Текст книги "Курс 1. Декабрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

– Оливия, – начал я, стараясь говорить мягко, – ты не бойся. Я не ругать тебя пришёл.

Она подняла голову. В её глазах мелькнуло удивление, смешанное с надеждой.

– Я просто хочу понять, – продолжил я, присаживаясь на край своей кровати. – Как у вас дела? Что ты думаешь о ваших отношениях с Громиром?

Она замялась, но ответила твёрдо:

– Господин, я… я люблю его. Правда. И он меня. Я понимаю, что это может показаться странным – служанка и аристократ, но…

– Ты не строишь иллюзий? – перебил я. – Понимаешь, что это не просто? Что могут быть трудности?

– Понимаю, – кивнула она. – Мы говорили об этом. Много раз. Я знаю, что меня могут осуждать, что на нас будут косо смотреть. Но мне всё равно. Потому что он… он для меня всё.

Я смотрел на неё и видел в её глазах ту самую решимость, которая бывает только у настоящих чувств.

– Хорошо, – сказал я. – Но будь осторожна. В академии сейчас почти никого нет, но всё же. Не светитесь сильно. Сплетни разносятся быстро.

– Я понимаю, господин. Спасибо вам.

– За что?

– За то, что разрешили мне остаться с ним в академии, – она поклонилась. – За то, что Вы такой… хороший господин. С тех пор как я стала Вашей служанкой, моя жизнь стала счастливее. Столько приятных моментов… Я Вам очень благодарна.

Мне стало немного неловко от её слов. Я не привык к такой откровенной благодарности.

– Ладно, – я встал. – Иди. И позови этого оболтуса.

Она улыбнулась, поклонилась и выскользнула за дверь.

Я вышел следом. В коридоре, прижавшись к стене, стоял Громир. Увидев нас, он подскочил и зашептал, косясь на Оливию:

– Ну что? Что она сказала? Ты её не обидел? Всё нормально?

– Всё хорошо, – ответил я тихо, чтобы не привлекать внимания случайных прохожих. – Она молодец. И вы молодцы. Просто будьте аккуратнее. Я серьёзно.

– Спасибо, брат, – выдохнул он и, не сдержавшись, хлопнул меня по плечу. Получилось больно, но я стерпел.

– Иди уже, – махнул я рукой. – А мне пора. Девчонки ждут.

Громир кивнул, схватил Оливию за руку и утащил в комнату. Я услышал, как щёлкнул замок, и усмехнулся.

Остаток дня мы провели в комнате у Ланы. Катя притащила какой-то кристалл с записью популярного сериала – «Постучись ко мне в кабинет». Девушки устроились на кровати, я примостился в кресле, и мы начали смотреть.

История была про министерского служащего Серкана Бульона – высокомерного, педантичного, помешанного на порядке, и его секретаршу, которая должна была терпеть его закидоны, но в итоге, конечно, они влюбились друг в друга. Девушки хохотали до слёз. Катя заливалась так, что у неё слёзы текли по щекам, Мария прикрывала рот ладошкой и мотала головой, а Лана то и дело тыкала меня в бок и шептала: «Смотри, смотри, это ж ты! Точь-в-точь!».

– Я не такой! – возмущался я.

– Ага, – фыркала Катя. – А кто на зачёты опаздывал? Кто конспекты терял? Кто с Гребом ругался?

– Это другое!

– Конечно-конечно, – поддакивала Мария, утирая слёзы. – Ты просто идеальный.

Я смотрел на них – на этих трёх девчонок, которые смеялись, спорили, переживали за героев, – и чувствовал себя невероятно счастливым. Да, я был не Серкан Бульон. У меня не было министерства и секретарши. Но было кое-что другое – настоящие чувства, тёплая компания и осознание, что всё это моё.

И пусть в нашей жизни тоже хватало драм и недопониманий – как в любом сериале. Главное, что мы были вместе.

Фансервис.

– Мелиса, ты видела, что он опять сделал? – шептала Лейла, прижимаясь к стеклянной стене офиса.

– Видела, – кивала Мелиса, поправляя очки. – Он снова вызвал её в кабинет. Восьмой раз за день.

– Ох уж этот Серкан Бульон! – закатила глаза Лейла. – Весь такой высокомерный, неприступный. Думает, если он министерский служащий с идеальной причёской, то ему всё можно.

