком просил Фудзи не спешить и есть помедленнее, чтобы все могли как следует насладиться невиданным зрелищем.

Сейчас Фудзи уже насытился. Сейчас он курил.

Да, курил, подлец.

Трубку ему в начале лета подарили мальчики начальника Канасуку. Длинный бамбуковый чубук с мундштуком из латуни был удобен для курения в маске, а в крошечную, тоже латунную чашу вмещалась «горошина» табака. Табаком, кстати, моего слугу снабжали те же мальчики, и каким табаком! – отменным, мелко нарезанным, едва ли не тоньше человеческого волоса.

Денег за зелье они не брали. Да и не было у Фудзи денег! А я бы не стал платить, это уж точно.

Дым, выходя изо рта карпа, неизменно приводил зевак в восторг. Каждая струйка, каждое сизое колечко вызывало взрыв радостных воплей и требований повторить. Я как-то спросил Фудзи, не слезятся ли у него глаза, когда дым на выдохе наполняет маску. Слуга ответил, что приспособился выдыхать дым так, что он почти весь движется через искусственный рот наружу, не доставляя курильщику неудобств. Он даже предложил снять маску и показать, как он это делает, да я не захотел.

Вот и сейчас Фудзи дымил, зеваки глазели, а двое здоровенных мальчиков начальника Канасуку, встав по обе стороны моего слуги, покрикивали на особо нахальных:

– А ну отошёл! Кому велено!

– Не приближаться!

– Сдай назад! Оттуда смотри!

– Оплеуху захотел?

По большей части они кричали на языке, какого я не знал, – кроме отдельных слов, которых нахватался за это время – но интонации и жесты говорили сами за себя. Мимика и жестикуляция здешних обитателей была гораздо выразительней, чем то, что считалось допустимым в Акаяме.

Признаюсь, поначалу я вообще не мог понять, что происходит. Стоило мне куда-то выйти в сопровождении Фудзи, как неподалёку тут же объявлялась парочка, а то и троица татуированных здоровяков. В первые дни они старались быть незаметными, передвигаясь на полусогнутых, смиряя лужёные глотки и вжимая головы в могучие плечи. Но вскоре бросили тщетные попытки стать невидимками – и шатались за нами просто так, не скрываясь.

Когда я был рядом со слугой, они близко не подходили, лишь приветствовали с почтительного расстояния:

«Доброго здравия, начальник!»

Но стоило мне зайти в лавку, управу или харчевню, как мальчики мигом оказывались рядом со скучающим Фудзи, заговаривали с ним о пустяках – и зорко поглядывали по сторонам, отгоняя любопытных, рискнувших подойти слишком близко.

Если честно, это лишь увеличивало количество любопытных. Они толпились в отдалении, тоже пытались заговорить с Фудзи, случалось, что кидали ему под ноги мелкие монеты, пачки табака и рисовые колобки, завёрнутые в промасленную бумагу, как уличному фокуснику во время удачного выступления, и горланили всякую чепуху.

В Акаяме такое поведение горожан было бы решительно невозможно.

Загадку я решил не сразу, но всё-таки решил. В Чистой Земле каонай были презреннейшими из презренных, и это длилось уже сотню лет. Брезгливость и омерзение, а случалось, что и жгучая, не имеющая разумного объяснения ненависть по отношению к безликим впитывались с детства, пускали корни, врастали в разум и сердце – и отравляли любой взгляд, брошенный в сторону существ без лица. Так или иначе, мы время от времени сталкивались с каонай и знали, кто они и за что наказаны высшим промыслом.

Здесь же, на Окинаве, как и во всём королевстве Рюкю, мой безликий Фудзи был не одним из многих, а первым и единственным. Всё, что представляет из себя немыслимую редкость, привлекает внимание и вызывает уважение. Презрение к каонай не успело как следует укорениться в душах местного населения, – да что там! Оно ещё и не родилось-то как следует! – и его место сейчас занимал интерес, подпитываемый природным любопытством.

