Текст книги "Курс 1. Декабрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

– … и таким образом, можно сделать вывод, что влияние лунных фаз на магию воды было переоценено в четвёртом веке, – закончил очередной студент и выдохнул.

– Достаточно, – кивнул Торрен. – Садитесь.

Я посмотрел на часы. Время тянулось бесконечно.

– Арканакс! – наконец разнеслось по аудитории.

Сердце ёкнуло и ухнуло куда-то вниз. Я встал, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются. Вдох-выдох. Я готов.

Я направился к кафедре, стараясь ступать уверенно. Краем глаза скользнул по аудитории – и замер.

В дальнем углу, у самого окна, стояла она. Элизабет. Бледная, с опухшими глазами, вжавшая голову в плечи. Она смотрела на меня в упор – так, будто от этого взгляда зависела её жизнь. В её серых глазах было столько всего… Отчаяние? Надежда? Страх? Я не мог разобрать.

Наши взгляды встретились. Она открыла рот – беззвучно, одними губами – но тут же захлопнула и отвернулась, спрятав лицо за плечом. Элизабет отчаянно пыталась, что-то мне сказать, но не могла.

Ладно, потом, – подумал я. Сейчас было не до неё.

Я вышел в центр, положил листы на кафедру и поднял глаза на комиссию. Пять пар глаз смотрели на меня с разными выражениями: от любопытства до скепсиса.

– Ваш доклад, граф Арканакс, – сухо сказал Торрен.

Я глубоко вздохнул.

– Горные минотавры, – начал я, и мой голос прозвучал на удивление твёрдо. – Долгое время они считались просто агрессивными монстрами, терроризирующими предгорья. Но новые археологические находки позволяют взглянуть на них совершенно иначе…

Слова полились сами собой. Я говорил, и чувствовал, как аудитория затихает, вслушиваясь. Где-то в первом ряду Зигги сжимал кулаки и мысленно болел за меня. Где-то в дальнем углу, стояла девушка, которая так и не решилась заговорить. А передо мной были преподаватели, которые решали мою судьбу.

Но сейчас я не думал об этом. Я просто рассказывал историю. Историю народа, которого больше нет. Историю, которая могла бы стать уроком для всех нас.

– … чудища с бычьими головами, которые выходят из пещер только затем, чтобы убивать и разрушать. Именно так их описывают дварфийские хроники, именно так их изображают на гобеленах в замках знати.

Я сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.

Я рассказывал о том, как минотавры создавали сложные социальные структуры, как их города уходили глубоко под землю, образуя лабиринты, которые дварфы безуспешно пытались повторить веками. О том, как они развивали собственную магическую традицию – не похожую на человеческую, не похожую на дварфийскую, но от этого не менее глубокую и сложную.

– Вот этот амулет, – я указал на изображение в раздаточном материале, который подготовил заранее, – был найден в северных предгорьях. Долгое время его считали дварфийской работой, но посмотрите на символы. Это не дварфийские руны. Это письменность минотавров. И она расшифрована.

Я привёл примеры: таблички с законами, которые были справедливее многих человеческих, погребальные обряды, полные скорби и уважения к предкам, торговые договоры с теми же дварфами, которые доказывали, что отношения были не только враждебными.

– Герману фон Эйхвальду, – я кивнул в сторону Торрена, – удалось доказать, что конфликт с дварфами возник не на пустом месте. Дварфы считали горы своей территорией, данной им по праву первородства. Но минотавры жили там тысячелетиями. Они пришли раньше, освоили эти земли, построили на них свою цивилизацию. А потом пришли дварфы с их железом и огнём и сказали: «Это наше».

В аудитории стало тихо. Даже те, кто сидел на задних рядах и до этого перешёптывался, замерли.

– Это было столкновение цивилизаций, – продолжал я. – Каждая из них считала себя правой. У каждой были свои аргументы, свои святыни, свои погибшие. И если бы мы посмотрели на это глазами минотавров, возможно, история выглядела бы иначе. Может быть, мы бы увидели не монстров, а народ, который пытался защитить свой дом.

