Текст книги "Гонец в преисподнюю"
Автор книги: Генри Лайон Олди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)
– Господин! Господин, подождите!
– В чём дело?
Меня окликнули у входа на территорию дзайбан-бугё.
– Господин Торюмон! Это же вы?
– Это же я, – неприветливо буркнул я. – Что тебе надо?
Человек, отвлёкший меня от невесёлых размышлений, был похож на самого обыкновенного лавочника, каким вскоре и оказался.
– Господин, я насчёт заказа!
– Я ничего у тебя не заказывал.
– О, конечно! Заказ сделала ваша досточтимая супруга. Шесть мотков ниток для вышивки по шёлку. Я держу нитяную лавку напротив лапшичной, куда вы, случается, заходите. Вы меня не помните? Я тоже там бываю…
– Не помню. Говори короче, я спешу.
– Моя жена учит госпожу Ран китайской вышивке школы «су-сюй». Госпожа Ран – талантливая ученица, моя жена в восхищении от её способностей…
– Короче!
Стражники, скучавшие у главных ворот, ухмылялись, даже не пытаясь это скрыть. Ещё бы, такое зрелище! – старший дознаватель Карпа-и-Дракона в скверном расположении духа и шесть мотков ниток. Отличное название для комической пьесы, только слишком длинное.
– Вы не знаете, госпожа Ран заберёт заказ? Я ждал, но она не пришла. Обещала в первой половине дня…
Лавочник начал мелко-мелко кланяться:
– Вы не подумайте, я придержу нитки, – руки он сложил самым почтительным образом, но казалось, что он просто закрывает руками пах, ожидая пинка. – Я просто решил, что будет уместным отдать заказ вам – или отправить с посыльным за город, в усадьбу дзайбан-бугё. Доставка за мой счёт, не извольте беспокоиться…
– Ран собиралась зайти в твою лавку?
– Да, господин.
– Сегодня в первой половине дня?
– Да, господин.
– И не зашла?
Ну, не зашла, подумал я. Нет, это подумал кто-то, куда спокойней и рассудительней меня. Бывает. Сделала заказ и не зашла за ним. Что тут такого? На то может быть тысяча причин. Завтра зайдёт. Послезавтра. Пришлёт кого-нибудь. Попросит меня забрать. Шесть мотков ниток. Шесть мотков. Шесть ничтожных мотков.
Не о чём говорить. Не о чём беспокоиться.
Всё напряжение сегодняшнего дня, все его тревоги и опасения выплеснулись обжигающей волной. Стало трудно дышать. Трудно стоять. Оставаться на месте и ничего не делать – трудно, невыносимо, решительно невозможно.
Шесть мотков ниток. Китайская вышивка.
Школа сусюй, или как там её.
– Да, господин! Не сочтите меня настырным грубияном, но дело близится к вечеру. Если отправлять посыльного за город, так прямо сейчас, а лучше завтра с утра. Если же вы заберёте нитки, так я немедленно отошлю заказ к вам домой – здесь, в Нахе…
Я уже не слушал его. Я кинулся в ворота так, словно за мной гнались все демоны преисподней. Стражники попятились, расступились; лавочник, испуганный моим порывом, кричал в спину:
– Так что с заказом, господин?
– Оставь в лавке, – крикнул я через плечо. – Я пришлю деньги…
– Заказ оплачен… – взлетело позади. Отстало, стихло.
Всё размазалось перед моим взором, как пейзаж, написанный тушью, плывёт под дождём. Подступающие сумерки здесь были ни при чём. Люди, здания, управы, – внешняя торговля, внутренняя, надзор за портами, земельная, налоговая – смешались, растеклись, утратили значение, кроме одного-единственного строения под красной черепичной крышей, где тускло блестели бронзовые кольца на высоких дверях тёмного дерева.
Туда-то я и ворвался, как вихрь.
Они сидели в моём кабинете. Фудзи не было, его уже отвели домой, зато прибавилась Манци. Сидели в кабинете начальства, как так и надо, и у меня не было ни сил, ни желания бранить их за то, что отлынивают от дел.
– Хисатака!
Парень вскочил, нет, вспорхнул птицей из кустов:
– Да, господин!