«Вот кто у нас есть! – думали окинавцы, глазея на Фудзи в маске и мечтая увидеть его без маски, чтобы потом поделиться с соседями заветным ужасом. – Никогда такого не было, а теперь есть! Мы теперь ого-го! Вот счастья привалило! И хозяин у него никто иной, как глава службы… ну, этой, как её?! Ага, Тунца-и-Демона! Нет, Сардины-и-Тигра! А, вон же эмблема на одежде, рядом с журавлём! Карп-и-Дракон, как мы могли забыть…»

Если верить женщинам семьи Канасуку, я был местной достопримечательностью, чем-то вроде замка Сюри или «Храма-над-волнами», и сделал то же самое с Фудзи. А может, и наоборот, не знаю.

Кстати, о женщинах семьи Канасуку.

– Иди за мной! – приказал я слуге.

И мы двинулись по улице в сопровождении редеющей толпы.

Глава вторая
Кто стоит на пороге с поднятым мечом?

1 Протокол допроса

Жарища стояла адская.

Я весь взмок, пока добрался до нужного мне дома. Решимость моя, впрочем, лишь крепла с каждой каплей пота, сочившейся из пор. Фудзи тащился следом, отстав на шаг; за ним, отстав на два шага, тащились мальчики начальника Канасуку. Они беспокоились, быстро сообразив, куда мы идём, но догнать меня и задать вопрос, в чём дело, не решились.

Зеваки отстали, найдя себе иные забавы.

– Твоя госпожа дома? – спросил я служанку, что выбежала навстречу.

– Обе, господин.

Служанка поняла меня правильно.

– У них гости, – добавила она, кланяясь.

– Может, мне зайти в другой раз?

Я произнёс это таким тоном, что служанка бегом исчезла в доме – и вернулась, сияя улыбкой.

– Госпожа Ифа ждёт вас, господин!

– А гости?

– Гости тоже ждут вас, господин! Очень ждут!

Я не понял, что это значит, но решил не уточнять.

Следуя за служанкой по коридору, я вспоминал своё первое появление в этом доме. Зуд от свежей татуировки, бочка с тёплой водой, две лже-служанки, их переливчатый смех… Я с лихвой расплатился потом за этот розыгрыш. И всё же…

– Рэйден-сан!

– Господин Торюмон!

– Какая честь! Входите же…

Госпожа Ифа была рада. Госпожа Тэра была рада.

А уж как были рады гости!

Первая гостья пила чай. Прекрасная чашечка: стенки из заморского фарфора тоньше цветочных лепестков. Задень такую ногтем, и по комнате разольётся чистый, мелодичный звук, который оборвётся не сразу, а станет затихать томительно долго. Прекрасный чай, даже от дверей ясно по лёгкому, чуть травянистому, изысканному запаху. Прекрасная женщина – Ран, моя драгоценная жена, в новеньком, темно-сиреневом кимоно, затканном по подолу кружевами серебристой паутины. Из-под кимоно игриво выглядывал край сменного ворота нижней рубахи, украшенный тем же орнаментом, что и подол верхней одежды.

Причёску Ран заколола лаковым гребнем из самшита и парой серебряных шпилек-трезубцев. Ну прямо тебе знатная дама на званом приёме!

Вторая гостья ела сладости. И не просто сладости, а жареные в масле пончики сата-андаги с хрустящей корочкой и мягчайшей, словно пух, сердцевиной! С виду пончики напоминали треснувший, готовый распуститься бутон цветка. При одном взгляде на них у меня во рту всё слиплось, будто я от души наелся подогретого тростникового сахара. Но если в моём случае это была игра воображения, то Каори, моя названая сестра, управлялась с пончиками в самой что ни на есть реальности, испытывая несомненное удовольствие.

Судя по тому, что Каори усердно макала пончики в чёрный дымчатый сироп, сладости были для неё недостаточно сладкими. Не дама, нет, не дама. И губы измазала, и подбородок, и на одежду капнула.

– Где Момико? – тупо спросил я. – Вы оставили ребёнка без присмотра?

– Спит, – безмятежно откликнулась Ран.

– В соседней комнате, – уточнила Каори, хватая очередной пончик. – Наигралась, и спит.

– С ней две няньки, – успокоила меня госпожа Ифа.