Я рассказал о мирных договорах, которые пытались заключить обе стороны. О торговле, которая велась, несмотря на войны – археологи находили дварфийские изделия в руинах минотавров и наоборот. О том, как минотавры перенимали дварфийские технологии обработки металла, а дварфы – магические практики минотавров.

– Они учились друг у друга, – сказал я. – Даже когда убивали друг друга. Потому что война не отменяет уважения. Потому что даже враг может научить тебя чему-то.

Я замолчал, собираясь с мыслями для финала.

– История учит нас, что правда всегда сложнее, чем кажется. Минотавры не были просто монстрами. Они были народом – со своей культурой, своей магией, своей болью. И мы потеряли их. Потеряли из-за собственной предвзятости, из-за нежелания взглянуть на мир чужими глазами. А могли бы… могли бы узнать столько всего.

Тишина в аудитории стояла такая, что было слышно, как где-то за стеной капает вода. Кап… кап… кап… Каждый звук отдавался в ушах.

Потом Торрен поднялся со своего места.

Я замер. Этого не было в сценарии.

Он посмотрел на меня поверх очков – и начал аплодировать.

Медленно, отчётливо, глядя прямо в глаза. К нему присоединилась леди Мортон – её аплодисменты были тише, но от этого не менее искренние. Громвальд хлопнул своими огромными ладонями раз, другой, третий – и звук разнёсся по аудитории, как гром.

Потом зааплодировали студенты. Сначала неуверенно, потом всё громче, и вот уже весь зал гремел овацией.

Я стоял, чувствуя, как краска заливает щёки. Это было… неожиданно. Приятно, но неожиданно.

Когда аплодисменты стихли, Торрен снова сел и жестом предложил мне продолжать.

– Вопросы будут? – спросил я, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках.

– Будут, – кивнул он, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. – Обязательно будут. Но сначала я хочу сказать, Арканакс. Вы меня удивили. Приятно удивили.

Я выдохнул, готовясь к следующему раунду. Вопросы – это всегда сложно. Но после такой поддержки можно было справиться с чем угодно.

Вопросы посыпались один за другим, как горох из прохудившегося мешка.

Профессор Торрен подался вперёд, и его глаза за стеклами очков блеснули хищным блеском. Это был его коронный взгляд – взгляд человека, который сейчас найдёт слабое место и будет долго и с удовольствием его ковырять.

– Граф Арканакс, – начал он, и в его голосе послышались маслянистые нотки, – Вы упомянули методологию датировки находок. Не могли бы Вы подробнее остановиться на том, как именно фон Эйхвальд определял возраст артефактов? И главное – насколько эти методы соответствуют современным стандартам?

Я выдохнул. Этот вопрос мы с Катей прокручивали раз десять.

– Методология фон Эйхвальда, – ответил я, – базировалась на трёх основных принципах. Во-первых, стратиграфический анализ – то есть изучение слоёв земли, в которых находились артефакты. Во-вторых, магический остаточный фон – каждый предмет хранит следы магии своего времени, и по интенсивности свечения можно определить возраст с погрешностью плюс-минус пятьдесят лет. И в-третьих, сравнительный анализ с дварфийскими хрониками, где часто упоминались контакты с минотаврами.

Торрен кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Современные стандарты, – продолжил я, – добавили к этому методу магической спектроскопии, который фон Эйхвальд, естественно, использовать не мог. Но его базовая методология подтверждена позднейшими исследованиями – в том числе работами магистра Вейсмана, который в своих трудах неоднократно ссылался на раскопки фон Эйхвальда.

– Достаточно, – Торрен откинулся на спинку стула и даже, кажется, чуть расслабил губы. Для него это было равносильно овациям.

Леди Мортон подняла руку, и я сразу почувствовал, как напряжение спадает. Её вопросы никогда не были каверзными – только уточняющими, помогающими раскрыть тему глубже.

– Вы упомянули магическую традицию минотавров, – сказала она мягко. – Не могли бы Вы рассказать подробнее о том, как она проявлялась? Были ли у них свои школы магии, свои направления?