– Ага, – поддакнула Мелиса. – Стоит в своём идеально выглаженном костюме, папки по линеечке сложены, ручки по цветам радуги разложены. И смотрит на неё так, будто она тут работает, а не жизнь ему спасает.

Внутри кабинета Серкан стоял у окна, заложив руки за спину. Идеальный пробор, наглаженные брюки, ботинки, в которых отражались лампы дневного света. Эда сидела за своим столом и делала вид, что увлечена бумагами.

– Эда, – произнёс он, не оборачиваясь. Голос – бархат, но с нотками металла. – Я просто хочу, чтобы ты знала. То, что я помогаю Сиси с документами, не означает, что у меня есть к ней какие-то чувства. Это исключительно деловая помощь. Как старшего коллеги младшему.

– Серкан-бей, – Эда подняла голову и посмотрела на него с абсолютно невозмутимым лицом. – Мне всё равно, кому Вы помогаете. Я вообще не думаю об этом. У меня свои дела.

– Свои дела? – он резко развернулся. – Три раза опаздывала на этой неделе. Отчёты сдаёшь в последний момент. В твоих делах, видимо, сплошной хаос.

– Это творческий хаос, – парировала Эда. – В отличие от Вашего стерильного порядка, который, кстати, пугает посетителей. Они думают, что попали в морг.

За стеклом Лейла и Мелиса чуть не задохнулись от смеха, прикрывая рты ладонями.

– Ой, не могу, – выдохнула Лейла. – Она ему выдала! Сказала про морг!

– Смотри, смотри, – Мелиса ткнула подругу в бок. – У него глаз дёрнулся. Сейчас будет монолог.

И действительно, Серкан сделал шаг вперёд, поправил идеальный узел галстука и открыл рот…

Но Эда его опередила:

– И кстати, насчёт Сиси. Она сама прекрасно справляется. Без Вашей высокомерной помощи. Так что если Вы пытаетесь меня разжалобить или вызвать ревность – не тратьте время. Мне правда всё равно.

– Ревность? – Серкан поперхнулся воздухом. – Ты думаешь, я пытаюсь вызвать у тебя ревность? Эда, ты переоцениваешь своё значение в моей жизни.

– А Вы – своё в моей, – улыбнулась она самой сладкой улыбкой и снова уткнулась в бумаги.

В коридоре Лейла схватилась за сердце.

– Она богиня. Просто богиня. Он там плавится, а она ему: «Вы в моей жизни никто». Я в шоке.

– А он? – Мелиса кивнула на Серкана, который стоял посреди кабинета с открытым ртом. – Он же сейчас лопнет от злости. Смотри, уши красные.

– Ох уж этот Серкан Бульон, – хором прошептали подруги и прыснули со смеху, когда он, так ничего и не сказав, резко развернулся и вышел из кабинета.

– Эда, – донеслось из коридора уже удаляющееся, – завтра чтобы отчёты были на столе в девять ноль-ноль!

– Как скажете, Серкан-бей, – пропела она, убедившись, что он ушёл, откинулась на спинку стула и улыбнулась так, что стало ясно: всё идёт по плану.

26 декабря

Последний день в академии перед каникулами выдался суматошным до невозможности. Это было даже не утро, а какой-то бесконечный квест по коридорам, где каждый преподаватель, каждый лаборант и каждая тумбочка норовили всучить мне последнюю бумажку, последнюю подпись, последнее «а не забыли ли вы, Арканакс, сдать отчёт по практическим работам?».

Я проснулся ни свет ни заря – спасибо нервному организму, который решил, что отдыхать мне пока рано. Громир ещё дрых, раскинувшись на кровати звездой, и издавал такие рулады, что, казалось, стены вибрировали. Зигги уже не было – его кровать пустовала, а на подушке лежала записка: «Убегаю сдавать ключи. Если выживу – встретимся вечером».

Я вздохнул, натянул штаны и отправился в бой.

Третья аудитория – подпись у лаборанта. Там стояла очередь из таких же замученных студентов, и все как один переминались с ноги на ногу, сжимая в руках зачётные книжки. Лаборант – пожилой мужчина с вечно недовольным лицом – принимал ключи от шкафчиков и ставил заветные печати. Когда подошла моя очередь, он посмотрел на меня так, будто я был главным подозреваемым в деле о пропаже трёх колб в прошлом семестре.