– Девочку покормили, – подхватила госпожа Тэра. – Не беспокойтесь.

– Суп из каракатицы с перетёртым бататом и корнем таро.

– И красный рис.

– Это полезно, Рэйден-сан. Меня в детстве кормили точно так же.

– Мы уже собирались домой, – добавила Ран. – За носильщиками послали, паланкин вот-вот будет.

Как будто это что-то меняло!

Женщины приветливо смотрели на меня, я смотрел на женщин, – надеюсь, что приветливо, я старался изо всех сил! – и складывал, как говорится, два и два. Всё это выглядело – по меньшей мере, в моём мятущемся разуме – как очередная пьеса, нет, как протокол допроса свидетеля фуккацу или иного преступления, записанный быстрой кистью слуги.

* * *

Дознаватель:

– Когда они познакомились?

Свидетель:

– Полагаю, что в начале лета. Видно, что знакомы не первый день.

Дознаватель:

– Где это случилось впервые?

Свидетель:

– В городе. Не в усадьбе же, право слово!

Дознаватель:

– Каким образом?

Свидетель:

– Ран с Каори зашли в лавку, где продаются веера. Там случайно оказались госпожа Ифа с госпожой Тэрой…

Дознаватель:

– Случайно?

Свидетель:

– Разумеется!

Дознаватель (в сторону):

– Доказать, что они наведались туда со злым умыслом, – почему, кстати, со злым? – я не смогу. (свидетелю)

– Как они вошли в доверие?

Свидетель:

– Помогли выбрать веер подходящей расцветки. Представились, как подобает. Вскользь заметили, что знают и вас, господин Торюмон: принимали у себя в доме, – опустив подробности вашей пылкой дружбы. Добились у продавца внушительной скидки. Любой скинет с цены, если просят жена и дочь начальника Канасуку! А если они ещё и добавили, что покупательницы – жена и сестра…

Дознаватель:

– И дочь! С ними была Момико!

Свидетель:

– Приношу свои извинения. Конечно же, дочь! Добавили, что покупательницы – жена, сестра и дочь того самого… Ну, вы меня понимаете! Того, который достопримечательность и большой человек.

Дознаватель:

– Продолжайте.

Свидетель:

– Встретились ещё раз, позднее, и ещё, и снова. Сегодня в лапшичной вы отмечали, что Ран зачастила в город за покупками, скрашивая скуку поездками в паланкине. Порекомендовали носильщиков, которые берут в полтора раза меньше тех обдирал, каких вызывала ваша жена в загородную усадьбу…

Дознаватель:

– А ведь и правда, берут меньше. Ран хвасталась мне, что нашла бескорыстных и быстроногих, и несут так, что не укачивает. Если заранее предупредить, в какой день ты собралась в город и в какое время, они прибывают в усадьбу, не опоздав ни на миг.

Свидетель:

– Взятка?

Дознаватель:

– Доказать, что женщины дома Канасуку тайком доплачивают носильщикам, чтобы цена выглядела привлекательной для моей жены, я тоже не смогу. Да и не стану тратить время на пустые бессмысленные доказательства.

Слуга, ведущий запись:

– Нельзя ли повторить? Я не успеваю.

Дознаватель (с раздражением):

– Я не стану тратить время на пустые бессмысленные доказательства! Записал, бездельник?

Слуга, ведущий запись:

– Да, господин.

Дознаватель (свидетелю):

– Продолжайте!

Свидетель:

– Пригласили в гости. Щебетали о пустяках. Делились женскими секретами, баловали Момико. Пригласили ещё раз, и опять, и снова.

Дознаватель (вскакивает):

– Проклятье! Почему я во всём, даже самом безобидном, вижу чёрную подкладку?! Господин Сэки, это не вы случаем прокляли меня? (поворачивается к женщинам)

Нам надо поговорить, Ифа-сан.

Госпожа Ифа (с жадным интересом):

– Наедине?

Дознаватель (спохватываясь):

– Стоп, хватит! Это уже не для протокола. (слуге, ведущему запись)

– Вычеркни последние слова.

Конец допроса. Протокол отправляется в архив.

2 «А если его, не приведи будда Амида, убьют?»