Я улыбнулся. Это была моя любимая часть доклада.

– Судя по найденным артефактам и расшифрованным текстам, у минотавров существовало как минимум три направления магии. Первое – боевая магия, ориентированная на усиление физической силы и создание защитных барьеров. Второе – магия земли, связанная с их подземным образом жизни. Они умели укреплять тоннели, создавать иллюзии в лабиринтах, даже управлять небольшими землетрясениями. И третье, самое интересное – магия памяти.

– Магия памяти? – переспросила леди Мортон, и в её глазах загорелся неподдельный интерес.

– Да. Минотавры верили, что смерть – это не конец, а переход в иное состояние. Они создавали специальные амулеты, которые хранили воспоминания умерших. Считалось, что вожди продолжают жить в этих амулетах и могут советовать потомкам. – Я указал на изображение одного из артефактов. – Вот этот камень, например, содержит в себе магический слепок личности. Мы не можем его активировать – утрачена технология, – но сам факт существования таких артефактов говорит о высоком уровне развития.

Леди Мортон удовлетворённо кивнула и что-то записала в блокнот.

И тут произошло неожиданное.

Громвальд, который всё это время сидел с каменным лицом и, казалось, дремал с открытыми глазами, вдруг подался вперёд и прогудел:

– А скажи-ка, парень. Эти твои минотавры… они в бою магические снаряды использовали? Ну, типа наших, только свои?

По аудитории прокатился лёгкий смешок. Громвальд с его физкультурными вопросами на защите исторического доклада – это было… неожиданно.

Но я не растерялся.

– Использовали, профессор, – ответил я серьёзно. – Найдено несколько экземпляров так называемых «каменных ядер» с магической накачкой. Они метались с помощью специальных пращей или катапульт. Правда, в отличие от наших снарядов, минотавровские не взрывались при ударе, а создавали зону временной дезориентации. Противник терялся в пространстве и не мог понять, где свои, а где чужие.

Громвальд удовлетворённо крякнул и откинулся назад.

– Хороший ответ, – прогудел он. – Молодец.

Я чувствовал, как внутри разливается тепло. Я знаю это, я правда это выучил, я понимаю, о чём говорю. Каждая фраза ложилась ровно, каждый ответ находил отклик.

– Ещё вопросы? – спросил я, обводя взглядом преподавательский стол.

И тут с задних рядов поднялась фигура.

Греб.

Я заметил его ещё когда заходил – он сидел в самом углу, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем выражением, которое обычно бывает у хищника перед прыжком. Но я надеялся, что он не решится. Что хоть здесь, на публичной защите, он не будет выпендриваться.

Напрасно надеялся.

Он медленно прошёл вперёд, и каждый его шаг гулко отдавался в тишине аудитории. Студенты оборачивались, перешёптывались. Преподаватели насторожились. Я видел, как Катя, сидевшая у двери (она проскользнула незаметно, чтобы поддержать меня), побледнела и вцепилась в край скамьи.

Греб остановился прямо напротив кафедры. В его глазах горел тот самый хищный блеск, который я уже видел – в коридоре, когда он плевал мне под ноги, в столовой, когда сверлил взглядом, вчера, когда хотел что-то сказать, но не решался.

– У меня вопрос, – сказал он, и голос его прозвучал вызывающе, почти нагло. Он даже не потрудился обратиться к преподавателям – говорил прямо мне, будто мы были одни в этой аудитории. – Ваш доклад основан на трудах фон Эйхвальда. Это так?

– Да, – ответил я спокойно. – Частично.

– Частично, – усмехнулся он. – А Вы знаете, что фон Эйхвальд был дискредитирован ещё в прошлом веке? Его раскопки признаны фальсификацией, его методы – шарлатанством, а его выводы – ложью. На каком основании Вы строите свою теорию на лжи?

В аудитории повисла такая тишина, что было слышно, как где-то наверху скрипнула половица под ногами замешкавшегося студента. Преподаватели переглянулись. Торрен нахмурился, леди Мортон прикрыла глаза, Громвальд сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Я посмотрел на Греба. На его торжествующую улыбку. На его глаза, в которых уже плясали чертики победы.