– Арканакс, – протянул он, листая свой журнал. – А где ключ?

– Вот, – я протянул ему маленький металлический предмет, который чудом сохранил с сентября.

– Хм, – он повертел ключ в руках, будто проверяя подлинность, и поставил подпись. – Свободны.

Я выдохнул и побежал дальше.

Пятая аудитория – сдача ключа от шкафчика в раздевалке. Там уже орудовал физрук Громвальд, который принимал спортивную форму и выдавал справки о том, что ты ничего не украл и не сжёг магическим потом.

– Роберто! – рявкнул он, увидев меня. – Форма где?

– Вот, профессор, – я протянул ему потрёпанный пакет со своей спортивной экипировкой.

Громвальд запустил руку внутрь, понюхал (я даже не хочу знать, зачем), удовлетворённо кивнул и махнул рукой:

– Иди давай. В следующем семестре жду в сборной. Не забудь!

– Не забуду, профессор, – пообещал я, выскальзывая за дверь.

Библиотека. Моё самое страшное испытание. Вчера я занёс не все книги. Потому сегодня, как и многие, пришёл с тележкой, наполненной книгами. Очередь была огромной. Студенты выходили от библиотекорши с бледными лицами, некоторые – со слезами на глазах.

– Арканакс, – прошипела она, когда я наконец добрался до стола. – Ваши книги!

Я выложил перед ней стопку фолиантов, которые брал для учёбы и часть для доклада, которые забыл у Волковой в комнате. Она пробежала по ним взглядом, сверилась со своим журналом и… замерла.

– А где «История горных минотавров»?

– Вот же, – я ткнул пальцем в самую нижнюю книгу.

– Это второе издание, – её голос стал ледяным. – А Вы брали ещё первое.

Я похолодел. Первое издание? Я вообще не помнил, какое брал. Я даже не знал, что они бывают разными.

– Я… – начал я, но она перебила:

– Первое издание стоит триста крон. Если Вы его потеряли…

– Я не терял! – выпалил я, лихорадочно соображая. – Оно… оно у меня в комнате. Я сейчас принесу.

– Бегом, – рявкнула она. – У Вас десять минут, потом я закрываю ведомость.

Я рванул так, что, кажется, побил все свои спортивные рекорды. Влетел в комнату, перерыл все вещи, заглянул под кровать, в шкаф, в тумбочку. Книги нигде не было. Сердце колотилось где-то в горле.

– Твою ж… – выдохнул я, и тут мой взгляд упал на стол Зигги. Там, под стопкой его блокнотов, лежала та самая книга. Первое издание. С печатью библиотеки.

Я схватил её и помчался обратно. Влетел в библиотеку за секунду до того, как библиотекарь закрыла ведомость.

– Вот, – выдохнул я, протягивая книгу.

Она взяла её, полистала, сверилась с журналом и… поставила подпись. Даже не посмотрела на меня. Просто махнула рукой – проваливай.

Я вышел из библиотеки на ватных ногах и прислонился к стене. Жить буду.

Где-то в коридоре я столкнулся с Зигги. Он нёсся с пачкой бумаг, очки съехали набок, лицо было красным, как спелый помидор, а из кармана торчала какая-то пробирка с подозрительной жидкостью.

– Ты чего? – крикнул я, едва уворачиваясь от столкновения.

– Справку! – выдохнул он на бегу. – О том, что я не должен лабораторию! Говорят, я три колбы разбил в сентябре! А я не разбивал! Это Громир! Он тогда с бодуна был!

– А Громир где?

– Я видел, как он уснул на толчке! – донеслось уже из-за поворота.

Я усмехнулся и побрёл дальше.

К обеду всё было кончено. Я стоял посреди пустого холла, держа в руках зачётку, полную подписей и печатей, и чувствовал себя победителем. Сессия сдана. Доклад защищён. Хвостов нет. Книги сданы. Ключи возвращены. Я свободен. Настоящая, абсолютная свобода – до самой середины января.

В столовой я перекусил наспех – есть совсем не хотелось, только чай, сладкий, горячий, чтобы согреться после утренней беготни. Сидел один за столиком у окна, смотрел на снег, который всё падал и падал, укрывая академию белым пушистым одеялом, и думал о том, что осталось только попрощаться. Самое сложное.