– Бери лошадь, скачи в загородную усадьбу.
– Да, господин!
– Не перебивай! Скоро стемнеет, возьми фонарь. В усадьбе проверь, дома ли моя жена. Если дома её нет, выясни: может, она где-то ещё. И поторопись! Как всё разузнаешь, стрелой лети обратно.
– Слушаюсь, Рэйден-сан!
Молодец парень. Назвал по имени – видит, что дело личное, не служебное. А казённое «слушаюсь» – так дело может оказаться и служебным. Я в его годы был куда прямолинейней.
– Возвращайся через наши ворота, – бросил ему архивариус Мияги. – Главные к тому времени запрут. На наших в ночь заступят мои сыновья, они пустят без помех.
– Бегу!
– В усадьбе возьми свежую лошадь, – вспомнил я. – Найдёшь конюха Кунайо, он даст лучшую.
– Бегу! Лечу!
Был парень, и нет. И вопросов задавать не стал. Молодец два раза.
– Широно!
– Да, Рэйден-сан!
– Найди посыльного, отправь к нам домой. Пусть проверит, не там ли Ран. И сразу бежит сюда с докладом, ясно?
– Зачем посыльный? – вмешалась Манци. – Что за дурость!
И сходу, прежде чем я успел на неё окрыситься:
– Посыльного ещё искать надо! Я смотаюсь, быстрее выйдет…
Была Заноза, и нет, как выдернули. Вот ведь, не ожидал.
– Я дворами… – донеслось из коридора.
Они старались. Они спешили. Проклятье! Они из штанов выпрыгивали, желая услужить мне, а я стремительно терял лицо. Да, терял, ещё и в присутствии подчинённых. Вскоре Манци вернётся, доложит, что Ран действительно собиралась зайти в лавку за нитками, не успела, закрутилась, решила заночевать в городе, а нитки заберёт завтра с утра. Как я тогда буду выглядеть перед всеми, в особенности перед Хисатакой, когда он на взмыленном коне, да и сам взмыленный не хуже коня, вернётся в управу? А если Манци не встретит Ран дома, но Хисатака привезёт от неё весточку из усадьбы, как я тогда буду выглядеть перед всеми, в особенности перед запыхавшейся Манци, а позже и перед Ран, испуганной поздним визитом Хисатаки, внезапным, как удар молнии средь ясного неба…
Шесть мотков ниток. Шесть мотков позора.
– Что-то случилось в доме Канасуку? – спросил догадливый Широно.
Про то, не случилось ли что-нибудь с Ран, он деликатно спрашивать не стал. Знал: захочу, откроюсь без расспросов.
– Случилось.
– Что, если не секрет?
– Покушение на госпожу Ифу.
– Она мертва? – ахнул секретарь Рюхо. – Как моя тётушка?
Широно всем телом, по-волчьи, повернулся к секретарю. Будь она мертва, читалось в его глазах, блеском напомнивших мне кольца на дверях управы, начальство сказало бы: произошло убийство. Если же начальство сказало «покушение», значит, попытка не увенчалась успехом.
«Спасибо за науку», – прочёл я в ответном взгляде Рюхо.
Я поднялся на помост. Некоторое время стоял спиной к собравшимся, глядя на стену, где могучий карп боролся с течением. Эй, карп, может, ты вовсе не стремишься в драконы? Может, просто там, за порогами, у тебя есть семья, иначе зачем бы ты шёл на нерест? Карп, что для тебя важнее: долг или семья?
Будь ты самураем, я бы знал ответ. Вот, скажем, я самурай…
Нет. Не хочу. Не стану отвечать.
Какие только глупости не лезут в голову, когда ты вынужден ждать, всего лишь ждать, сгорая от нетерпения!
Я опустился на подушку:
– Времени у нас предостаточно. Слушайте.
Подушка показалась непривычно жёсткой. Что Ж, какая есть.
Глава четвёртая
Демонам пора на выход
1 «Как я ошибался!»К концу рассказа о переполохе в доме Канасуку вернулась Манци. В нашем городском жилище Ран не оказалось.
– Как там Фудзи? – спросил я.