И я… улыбнулся.

Спокойно, открыто, даже чуть снисходительно.

– Благодарю за вопрос, – сказал я, и мой голос прозвучал ровно, без тени волнения. – Вы совершенно правы, ранние работы фон Эйхвальда действительно подвергались критике. Более того, некоторые из них были официально признаны подделками – это доказано и не оспаривается.

Греб моргнул. Он явно не ожидал такого начала.

– Но, – я поднял палец, и аудитория затаила дыхание, – в своём докладе я опирался не на ранние, а на поздние исследования фон Эйхвальда. Те, что были проведены после его знаменитой экспедиции в Северные предгорья, где он нашёл подтверждения своим теориям. Эти исследования были подтверждены дварфийскими архивами, обнаруженными уже после его смерти.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

– Если Вы обратите внимание на страницу семь, – я указал на раздаточный материал, который лежал перед каждым преподавателем, – там есть прямые ссылки на эти архивы. Номера документов, даты, даже имена дварфийских писцов, которые их составляли. А на странице двенадцать – сравнительный анализ, доказывающий подлинность находок фон Эйхвальда. Я специально включил эти данные, чтобы избежать как раз таких вопросов.

Греб открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

– Но… – начал он.

– Более того, – перебил я, не давая ему опомниться, – методология, которую использовал фон Эйхвальд в поздний период, была впоследствии подтверждена магической экспертизой, проведённой независимой комиссией при императорской академии. Если у Вас есть сомнения, я могу предоставить копии заключений. У меня есть доступ к архивам.

Греб стоял красный, как рак. Его лицо пошло пятнами, кулаки сжимались и разжимались. Он явно не ожидал такого отпора.

– И ещё, – добавил я, уже чуть мягче, но с ноткой иронии. – Если Вы хотите оспорить мои выводы, рекомендую сначала ознакомиться с первоисточниками. Все ссылки в докладе есть. Можете проверить каждую.

Торрен хмыкнул. Громко, отчётливо. В этом хмыке слышалось такое удовольствие, будто он только что выиграл крупный спор.

– Ещё вопросы, фон Штернау? – спросил он, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка.

Греб покачал головой. Он не сказал ни слова – просто развернулся и, не глядя ни на кого, пошёл к своему месту. Спина его была напряжена, шаги – тяжёлыми.

Я проводил его взглядом и успел заметить, как на задних рядах кто-то тихо засмеялся. Кажется, у Греба было не так уж много сторонников. Да и студенты уже перестали судачить о том, что я насильник. Видимо сплетня была уже избита и не интересна.

Но самое занимательное я увидел, когда он проходил мимо выхода. Там, прислонившись к стене, стояла Элизабет. Она смотрела на брата – и в её взгляде не было сочувствия. Только усталость и какая-то странная, горькая обречённость.

Греб прошёл мимо, даже не взглянув на неё.

Я перевёл дух и посмотрел на преподавателей. Торрен кивнул – едва заметно, но я понял: всё хорошо.

– Можете продолжать? – спросил он.

– Да, профессор, – ответил я, чувствуя, как адреналин понемногу отпускает.

Но вопросов больше не было. Только тишина – уважительная, заинтересованная. И где-то в глубине души я знал: это победа. Не только над Гребом. Над собой. Над страхом. Над неуверенностью.

Я справился.

* * *

Преподаватели совещались недолго. Они даже не отходили к окну, как это обычно бывало на сложных защитах – просто переглянулись, обменялись парой фраз, и Торрен коротко кивнул, принимая общее решение.

Он поднялся со своего места, и аудитория затихла в ожидании. Я стоял у кафедры, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ладони вспотели, листы в руках слегка подрагивали – хотя чего уж теперь бояться, всё уже позади.

– Оценка за доклад, – торжественно произнёс Торрен, и его голос разнёсся под высокими сводами аудитории, – отлично.