* * *

Катю я нашёл в её комнате. Поднимался по лестнице медленно, чувствуя, как внутри зашевелилось что-то странное – смесь грусти и нежности. Стукнул костяшками по двери, услышал знакомое «войдите» и толкнул створку.

Она сидела за столом, заваленным книгами и бумагами, и что-то писала. Её золотистые волосы были распущены и падали на плечи, в лучах магического светильника они отливали мягким светом. Комната пахла травами, уютом и, кажется, свежей выпечкой.

Когда я вошёл, Катя подняла голову, и на её лице расцвела улыбка – та самая, тёплая, искренняя, от которой у меня внутри всё переворачивалось и становилось легко-легко, будто я парил над землёй.

– Заходи, – сказала она, откладывая перо. – Я думала, ты уже уехал.

– Завтра утром, – я вошёл и сел напротив неё на знакомый уже стул. – Сегодня последний день.

Комната Кати была такой же, как всегда – уютной, чистой, с цветами на подоконнике и аккуратными стопками книг. Но сегодня здесь пахло особенно – травами, чем-то домашним, и ещё, кажется, ванилью. Я заметил на столе тарелку с печеньем – румяным, аппетитным, посыпанным сахарной пудрой.

– Угощайся, – кивнула она на тарелку. – Сама испекла. Вчера вечером, когда поняла, что не усну.

– Ты не спала? – удивился я, беря печенье. Оно оказалось рассыпчатым, с орехами и какой-то нежной начинкой – невероятно вкусным.

– Не очень, – она пожала плечами, но в этом жесте не было привычной бравады. Только тихая, спокойная грусть. – Думала. О разном.

– О чём?

– О тебе, – сказала она просто, и от этой простоты у меня сердце пропустило удар. Она смотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляда, и в её голубых глазах было столько тепла, что я готов был раствориться в этом моменте навсегда. – О том, как ты там будешь без меня. Справишься ли с этими… вампирами и прочими. Не вляпаешься ли в очередную историю.

– Кать, я…

– Я знаю, – перебила она, и на её губах появилась та самая мягкая улыбка. – Ты справишься. Ты сильный. И упрямый. И у тебя есть Лана и Мария. Просто… – она отвела взгляд, чуть покраснев, – буду переживать. Так уж я устроена.

Она протянула мне маленький свёрток – аккуратный, перевязанный бечёвкой, с бантиком, который она явно старательно завязывала.

– Это тебе. На память.

Я развернул. Внутри лежал амулет на кожаном шнурке – простой, но удивительно красивый, с голубым камнем в центре. Камень был не огранён, но в нём чувствовалась сила – он чуть светился, когда я брал его в руки, и от него исходило тонкое, едва уловимое тепло.

– Это защитный амулет, – объяснила Катя, и в её голосе появились лекторские нотки, но мягкие, не такие, как на занятиях. – Я сама сделала. Камень – лунный опал. Он оберегает от тёмной магии, от сглаза, от дурных влияний. И ещё… – она чуть замялась, и румянец на её щеках стал ярче, – я вложила в него частичку себя. Чтобы ты чувствовал, что я рядом. Даже когда далеко.

Я надел амулет на шею. Камень приятно холодил кожу, и я действительно почувствовал что-то – волну тепла, спокойствия, уверенности. Будто она действительно была рядом, положила руку мне на плечо и сказала: «Всё будет хорошо».

– Спасибо, Кать, – сказал я, глядя ей в глаза. Голос почему-то сел, пришлось откашляться. – Я буду носить. Всегда. Честно.

Она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы – не горькие, а светлые, как роса на утренних цветах.

– Снимай иногда. А то… Роб, пиши мне, – прошептала она. – Каждый день. Хотя бы пару слов. Чтобы я знала, что ты жив и не вляпался.

– Обязательно, – пообещал я. – И ты пиши. Как ты тут, чем занимаешься, не взорвала ли библиотеку без меня.

– Библиотеку не взорву, – фыркнула она. – А вот без тебя тут будет… скучно.

Я придвинулся к Кате и обнял. Крепко, по-настоящему, как обнимаются люди, которые не знают, когда увидятся снова, и хотят запомнить это ощущение – тепло, близость, биение сердец. Я чувствовал, как бьётся её сердце – часто-часто, как у пойманной птички, как дрожат её плечи, как пахнут её волосы – тем самым цветочным ароматом, который я запомнил навсегда, смесью ромашки, липы и чего-то ещё, только её.