– А что ему сделается? – отмахнулась Манци. – Сидел, маску чинил. У неё ус отклеился. Ох, и рожа у вашего Фудзи! Меня чуть не стошнило…
Ага, значит, о слуге можно не беспокоиться.
– Это не случайное совпадение, – задумчиво произнёс Широно. – Кто-то убрал заявительницу, чтобы её племянник испугался, скрыл факт убийства и потребовал от нас закрыть дело. Кто-то пытался убить госпожу Ифу, – раньше я полагал, что она не связана с моим делом. Как я ошибался! Теперь я уверен в обратном.
– Женщины, – вслух подумал я. – В обоих случаях покушались на женщин. И вот – Ран…
– Ваша жена, Рэйден-сан, тут ни при чём, за неё я бы не стал тревожиться. Уверен, Хисатака привезёт добрые вести.
Манци плюхнулась рядом с Рюхо, и секретарь склонился к уху девицы, – вне сомнений, пересказывал шёпотом историю покушения, услышанную от меня. Со стороны, правда, учитывая внешность Рюхо и гримасы Занозы, это больше походило на любовные заигрывания.
– Коготь демона, – заметил архивариус Мияги. – Шнурок. Краткая схватка в тесном помещении, в результате которой лишился чувств такой крепкий парень, как Канасуку-третий. А ведь и тело молодое, сильное, и матрос, живущий в нём, был в своё время не дурак подраться! Я всё больше убеждаюсь, что убийца – человек с незаурядным опытом.
Широно кивнул, соглашаясь.
Я встал, прошёл к резной стойке с оружием, расположенной в правом углу помоста, в стенной нише, взял с нижних «рогов» плети, поразмыслил – и положил обратно на стойку. Затем снова протянул руку, взял боккэн из чёрного граба, мирно дремавший на верхних «рогах», инкрустированных серебром и перламутром, и сунул его за пояс.
Боккэн мне делали на заказ, под мой рост и длину рук. Для большей плотности и веса мастер пропитал его древесной смолой. Ещё и с Широно успел поругаться всласть: бывший тэнгу настаивал, что пропитка лаком – лучшая, а мастер лак презирал всей душой.
* * *Упражняться с деревянным мечом я начал вскоре после переезда на Окинаву. Во дворе городского дома с лихвой хватало места, чтобы обустроить импровизированное додзё. Задний дворик управы тоже годился для таких целей, когда выпадало свободное время.
Не знаю, что меня побудило изменить плетям.
Оба моих наставника, Мияги и Широно, во время наших совместных занятий утрачивали к господину старшему дознавателю всякое уважение. Вот ведь мерзавцы! Я не стану повторять слова, какие слышал в свой адрес. Вспоминать удары, какими они награждали меня, тоже не стану, – больно, стыдно, и вообще это никого не касается.
Поэтому я настоял, чтобы мы упражнялись по возможности без посторонних глаз и ушей. Фудзи не в счёт, не о нём речь.
Вначале между моими сенсеями возникло существенное противоречие. Мияги был мастер убивать стальным мечом, Широно был мастер не убивать мечом деревянным. После двух-трёх оглушительных скандалов сенсеи пришли к разумному соглашению: всё, что мне показывал Мияги, подвергалось тщательной оценке и корректировке со стороны Широно.
– Вот, – говорил Мияги, подтверждая слова делом, – приём «поцелуй развязной девицы». Делаешь так, так, потом шаг вперёд и рубишь наискось по шее.
– Отлично, – соглашался Широно, копируя действия архивариуса, но не в точности. – Делаешь так, так, потом шаг вперёд, но шаг короче, чем тебе показали.
– Это ещё почему? – удивлялся Мияги.
– Потому что рубить он будет, – Широно указывал своим боккэном на меня, – без прорезания, не острым лезвием, а концом клинка, тупого и тяжёлого. И не по шее, а вдоль нижней челюсти к подбородку.
– Ага, – глубокомысленно отмечал Мияги.
– «Поцелуй развязной девицы»? – Широно, ухмыляясь, чмокал губами. – В наших краях это зовётся «взмах ласточкиного крыла». Он ломает челюсть, желательно в двух-трёх местах, и противник благополучно живёт дальше, не обременяя тебя дурным фуккацу. Ест он, правда, теперь жидкую кашицу, а о поцелуях девиц можно забыть навсегда…
– Разве ж это жизнь? – вздыхал Мияги. – А если он позже умрёт от голода? Зачахнет на кашице?!