Тишина взорвалась аплодисментами. Искренними, громкими, от души. Хлопали не только друзья – хлопали те, кто сидел на задних рядах, кто просто пришёл посмотреть, кто ещё час назад был мне незнаком. Хлопала леди Мортон, улыбаясь так тепло, будто я её собственный сын. Громвальд басил что-то одобрительное, и его огромные ладоши создавали звук, похожий на раскаты грома. Даже Торрен позволил себе лёгкое подобие улыбки – для него это было равносильно бурным овациям.

– Граф Арканакс, – добавил он, когда шум немного стих, – Вы нас приятно удивляете. Весь семестр Вы показывали средние результаты, а тут вдруг… – он развёл руками. – Похоже, Вы нашли свой предмет. Ждём от Вас новых работ. И не только по минотаврам.

– Спасибо, профессор, – ответил я, чувствуя, как губы сами расползаются в глупой, счастливой улыбке.

Я собрал свои листы со стола – они уже не дрожали, потому что и руки перестали дрожать, – аккуратно сложил их в папку, поклонился преподавателям и направился к выходу. Каждый шаг давался легко, будто я шёл не по каменному полу, а парил в воздухе.

Дверь распахнулась, и я вышел в коридор.

И тут меня накрыло.

Лана бросилась на шею первой. Она буквально повисла на мне, обхватив руками и ногами, и закричала так, что, кажется, стены академии дрогнули:

– Я знала! Я знала, что ты справишься! Мой гений! Мой умница! – Она целовала меня в щёки, в нос, в лоб, не обращая никакого внимания на то, что на нас смотрят проходящие мимо студенты. Её алые глаза сияли таким счастьем, что я сам чуть не прослезился.

– Лан, задушишь, – просипел я, смеясь.

– Ничего, переживёшь!

Следующей подошла Мария. Она выступала первее меня и, разумеется, сдала тоже на отлично. Маша не прыгала на шею, не кричала – просто подошла, обняла крепко-крепко, прижалась на секунду, а потом отстранилась и чмокнула в щёку. Её зелёные глаза смотрели с такой теплотой, что внутри всё переворачивалось.

– Горжусь, – прошептала она одними губами, но это слово значило больше, чем любые громкие фразы.

Я обнял её в ответ, чувствуя, как пахнут её волосы – чем-то знакомым, домашним, уютным.

Потом я поднял глаза и увидел Катю, которая последовала на выход за мной из аудитории.

Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, и улыбалась. Не так, как обычно улыбалась на людях – сдержанно, официально, – а по-настоящему. Широко, открыто, будто это она только что защитила доклад на отлично. В её глазах блестели счастливые искорки, и она даже не пыталась их скрыть.

Я подошёл к ней. На секунду замер, встречаясь взглядом. А потом обнял – быстро, но крепко, чувствуя, как она на мгновение прижимается в ответ.

– Спасибо, – сказал я тихо, одними губами, но она поняла.

– Ты сам молодец, – ответила Катя, и в её голосе не было ни капли притворной скромности. – Я только помогла.

– Ты сделала больше, чем просто помогла.

Она чуть покраснела и отстранилась, но улыбка не погасла.

И тут в разговор ворвался Громир. Он возник из ниоткуда, как всегда, и хлопнул меня по спине своей огромной ладонью. Звук был такой, будто по камню ударили. Я качнулся вперёд, едва удержавшись на ногах.

– Молодец, братан! – заорал он на весь коридор. – Я ж говорил, что ты справишься! А этот Греб… – он скривился, – видел его рожу? Я думал, он лопнет от злости!

– Громир, тише, – зашипел Зигги, подходя и поправляя очки. – Не ори на всю академию.

– А что такого? – не унимался Громир. – Пусть все знают, какой у нас друг умный!

Зигги закатил глаза, но улыбался. Он протянул мне руку, и когда я пожал её, сказал с деланой серьёзностью:

– Ну, теперь ты официально не просто спортсмен, но и умник. С тебя причитается.

– С меня причитается? – рассмеялся я. – Я из-за вашего храпа выучить ничего не могу. А я смотрю после моего доклада сделали перерыв?