– Береги себя, – шепнула она мне в плечо.

– И ты.

Я отстранился, посмотрел на неё в последний раз в этом году. Такая маленькая и хрупкая, но на самом деле – сильная, как сталь. Улыбалась, но глаза были влажными.

Я вышел в коридор и долго стоял, прислонившись к стене. В груди было тепло и немного грустно. Амулет на шее грел, напоминая, что я не один.

* * *

Вечером мы собрались в моей комнате. Я, Громир и Зигги. Сидели, пили чай (Громир умудрился добавить в свой что-то покрепче из заначки, но мы сделали вид, что не заметили), болтали о будущем.

Комната наша, обычно заваленная вещами и напоминавшая поле боя после артобстрела(даже Оливия уже еле сдерживалась от нашей свинячий жизни), сейчас выглядела почти пустой. Мои сумки стояли у двери, аккуратно собранные, готовые к завтрашней поездке. Громир уже всё собрал, но его вещи лежали небрежными стопками – он оставался, так что особо не парился. Зигги тоже был почти готов, но его рюкзак, раскрытый на кровати, напоминал скорее склад алхимических реактивов, чем дорожную сумку: оттуда торчали пробирки, колбочки, какие-то мешочки с порошками и даже, кажется, одна дохлая мышь (я решил не уточнять).

– Ну, – начал Зигги в очередной раз, поправляя очки, которые, как всегда, норовили съехать на нос, – я завтра к Тане еду. Познакомлюсь с её семьёй. Представляете? Родители, братья, сёстры, бабушки, дедушки, тёти, дяди, кошки, собаки, хомяки – всё как полагается. И все будут на меня смотреть. И оценивать. И задавать вопросы.

– А если не понравишься? – спросил Громир, с хрустом откусывая печенье. Крошки полетели во все стороны, но мы уже привыкли.

– Тогда буду убегать, – с абсолютно серьёзным лицом ответил Зигги, и мы заржали так, что, кажется, стены задрожали, а с полки упала книга.

– А если они тебя поймают? – не унимался Громир, утирая выступившие слёзы. – У них там, наверное, свои методы поимки зятьёв.

– Буду отбиваться алхимией, – Зигги похлопал по своему рюкзаку, и оттуда что-то угрожающе зашипело. – У меня с собой несколько взрывоопасных смесей. Если что – рвану так, что все разбегутся.

– Главное, не взорви невесту, – хмыкнул я, подливая себе чай.

– Невесту не трону, – Зигги прижал руку к сердцу с пафосом, достойным столичного актёра. – Она святое. А вот её братцев, если они слишком рьяно будут допрашивать о моих намерениях, можно и припугнуть.

– А ты, Громир? Не передумал? – спросил я, поворачиваясь к другу.

Громир вздохнул, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. На его лице было написано такое блаженство, такое умиротворение, что даже спрашивать не стоило – и так всё понятно.

– Остаюсь здесь, – сказал он мечтательно, и голос его звучал так, будто он говорил о прекраснейшей из женщин. – С Оливией. Будем гулять по ночной академии, пить чай, смотреть на снег… Ну, ты понял.

– Смотрите, чтобы вас не спалили, – предупредил Зигги, поправляя очки. – Дежурные ходят, ищейки у них чуткие. А если поймают – неприятностей не оберёшься.

– Не спалят, – уверенно ответил Громир. – Я всё продумал. У меня план.

– План? – удивился я, приподнимая бровь. – У тебя есть план? С каких это пор?

– А что такого? – обиделся он. – Я тоже могу планировать. Я даже схему нарисовал.

Он полез в карман своих необъятных штанов и вытащил смятый, измятый листок, на котором корявым, но старательным почерком было нарисовано что-то, отдалённо напоминающее карту академии. Красными крестиками, синими кружочками и зелёными треугольниками были помечены какие-то точки, стрелочками указаны направления, а в углу даже имелась легенда, которую, впрочем, мог расшифровать только сам Громир.

– Это что? – спросил Зигги, вглядываясь в художество и чуть не уткнулся носом в листок.