– Прошу прощения, – сказал я самым любезным тоном, на какой был способен. – Меньше всего я хотел прерывать вашу приятную встречу. Мужчины – грубые существа, знаете ли!

Они ждали продолжения. Видимо, в тоне всё-таки не хватало любезности. Вдобавок я забыл оставить плети у входа, на стойке для оружия. Так и вошёл с плетями в гостиную, к четырём женщинам, словно хотел отхлестать их, как адский демон – закоренелых грешниц.

Что обо мне подумают?

Вид мой ясно говорил, что мне плевать, что обо мне подумают, и плети я оставил за поясом не просто так.

– Нам надо поговорить, Ифа-сан, – закончил я.

– Наедине? – уточнила госпожа Ифа.

С глазу на глаз? Нет, пусть и Ран слышит.

– Можно и здесь, при всех.

Госпожа Тэра захлопала ресницами:

– Неужели это не тайна?! Пустяк, да? Как жаль!

– Это не пустяк. Но это и не тайна.

Каори просияла. При ней будут говорить о важном!

Ран помрачнела. За прошедшие годы она неплохо изучила меня.

– Вот уже два месяца этот, как вы изволили выразиться, пустяк видит весь город, – продолжил я. – Хорошенькая тайна! Ваши громилы изо дня в день таскаются за мной по улицам Нахи. Куда я ни пойду, там и они! Пристрастили моего слугу к курению; кричат на зевак, отчего зевак становится ещё больше. И так уже третий месяц! Госпожа Ифа потупила взор:

– Мы просили их быть незаметными.

– Они старались, – добавила госпожа Тэра. – Уверяю вас, они очень старались.

Я театрально всплеснул руками:

– Если это называется «быть незаметными», тогда я и не знаю, что такое «настырность»! Я иду по делам, служебным или частным, и всегда – в сопровождении двух-трех громил, а вскоре и целой толпы. Ваши мальчики, гори они огнём! Да они у меня в печёнках сидят, ваши мальчики!

– Действительно, – задумчиво протянула моя жена. – Удивительная настойчивость! Неужели это угроза? Какой-то непозволительный намёк?

Ничего не изменилось. Ран по-прежнему вдыхала аромат чая, хотя чай остыл и запах стал неуловим для самого острого обоняния. Но взгляд её упёрся в госпожу Ифу, и Ран прищурила левый глаз, будто целилась в хозяйку дома из ружья.

– Как вы могли подумать! – воскликнула госпожа Ифа.

– Да, это угроза, – произнесла госпожа Тэра. Очевидное противоречие со словами мачехи потребовало от неё продолжения:

– Угроза нам, Рэйден-сан. Мы, слабые женщины, пытаемся обезопасить себя в бурном море житейских неурядиц. Простите, если доставили вам неудобства!

– Обезопасить себя?

Я поднял бровь.

Нет, не так: сперва я представил, как брови мои стремительно седеют, превращаясь в грозящие бураном снеговые тучи, – и лишь потом позволил левой брови всплыть на лоб. Я знавал одного человека, у кого эта гримаса получалось наилучшим образом, и надеялся, что не посрамил сейчас своего учителя.

– Не гневайтесь! – вскричала госпожа Ифа.

– О, не гневайтесь! – подхватила госпожа Тэра.

И обе ткнулись лбами в пол. Каори тоже ткнулась, на всякий случай.

Ран сидела, как сидела.

– Вы послали громил, чтобы они тайком охраняли меня? – показал я женщинам путь к спасению. – Если так, благодарю, но я не нуждаюсь в такой защите.

– Вас? – удивились женщины. – Нет, Рэйден-сан, вовсе не вас!

Путь к спасению закончился, не начавшись.

– Но кого же?

– Вашего слугу, – объяснила госпожа Ифа.

– Фудзи, – подтвердила госпожа Тэра. – Парни охраняют безликого.

– Фудзи?

Я чуть не подавился воплем удивления:

– Но зачем?!

Уверен, злосчастный Фудзи был первым каонай в Чистой Земле, к которому приставили персональную охрану. Чудо из чудес!