Лана, которая всё это время висела на моей руке, вдруг хлопнула в ладоши:

– Так, всё! Пошли в столовую! Отметим!

– Отметим чем? – насторожился Зигги.

– Чай, компот, пирожные, – перечислила Лана. – Ты что подумал? Мы культурно посидим.

– А, ну если культурно, – Зигги облегчённо выдохнул.

Мария взяла меня за другую руку, и мы двинулись по коридору – всей гурьбой, шумные, счастливые. Громир что-то рассказывал про то, как он чуть не задушил Греба взглядом, когда тот задавал свой дурацкий вопрос. Зигги комментировал, что Громир вообще не умеет убивать взглядом, у него для этого арбалет есть. Катя шла рядом и тихо смеялась.

Я смотрел на них – на своих друзей, на своих девушек – и чувствовал, как внутри разливается тепло. Настоящее, глубокое, до самого дна души.

Сегодня был хороший день. Очень хороший день.

* * *

Но, стоило нам только уйти. Как профессора решили продолжить. Так что я остался в коридоре, дожидаться друзей, которые ещё не сдали. Прошло несколько часов. Я хотел есть. Но, адреналин, Лана, Мария, а затем друзья, что выходили по одному, перекрывали это чувство. А затем…Let’s go stolovaja!

* * *

Столовая встретила нас привычным гулом. Здесь всегда было шумно, всегда пахло едой и магией, всегда кто-то смеялся или спорил. Но сегодня для нас этот гул звучал по-особенному – как музыка, как саундтрек к нашему маленькому празднику.

Мы заняли большой стол у окна, отодвинув стулья с таким видом, будто захватили вражескую территорию. Лана командовала набегом на еду: кто-то пошёл за чаем, кто-то за компотом, кто-то за пирожными. Через пять минут стол ломился от тарелок и кружек.

Громир, который куда-то отлучился на пару минут, вернулся с самым загадочным видом и выложил на середину стола… пирожное. Огромное, с кремовыми розочками, явно не из студенческой столовой.

– Откуда? – выдохнул Зигги.

– Из преподавательской, – невозмутимо ответил Громир, усаживаясь.

– Как⁈

– Не спрашивай.

Мы переглянулись и решили не спрашивать. Пирожное было слишком красивым, чтобы задавать вопросы.

Лана подняла свою кружку с чаем. В её алых глазах плясали чертики.

– За Роберта! – провозгласила она. – За нашего гения-минотавра!

– Я не минотавр, – возразил я, но меня никто не слушал.

– Но доклад про них был отличный, – засмеялась Мария, прижимаясь ко мне плечом. – Так что засчитывается. Ты теперь почётный минотавр академии.

– У меня даже рогов нет.

– Это поправимо, – вставил Зигги, поправляя очки.

– Иди ты.

Мы чокались кружками, ели, смеялись. Кто-то рассказывал истории, кто-то подливал чай, кто-то незаметно стащил кусок пирожного (я видел, Громир, это был ты). Атмосфера была такой тёплой, такой уютной, что, казалось, можно протянуть руку и потрогать это счастье.

Зигги, раскрасневшись от чая и эмоций, рассказывал, как он чуть не провалился на защите, перепутав даты правления какого-то древнего мага. – Я говорю: «В пятом веке», а Торрен смотрит на меня и говорит: «В пятом? Вы уверены?». И тут до меня доходит, что я перепутал пятый с шестым. Я стою, красный как рак, и выдаю: «Я имел в виду, что в пятом веке были предпосылки, а в шестом – расцвет». И Торрен такой: «Лихо вывернулись. Ладно, проехали».

Мы заржали. Зигги умел выкручиваться – это факт.

Громир, который до этого молча уничтожал бутерброды, вдруг оживился:

– А я вообще не понял, о чём меня Элиан спрашивал. Сидит, смотрит своими глазищами и говорит: «Объясните природу магического резонанса в артефактах третьего порядка». А я даже не знал, что есть какие-то порядки! Ну я и выдал: «Потому что магия».