– Маршруты патрулей, – гордо ответил Громир, расправляя листок на столе. – Красным – где ходят самые строгие. Синим – где можно спрятаться, если что. Зелёным – безопасные зоны. Я три недели следил. Три недели, мужики! Записывал, зарисовывал, изучал.

Мы с Зигги переглянулись и расхохотались. Громир, который обычно думает только о мясе и арбалетах, который три недели следил за дежурными, выслеживал маршруты, рисовал карты – и всё ради того, чтобы целоваться со служанкой в укромных уголках академии. Это было нечто. Это было прекрасно.

– Громир, – выдавил я сквозь смех, вытирая слёзы, – ты гений. Просто гений.

– Я знаю, – скромно ответил он, но в его глазах светилась гордость. – Теперь вы не будете говорить, что я ничего не умею.

– Не будем, – заверил его Зигги. – Ты теперь главный стратег.

Отсмеявшись, мы замолчали. В комнате было тихо и уютно – только чайник на столе тихо попыхивал паром, да за окном всё так же падал снег. Крупные, пушистые хлопья медленно опускались на землю, укрывая академию белым, искрящимся одеялом. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса – редкие студенты ещё бродили по коридорам, но академия уже засыпала, готовясь к каникулам.

– Ну, а ты, Роб? – спросил Зигги, нарушая тишину. – Готов к встрече с родственниками Ланы?

Я вздохнул. Этот вопрос я задавал себе уже раз сто за последние дни, и ответа так и не нашёл.

– Не знаю, – честно ответил я. – Если честно, я даже не представляю, что меня ждёт. Лана говорит, там всё нормально, но в её понимании «нормально» – это когда вампиры не пьют кровь на завтрак. Мария предупреждает, чтобы был осторожен, но не объясняет, с чем именно. А Катя вообще наговорила про летучих мышей, гробы и тёмные ритуалы.

– А это правда? – Громир подался вперёд, и в его глазах загорелся неподдельный интерес. – Они правда пьют кровь? И спят в гробах? И превращаются в летучих мышей?

– Понятия не имею, – развёл я руками, хотя прекрасно я всё понимал. – Скоро узнаю на собственной шкуре. Если перестану писать – значит, всё-таки пьют.

– Если что – стрельну из арбалета, – пообещал Громир, и в его голосе не было ни капли шутки. – Я далеко, но если надо – примчусь. Арбалет у меня скорострельный, зарядов много, я научусь на лету стрелять.

– Спасибо, брат, – улыбнулся я, тронутый его серьёзностью.

– И я могу приехать, – добавил Зигги, поправляя очки. – У меня есть взрывоопасные смеси. И ещё несколько штук, которые я не показывал даже Тане. Если что – рванёт так, что вампиры разлетятся.

– Вы мои герои, – рассмеялся я. – Ладно, будем надеяться, что обойдётся без стрельбы и взрывов. Я постараюсь вести себя хорошо и не провоцировать кровожадных родственников. Не хочу чтобы у меня отсосали.

– Это вряд ли, – хмыкнул Зигги. – Ты у нас мастер провокаций. Да и сосать Лана никому не даст. Так что давайте выпьем, сука, чаю. Зато, чтобы сосали то, что нужно. А следующий семестр был успешным. Чтобы Громир вновь не впал в кому. А я…а я молодец. И это – хорошо!

Мы чокнулись кружками и допили чай. Громир допил свой – с добавкой – и довольно крякнул.

– Ну что, мужики, – сказал я, вставая и чувствуя, как в груди зашевелилась та самая грусть, которая всегда приходит перед расставанием. – Давайте прощаться. А то завтра утром я уеду рано, даже не увидимся. А вы, небось, будете дрыхнуть до обеда. Да, Зигги, ты, очкастый, тоже любишь дать храпака и проебать все сроки.

– Таня без яиц меня оставит, если просплю, – выдохнул Зигги, поправляя очки, которые тут же съехали обратно на нос. – Но! В такую рань, как ты⁈ Я, благо, ещё не стал частью коллекции чьих-то туфелек и могу позволить себе роскошь поспать до нормального часа.

Громир поднялся и обнял меня так, что затрещали кости. Я чуть не задохнулся в его медвежьих объятиях – рёбра жалобно скрипнули, лёгкие сжались до размеров горошины, – но было приятно. По-настоящему, по-дружески, до хруста.