– Однажды мы провинились перед вами, – продолжила госпожа Ифа, не поднимая головы. – Мы непозволительно дерзко вели себя по отношению к вам и вашему слуге. Вы же помните?

Взгляд Ран, брошенный на меня, ясно говорил, что эту историю она выжмет из своего молчаливого супруга до последней капли. А я-то надеялся, что похищение и освобождение Фудзи останется служебной тайной!

– Помню, – буркнул я. – И что?

– Если с вашим слугой что-нибудь случится, – госпожа Ифа выпрямилась, всем видом показывая, что готова в любой момент вновь припасть к полу, – кого вы обвините в первую очередь? Нас, одиноких и беззащитных женщин! А если его, не приведи будда Амида, убьют?

– Ведь каонай можно убивать? – подхватила госпожа Тэра. – Не так ли?

– Вы, Рэйден-сан, сочтёте это нашими происками. И тогда уже вы не будете столь милосердны, как в первый раз, правильно? Поэтому мы решили, что охрана для Фудзи – лучший залог нашей собственной безопасности.

Сказать по правде, я растерялся. Я ждал чего угодно, но не этого. Надеюсь, растерянность не слишком проявилась в моём облике.

Выручила меня служанка.

– Нижайше прошу прощения, – она опустилась на колени прямо в коридоре, но так, чтобы её видели из гостиной. – Паланкин для госпожи Ран ждёт на улице.

– Я вас услышал, – сказал я хозяйкам дома. – Оправдания приняты. Отзовите ваших громил, в них нет нужды. Что бы ни случилось с Фудзи, я не стану вас винить.

Я подумал. Уточнил:

– Не стану вас винить без особых на то обстоятельств. Ран, Каори, я подожду снаружи. Будете выносить Момико, постарайтесь её не разбудить. Со сна она капризничает, а у вас впереди дорога.

И вышел в коридор, задвинув за собой дверь.

Следовало дать женщинам попрощаться без мужского обременительного присутствия, как бы это прощание ни выглядело после моего визита.

3 «Господин Канасуку не приедет…»

Когда я был уже рядом с выходом из дома, в проёме комнаты по левую руку от меня внезапно встал молодой мужчина.

Да, внезапно.

Он шагнул вперёд из сумрака на свет так быстро, что я резко остановился, отступил к стене и положил руку на плеть. Вряд ли в жилище семьи Канасуку мне грозила какая-то опасность, но телу не прикажешь, – наука сенсея Ясухиро въелась в плоть и кровь, опережая разум и доводы здравого смысла.

– Умоляю о прощении, – сказал мужчина. – Я вас напугал?

– Да, – спокойно ответил я.

Ещё год назад я никогда бы не признался в этом. Сейчас всё было иначе, и мне хотелось посмотреть, как этот человек примет мой ответ.

– Господин Торюмон? – Да.

– Тысяча извинений! Я всего лишь хотел выразить вам своё почтение. Я не учёл, что в комнате темно, и двигался слишком быстро. Боялся, что опоздаю – и мне придётся догонять вас на улице. Это было бы слишком неловко, правда?

– А сейчас ловко? Он поклонился:

– И сейчас неловко. Но я не мог упустить такой момент. Я сожалел бы о нём всю мою жизнь. Вы верите мне?

Незнакомец был хорошо одет: домашний, и тем не менее изысканный наряд песочного цвета, шёлковый пояс с кистями. За поясом – кривой нож в резных деревянных ножнах; скорее предмет домашнего обихода, нежели оружие. Гребень волос, поднятых с затылка, заколот шпильками из черепахового панциря. В верхушках шпилек блестят тщательно отшлифованные самоцветы: крапчатая яшма и оранжевые сердолики. Было в облике этого человека некое противоречие, которое я сперва не мог уловить, назвать по имени. Ага, понял: он хорош собой, – не такой красавчик, как Рюхо, но вполне миловиден! – светлая кожа без родинок, характерных для окинавцев, мягкие черты лица, рот вялый, малоподвижный, и в то же время взгляд, да, взгляд – неприятно цепкий, знаете ли.

Внимательный, настойчивый, требовательный.

Казалось, в глазницах прячутся два рыболовных крючка, которые только и ждут, когда собеседник клюнет на наживку.