– И что? – спросил я.

– А он подумал, улыбнулся и говорит: «Ответ неверный, но аргумент убедительный»! – Громир заржал так, что, кажется, стол подпрыгнул. – Представляете? «Потому что магия» – и сдал!

Катя качала головой, но улыбалась. Она сидела напротив, и в её глазах было столько тепла, сколько я редко видел. Она была здесь, с нами, своя. Уже своя.

Я смотрел на них. На Лану, которая сидела рядом и незаметно гладила мою руку под столом – её пальцы выписывали круги на моей ладони, и от этого по телу разбегались мурашки. На Марию, которая что-то оживлённо обсуждала с Катей – кажется, опять про ювелирку, потому что то и дело мелькали слова «сапфиры» и «оправа». На Громира и Зигги, которые спорили, кто больше заслуживает последний кусок пирожного, и чуть не подрались.

И думал о том, что это, наверное, самый лучший день за последнее время. Нет, не наверное – точно. Самый лучший.

В какой-то момент я поднял глаза и увидел её.

Элизабет стояла у входа в столовую. Одна, вжав голову в плечи, бледная, с опухшими глазами. Она смотрела на нашу компанию – на наш смех, на наше тепло, на наше счастье. И в её взгляде было что-то такое… тоскливое. Такое голодное. Будто она смотрела на витрину с едой, будучи голодной, но зная, что ей никогда не войти внутрь.

Наши взгляды встретились. Она дёрнулась, развернулась и вышла, почти побежала.

– Ты чего? – спросила Лана, почувствовав, как я напрягся.

– Да так, – ответил я, отводя глаза. – Показалось.

Но это не было «показалось». И мы оба это знали.

* * *

Вечером, когда мы расходились по комнатам, я поймал себя на мысли, что этот день останется в памяти надолго. Последний экзаменационный день перед каникулами. Мы стояли у развилки – девочкам направо, мальчикам налево – и не хотели расходиться.

– Напиши мне, – сказала Лана, чмокнув меня в щёку.

– И мне, – добавила Мария, чмокнув в другую.

Громир хлопнул меня по плечу, и мы пошли к себе. В комнате было тихо, только Зигги шуршал страницами блокнота, делая какие-то заметки перед отъездом.

Я лёг на кровать, уставился в потолок и прокручивал в голове события дня. Защита. Вопросы. Греб. Аплодисменты. Друзья. Счастье.

24 декабря. Утро

Я проснулся с ощущением, что время ускорилось.

Это было странное чувство – будто кто-то невидимый крутит ручку магических часов, и дни пролетают один за другим, не успевая запечатлеться в памяти. Вчера была защита, сегодня – консультации, а завтра – сборы, и вот уже совсем скоро я уеду из академии на целых две недели.

Две недели. Это звучало как вечность. И одновременно – как мгновение.

Мысли путались, как нитки в клубке, который размотал кот. Они цеплялись друг за друга, создавая причудливые узоры: защита, аплодисменты, лицо Греба, красное от злости, улыбка Кати в библиотеке, алые глаза Ланы, обещающие что-то… И поверх всего этого – тихий, настойчивый вопрос: «А что дальше?»

Но внутри было тепло. Уютно. Сессия почти позади, остались только формальности. Последние штрихи перед долгожданной свободой. Я чувствовал себя художником, который только что закончил сложную картину и теперь просто поправляет рамку.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Надо же, как всё изменилось за несколько месяцев. В начале семестра я боялся каждого зачёта, каждой контрольной, каждого взгляда преподавателя. А теперь… теперь я почти скучал по этой беготне. Почти.

Потолок в нашей комнате был старым, с лепниной по краям и тёмным пятном в углу – следом от магического эксперимента Громира, который пошёл не по плану. Мы тогда долго смеялись, а потом Зигги замаскировал пятно иллюзией, но иллюзия со временем съехала, и теперь пятно смотрело на нас как напоминание: «Не играйте с магией, если не умеете».

– Ты чего уставился? – раздался голос Громира. – Дырку в потолке проесть хочешь?