– И на здоровье, – радовался Широно. – От голода – это нас не касается, это уже естественная смерть. А если шею перерубить…
– Сломать, – напоминал Мияги. – Клинок-то тупой!
– А если шею сломать – тут будда Амида тебя и слушать не станет!
Я старательно повторял указанные действия, мысленно ужасаясь последствиям. Архивариус упражнялся вместе со мной – в сложившихся обстоятельствах наука Широно шла на пользу и бывшему королевскому телохранителю.
2 Мертвец в зеркалеХисатака вернулся в полночь.
Барабан в главной управе отбил девять ударов, возвещая час Крысы. Я сердцем почуял, что Хисатака здесь, раньше, чем его торопливые шаги прозвучали в коридоре. Открыв дверь, парень сразу упал на колени.
– Госпожи Ран в загородной усадьбе нет, – доложил он без долгого вступления. – Утром они вместе с Каори и Момико-тян уехали в город. За ними прибыл паланкин, он был заказан заранее. С тех пор в усадьбе их не видели.
Парень понурил голову: гонец, принёсший дурную весть.
Я же ощутил спокойствие. Невообразимое, безбрежное, всеобъемлющее, ледяное спокойствие, – его, наверное, следовало бы звать как-то иначе, только я не знал, как. Всё страшное уже произошло. Ожидание было хуже. Неизвестность была хуже.
Двойственность – хуже.
«Пресеки свою двойственность, и пусть один меч сам стоит спокойно против неба!» – говаривал святой Иссэн, цитируя уж не знаю кого.
Сейчас всё было так плохо, что даже хорошо. Я принял это, осознал, впустил в себя. Что теперь? Страдать? Мучиться ужасными картинами? Воображать последствия, перебирать кошмар за кошмаром, словно бусины чёток? Пить свою кровь, выедать костный мозг?! В этом не было ни капли смысла, ни песчинки пользы. Убийственный жар, вскипев в моей душе при словах Хисатаки, угас без остатка; я остыл, закоченел, словно мертвец. И не тот мертвец, что без движения лежит в могиле, равнодушный ко всему, а мертвец деятельный, предприимчивый, беспощадный.
Торюмон Рэйден, ты водил знакомство с подобными мертвецами. Всё, что ими двигало, побуждая прах к поступкам, называлось жаждой мести. Посмотри в зеркало, – не узнаешь ли ты одного из них?!
– Гонец в преисподнюю, – с улыбкой, заставившей Хисатаку задрожать, произнёс я. – Ещё недавно я думал, что это мы стали гонцами, открыв дело по заявлению покойной госпожи Минчу. Мы открыли дело, считал я, и демоны гурьбой полезли наружу. Как я ошибался! Преисподняя здесь, в этом кабинете, и ты, Кабаяма Хисатака, – гонец из внешнего мира. Ты только что распахнул дверь настежь.
Я встал на краю помоста:
– Демонам пора на выход, нас ждут.
* * *…отпустил всех до утра.
Ну как отпустил – выгнал из кабинета, иначе они бы не ушли.
Стояла глухая ночь. Ворота в городе давно были заперты – и наши, на территории дзайбан-бугё, и квартальные. Наши – ладно, сыновья Мияги открыли бы без лишних вопросов, и квартальные – ладно, Рюхо мог бы выписать пропуска. Но он этого не предложил, и никто не попросил. В итоге все просто разбрелись по управе – кабинеты, архив, канцелярия.
Спали или нет, – не знаю.
Сам я спал или нет, – не знаю.
Сидел на помосте, бродил по помосту, лежал на помосте, выяснил, что мне давит в бок, ну да, конечно, забыл вытащить боккэн из-за пояса; вытащил, положил рядом, снова сел, – зачем тогда вытаскивал? – не думал о Ран, не думал о Момико, не думал о Каори, совсем о них не думал, намечал какие-то пути, принимал какие-то решения, отвергал, принимал другие; так, наверное, созревает плод, не осознавая, что зреет.