– Держись там, брат, – прогудел он мне прямо в ухо, отчего заложило барабанные перепонки. – Пиши, если что. Если эти кровососы тебя обидят – я им устрою тёмную. У меня арбалет заряжен, болтов – сорок штук, я каждому по два выделю.

– Обязательно, – прохрипел я, пытаясь высвободиться из этого стального капкана. – Только дай подышать сначала.

Зигги пожал руку – крепко, по-мужски, с чувством, – и поправил очки, которые норовили слететь при любом резком движении.

– Не пропадай. И помни – ты не один. Мы всегда на связи. Даже если эти ваши вампиры глушат магические сигналы – я найду способ докричаться.

– Знаю, – кивнул я, чувствуя, как к горлу подступает предательский комок. – Спасибо вам. За всё. Мои верные миньоны.

– Я ему сейчас, наверное, дам леща перед отъездом, – выдохнул Громир, закатывая рукава. – Чтобы не обзывался.

– Давайте тогда сфоткаемся, – предложил Зигги, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который появлялся у него только при виде фотоаппарата. – На память. Пока девушки нас не сломали. Или Громир нас не придушил в порыве дружеских чувств.

Громир тут же стиснул меня в своих объятиях с новой силой. Я аж крякнул.

– Зигги, бля, скорее фоткай! – заорал он. – Я не могу дышать!

Зигги, с абсолютно невозмутимым лицом, начал копаться в своих вещах с нарочитой медлительностью. Он специально растягивал каждое движение, словно в замедленной съёмке, наслаждаясь нашими страданиями.

– Яааа… беееееегууууу… деееержиииииись, Рооооп, – протянул он, изображая черепаху в марафоне. – Щаааа… найдууууу… аппарат…

– Не повезло тебе с другом, – выдохнул Громир мне в макушку, продолжая сжимать меня в объятиях.

– Он твой друг тоже, – крякнул я, чувствуя, как хрустят позвонки. – Пусти, медведь.

– Не путю, – гордо заявил Громир и сжал ещё крепче.

Зигги наконец-то извлёк из недр своего рюкзака заветный фотоаппарат. Он торжественно продемонстрировал его нам, будто олимпийский факел, и затем тем же замедленным шагом направился к нам, чтобы сделать селфи. Каждое его движение было исполнено такой грации и пафоса, что мы с Громиром застонали в унисон.

– Скажите «сыр», грязные гоблины, – провозгласил Зигги, когда наконец-то добрался до нас и пристроился сбоку, вытянув руку с камерой.

– Пшёл нах, – хором рявкнули мы с Громиром.

Щёлк.

Фотография была сделана. Я – красный, расплющенный в объятиях Громира, с выпученными глазами и попыткой улыбнуться. Громир – щурится от напряжения и ржёт, как северный воин, дорвавшийся до мёда. А Зигги – просто демонстрирует свои зубы в неестественно широкой улыбке, довольный, как кот, обожравшийся сметаны.

Весело. Чертовски весело.

Мы ещё минуту стояли, глядя на получившийся кадр, и ржали до слёз.

– Это будет висеть в рамочке у меня над кроватью, – заявил Зигги. – Чтобы помнить, какие у меня дебильные друзья.

– У тебя самого рожа, – парировал Громир.

– Зато теперь у всех есть доказательства, что я выжил после ваших объятий, – добавил я, потирая ноющие рёбра.

Мы рассмеялись снова, и этот смех разогнал остатки грусти. В комнате было тепло, за окном падал снег, а мы стояли втроём – странная, нелепая, но самая лучшая команда, которую только можно было представить.

* * *

Ночью я лежал на кровати и смотрел в потолок. В комнате было тихо – непривычно тихо после всего этого шума, беготни, разговоров, смеха. Только часы тикали в углу – мерно, успокаивающе, да за окном едва слышно шелестел снег, ударяясь о стекло.

Мысли путались, как нитки в клубке. Лана – с её алыми глазами и обещанием чего-то нового, неизведанного, пугающего и манящего одновременно. Малина – с её странными, пристальными взглядами, от которых становилось не по себе, с её вопросами и этим её «а правда, что ты умеешь…». Евлена – от которой столько слухов, легенд и страшилок, что даже думать о ней страшно, а если вспомнить нашу последнюю встречу… Катя – с её амулетом на моей шее и обещанием писать каждый день. Мария – которая приедет позже и разбавит всё, как всегда.