Я повернул голову. Громир уже не спал. Он сидел на кровати, согнувшись в три погибели, и задумчиво крутил в руках арбалет. Его рыжие волосы торчали в разные стороны, лицо было сонным, но в глазах уже загорался тот самый огонёк, который появлялся у него только при виде оружия.

– Ты зачем арбалет с утра рассматриваешь? – спросил я, садясь на кровати.

– Думаю, брать ли на консультацию.

– На консультацию по алхимии?

– А вдруг леди Мортон разозлится? – Громир посмотрел на меня с абсолютно серьёзным лицом. – Вдруг я её случайно взорву? Лучше быть готовым.

Я представил эту картину: Громир с арбалетом на консультации, леди Мортон, читающая лекцию о стабилизирующих реагентах, и вдруг… Нет, даже думать не хотелось.

Зигги, как обычно, строчил в своём вечном блокноте. Он сидел за столом, сгорбившись, и его перо двигалось с такой скоростью, будто от этого зависела судьба вселенной. Я даже не знал, что он туда записывает – может, секретные формулы, может, любовные послания к Тане, а может, просто список покупок. Но блокнот был его неотъемлемой частью, как очки – частью лица.

– Зигги, ты чего там пишешь с утра пораньше? – полюбопытствовал я, натягивая штаны и пытаясь попасть ногой в нужное отверстие. Получалось плохо – сон ещё не до конца отпустил.

– План на каникулы, – ответил он, не поднимая головы. – Хочу всё расписать по часам, чтобы ничего не упустить. Таня сказала, что у них дома куча традиций, и я должен их все запомнить.

– Традиции по часам не записывают, – философски заметил Громир. – Их чувствуют.

Зигги поднял голову и посмотрел на него с таким удивлением, будто арбалет заговорил.

– Ты чего это такой умный с утра?

– Я всегда умный, – обиделся Громир. – Просто вы не цените.

Я рассмеялся и наконец-то справился со штанами.

– Консультация у кого? – спросил я, приглаживая волосы рукой. Зеркало было далеко, а лень – близко.

– У леди Мортон, – ответил Зигги, возвращаясь к блокноту. – По алхимии. Она обещала объяснить, как не взорвать лабораторию в следующем семестре.

– Полезно, – хмыкнул я, представив, как Зигги с его любовью к экспериментам пытается не взорвать лабораторию. – Особенно для тебя. А у меня у Торрена. Будет спрашивать, что я понял из его лекций.

– И что ты понял? – подал голос Громир, отрываясь от созерцания арбалета.

Я задумался. Что я действительно понял из лекций Торрена? Не считая, конечно, того, что магические потоки подчиняются законам, которые он выводил на доске с таким видом, будто писал завещание.

– Что он любит, когда студенты молчат и кивают, – наконец выдал я. – И иногда делают вид, что записывают. Если очень убедительно делать вид, он может даже поверить, что ты всё понял.

– Стратегия, – одобрительно кивнул Громир. – Работает?

– Проверено временем, – усмехнулся я. – За весь семестр я ни разу не прокололся.

– А на экзамене? – спросил Зигги, поднимая голову.

– На экзамене пришлось по-настоящему. Но это уже другая история.

Мы рассмеялись. В комнате сразу стало светлее, будто даже магические светильники загорелись ярче. В этом было что-то такое… родное, что ли. Трое друзей, утро, дурацкие шутки – и впереди целый день, полный консультаций, встреч и разговоров.

– Ладно, – я встал и потянулся так, что хрустнули кости. – Пойду умываться. А то Торрен не прощает, если от студента пахнет сном.

– Удачи, – махнул рукой Зигги. – Встретимся в столовой.

– Ага.

Я вышел в коридор, и утренняя прохлада академии окутала меня. Где-то вдалеке уже слышались голоса – студенты просыпались, готовились к последним дням. За окнами медленно падал снег, укутывая землю белым одеялом.

И я подумал: как же хорошо, что всё это у меня есть. Друзья. Академия. Будущее.

Даже если оно такое неопределённое.