Когда рассвело, я покинул управу, велев Широно и Мияги сопровождать меня.
3 Паланкины у мостаКрытый, выгнутый дугой мост через Кокубу – реку, что текла по городу и впадала в гавань, – ещё издалека привлекал внимание. И перила, и кровля моста, выложенная бамбуковой дранкой, были выкрашены в цвет крови.
Здесь кучковались носильщики в ожидании заказов.
Вернее, у входа на мост носильщиков, судя по россказням старожилов, уже давно не было. Шумные, назойливые, случалось, что и под хмельком, они своими приставаниями мешали прохожим и устраивали драки, ссорясь из-за клиента. В итоге особым распоряжением властей их вынудили спуститься на берег.
Наверху, под присмотром гурьбы мальчишек, стояли только пустые паланкины и дежурил распорядитель – старик с реденькой бородкой. Выслушав клиента, он громким криком вызывал наверх тех носильщиков, что были первыми в очереди на работу, – или провозглашал имена тех, с кем клиент был знаком лично и хотел именно их – после чего отправлял паланкин к дому, где следовало принять пассажиров.
– Один паланкин, господа? – кинулся он к нам. – Два? Три?
Мы молчали.
Ещё в управе я велел моей свите не открывать рта без приказа.
– Где прикажете забрать пассажиров? Куда нести?
Мы молчали.
От реки воняло – воды Кокубы цвели круглый год.
Распорядитель забеспокоился. Пальцы его начали дрожать. На тощей шее загулял туда-сюда хрящеватый кадык.
Мы молчали.
– Заказ, – наконец произнёс я, сдвигая брови к переносице. – Вчерашний заказ из загородной усадьбы дзайбан-бугё. Женщина, девочка и ребёнок. Кто исполнял этот заказ?
– Никто, господин!
– Если ты врёшь… – начал было я.
– Я бы не осмелился! – старик упал на колени. – Никто, господин.
– Но такой заказ был?
– Был, господин. Это постоянный заказ, я знаю! Обычно за город бегают Хига и Ёхэку. Им доплачивают в доме начальника Канасуку, чтобы они меньше брали с женщин в усадьбе. Ой!
Он ладонью закрыл рот:
– Это ничего, что я проговорился? За такое не наказывают?
– Наказывают за ложь, – я шагнул к распорядителю. – И поверь, наказывают сурово. Значит, Хига и Ёхэку вчера не выполнили заказ?
– Да, господин! Они простояли весь день без работы. Пили саке, много саке! Уж не знаю, откуда у них деньги…
– Хига и Ёхэку на берегу?
– Да, господин! Кликнуть их?
– Сейчас мы спустимся вниз, – предупредил я. – Ты останешься здесь. Если я услышу, что ты окликаешь Хигу и Ёхэку, или пытаешься иным способом предупредить их о нашем визите, ты горько об этом пожалеешь. Понял?
Утратив дар речи, он только кивал.
Вниз вела довольно широкая тропа, утоптанная десятками крепких босых ног. Пока мы спускались, носильщики, задрав головы, глазели на нас. Видимо, прикидывали, кто из них знаком с почтенными, явно не бедными господами – и кому достанется выгодная работёнка. Мы шли не торопясь, позволяя рассмотреть себя в подробностях.
Выпячивали грудь – так, чтобы хорошо были видны эмблемы Карпа-и-Дракона. С недавних пор, благодаря многочисленным сплетням, эти эмблемы стали в Нахе темой для пересудов. Хига и Ёхэку, которых я не знал в лицо, также должны были увидеть эмблемы. Увидеть и сообразить, кто идёт к ним после того, как вчера они пили много саке, потратив уйму незаработанных денег.
Как они поступят, заприметив нас?
Ага, вон они. Ниже по течению с берега наверх вела ещё одна тропинка, куда более узкая и крутая, чем эта. По ней сейчас на четвереньках карабкались двое, издали напоминая пару бездомных собак.
Очень хорошо. Пусть бегут.
– Возвращаемся, – скомандовал я.