Мой ровесник; может, на пару-тройку лет младше. Он и впрямь спешил выразить мне своё почтение? Или хотел посмотреть, как я восприму внезапное появление чужого мужчины так близко, практически вплотную?

– Вижу, вы знаете меня, – сказал я, уклонившись от ответа про веру. – Не представитесь ли сами?

Он ещё раз поклонился:

– Меня зовут Катацумури. Моё имя ничем не примечательно. Что же до вас, господин Торюмон, так кто вас здесь не знает? Спроси любого, и получишь долгий восторженный рассказ о ваших подвигах.

– Катацумури?

– Да.

Улитка, подумал я. Скромная судьба, домик на спине[17]17
  Катацумури – улитка.


[Закрыть].

– Просто имя? И всё?

Катацумури прекрасно понял, о чём я.

– Сейчас просто Катацумури, – он деликатно засмеялся: так, чтобы я не счёл его смех вульгарностью или неподобающей наглостью. – Ползу по тропинке, всего боюсь. Через три дня – Канасуку Катацумури. Я – жених госпожи Тэры, скоро наша свадьба. После бракосочетания я приму фамилию семьи моей жены. Так было оговорено заранее.

– Мои поздравления!

– Премного благодарен! Вы очень любезны.

– Начальник Канасуку приедет на свадьбу дочери? Я слышал, он должен вскоре вернуться с северных гор. Сезон дождей кончился, стоит относительно сухая погода. Как кстати, его здоровье?

– Господин Канасуку не приедет, – спокойно ответил Катацумури, не изменившись в лице. – Господин Канасуку скончался двенадцать дней назад.

– Что?!

– Чахотка, господин Торюмон. Эта болезнь беспощадна. С поднятым мечом она стоит на вашем пороге, и никто не в силах помешать ей войти, когда вздумается. Несчастного господина Канасуку похоронили в храме Кикоэ-огими, на тамошнем кладбище, со всеми необходимыми обрядами. Я приехал с севера, чтобы сообщить семье о смерти господина.

Он называл покойного Канасуку господином, не начальником. Он был не из числа мальчиков семьи. Впрочем, это было видно и по тому, как он себя вёл. Полагаю, если раздеть Катацумури, на его теле не нашлось бы татуировок.

Друг семьи? Доверенное лицо?

Госпожа Ифа с госпожой Тэрой ничего не сказали мне про смерть мужа и отца. Траур они тоже не очень-то соблюдали, судя по визиту Ран с Каори. Чай, сладости, задушевная беседа – во всяком случае, до моего появления. Двенадцать дней назад? Маловато времени, чтобы забыть о случившейся беде и вернуться к привычному образу жизни.

С другой стороны…

«Кого вы обвините в первую очередь? – заявили они, объясняя охрану, приставленную к Фудзи. – Нас, одиноких и беззащитных женщин!» Одиноких, значит, и беззащитных. Намёк, который я должен был понять, но не понял? Ну да, поэтому они так спешат со свадьбой. В семьях, подобных этой, с делами, какие ведут здесь, во главе клана должен стоять мужчина, хотя бы формально.

Если нет сыновей, дело наследует зять.

– Примите мои соболезнования, – сказал я.

– Премного благодарен, – повторил Катацумури. – Вы очень любезны.

Лицо его внезапно обмякло. Взгляд утратил цепкость, стал мутным, рассеянным. Так бывает, когда человек впадает в глубокую задумчивость. О моём существовании Катацумури забыл, глядел на меня – и не видел. Жевал губами, как это делают старики, только губы его были пухлыми, яркими, а не сухими и бесцветными, как у людей в преклонном возрасте. Из уголка рта на подбородок стекла ниточка липкой слюны.

Всё. Прошло, улетучилось.

И глаза прежние.

– Господин Торюмон? О чём мы с вами говорили?

– Вы спешили приветствовать меня, – пояснил я, не желая вдаваться в подробности. – Отметили, что вам сейчас неловко.

– Правда? – удивился он. – Почему?

– Не знаю, Катацумури-сан. Вероятно, вы очень щепетильны.

И я вышел на улицу.