Мы вернулись ко входу на мост и вразвалочку пошли вдоль берега, к началу узкой тропинки. Времени это заняло немного. Когда мы добрались до цели, Хига и Ёхэку уже стояли там. Своей волей они не стояли бы, но выбора им не оставили. Носильщиков держали за шивороты безрукавок сыновья Мияги, Дадзай и Сикура, время от времени давая каждому пинка или затрещину.
С утра парни сменились у ворот – и с превеликой радостью, чтоб не сказать, гордостью отправились сопровождать нас. Про запасную тропинку, ведущую с берега наверх, я поведал им заранее, дав соответствующие распоряжения.
Собственно, мне было важно выяснить: побегут носильщики, которых подкармливал дом Канасуку, узнав, что к ним идёт муж их постоянных заказчиц, или не побегут?
Побежали. Испугались.
Значит, нам есть о чём поговорить.
– Господин! Мы ни в чём не виноваты! – заорал тот носильщик, что был повыше. – Мы честные люди!
– Знаешь, что такое «взмах ласточкиного крыла»? – спросил я.
– Птичка летит? – предположил носильщик пониже.
Кажется, он ждал любой вопрос, кроме этого.
– Вот эта штука летит, – я тронул деревянный меч за поясом. – Летит и прилетает. Ломает челюсть в трёх местах, и ты с тех пор пьёшь жидкую кашицу, и всё. Нравится?
– Вам нельзя убивать! – воскликнул высокий. – У вас журавль!
– Нельзя, – согласился я. – Поэтому мы что?
– Что? – тупо повторил низкий.
– Мы отлично умеем мучить, не убивая. Солжёшь мне – и будешь жить долго и несчастливо. Итак, вы должны были вчера забрать моих женщин из усадьбы?
Высокий понурился:
– Мы, господин.
– И не забрали?
– Нет, господин.
– Почему?
– Нам запретили, господин.
– Кто?
– Не можем сказать, господин, – вмешался низкий. – Простите, не можем.
– «Взмах ласточкиного крыла», – напомнил я.
– Лучше кашица, – вздохнул высокий. – Жить долго и несчастливо – это ведь всё равно жить? Так ведь, господин? Опасные люди запретили: скажу, кто, и не буду жить. Да и не видел я их, опасных: мальчишка прибежал, записку принёс. А теперь бейте, мучьте, ваша воля.
– Ваша воля, – повторил низкий.
– Избить их? – услужливо предложил Дадзай. – До полусмерти?
– Посадить за решётку? – подхватил Сикура. – У нас в управе? А потом, конечно, избить?
– Записка при тебе? – спросил я высокого.
– Да, – кивнул тот. – За подкладкой. Дозвольте, я вытащу?
Я кивнул Дадзаю: ослабь хватку.
Получив немного свободы, высокий дёрнул тёплую подкладку безрукавки – слева, где сердце. Лопнули нитки: похоже, в этом месте подкладка была пришита на скорую нитку и держалась на честном слове.
– Вот, господин.
Я взял обрывок дешёвой бумаги. Иероглифы были мне незнакомы.
– Мияги-сан, что здесь написано?
– «Никуда сегодня не ходите, – прочёл Мияги, взяв у меня записку. – Ослушаетесь, хуже будет. Лучше напейтесь, вот деньги». Опасные, значит, люди: угрожают, письма пишут, ещё и денег дают…
– Избить их? – вспомнил Дадзай, глядя на отца.
– Бросить за решётку? – подхватил Сикура. – А потом, конечно…
– Не надо, – отмахнулся я. – Пусть идут, не держите их.
Носильщики упали на колени, рассыпая тысячи благодарностей моему милосердию, превышающему милосердие будды в тысячу раз. Они не знали, что милосердие тут ни при чём: всё, что носильщики знали, они уже рассказали, а обвинить их я не мог. Не выполнить заказ, напиться в хлам вместо этого, – какое тут преступление?
Куда больше меня интересовал полученный клочок бумаги. Записка, чем ты написана? Не тушью, это я вижу. Столбик иероглифов напоминал скромные, нарочито простые пейзажи, которые в минуты досуга рисовал святой Иссэн. Что же он брал для работы? Нет, не кисть, это я помню.
Отложив выводы на потом, я сунул бумагу в рукав.