Друзья – Громир, Зигги, всегда рядом, всегда на связи, всегда готовы примчаться с арбалетом или взрывоопасными смесями.

Впереди была целая вечность каникул. Две недели неизвестности, новых впечатлений, новых людей, новых испытаний. Я не знал, что меня ждёт в поместье Бладов, какие тайны откроет Евлена, чем удивит Малина, как пройдёт Новый год.

Но я знал одно: я справлюсь. Потому что у меня есть они. Все они.

Я потрогал амулет на шее – камень был тёплым, почти горячим, будто впитал в себя всё то тепло, которое я чувствовал сегодня. Улыбнулся своим мыслям и закрыл глаза.

За окном всё падал и падал снег, укрывая академию белым одеялом, готовя её к долгой зимней спячке. Где-то вдалеке прокричала ночная птица, часы пробили полночь.

Завтра будет новый день. Новые приключения.

27 декабря. Утро перед отъездом

Я проснулся оттого, что в комнате было слишком тихо.

Это было неправильно. Обычно в это время Громир уже храпел так, что стены вибрировали, а Зигги шелестел страницами, делая вид, что учится. А сейчас – тишина. Мертвая, настораживающая, как перед бурей. И только часы тикали в углу, отсчитывая последние минуты моего пребывания в академии.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Тот самый потолок с пятном от эксперимента Громира, который мы так и не закрасили. Он смотрел на меня как старый знакомый: «Ну что, брат, уезжаешь?»

Уезжаю.

Мысли ворочались тяжело, как камни. Академия. Сколько всего здесь случилось за эти месяцы. Первые дни, когда я ничего не понимал и боялся каждого угла. Катя с её конспектами и строгим взглядом. Лана, которая появилась из ниоткуда и перевернула всё. Мария, которая сначала бесила, а потом стала родной. Громир и Зигги – моя ненормальная, но самая лучшая семья.

Буду скучать. Даже по этому душному спортзалу и Громвальду с его нормативом. Даже по библиотекарше, которая смотрит так, будто ты ей должен. Даже по этим дурацким коридорам, где я носился как угорелый весь семестр.

Я сел на кровати, хрустнув шеей. В комнате было темно – за окном только начинало светать. Серый, зимний рассвет лениво пробивался сквозь снежную круговерть.

Громир спал. Он раскинулся на кровати звездой – одна нога свесилась, рука закинута за голову, рот приоткрыт. Издаваемые им звуки напоминали смесь храпа трактора и довольного урчания медведя, которому приснилась бочка с мёдом.

– Ммм… – пробормотал он вдруг, дёрнув ногой. – Эта кофточка мне? Какая мягкая… Оливия, ты что, мою форму взяла?

Я замер, прислушиваясь.

– Ммм… трусики… Оливия, твои трусики мне малы, – продолжил бормотать Громир, и на его лице расплылась блаженная улыбка. – Но я постараюсь… ради тебя…

Я фыркнул, зажимая рот рукой, чтобы не рассмеяться. Ну Громир, ну актёр! Даже во сне у него любовь.

Зигги спал тихо, как мышь. Свернувшись калачиком, подложив ладони под щёку, он напоминал скорее спящего хомяка, чем грозного алхимика. Только очки на тумбочке поблёскивали в утреннем полумраке.

Я встал, стараясь не шуметь. Ноги нащупали тапки, и я на цыпочках пробрался в ванную.

Душ смыл остатки сна. Горячая вода лилась по лицу, по плечам, и я стоял, закрыв глаза, и прокручивал в голове последние дни. Защита. Консультации. Катя с её амулетом. Громир с Оливией. Зигги с его замедленными поисками фотоаппарата.

Всё это оставалось здесь. А впереди было поместье Бладов.

Я выключил воду, вытерся, накинул на себя одежду – по-быстрому, не заморачиваясь, главное, чтобы тепло. Джинсы, свитер, куртка сверху. Амулет Кати на шею – обязательно, чтобы чувствовать, что она рядом.

Чемоданы стояли у двери, собранные ещё с вечера. Мария постаралась – всё аккуратно, по полочкам, даже носки по цветам разложены. Я взял ручки, поднял чемоданы – тяжёлые, чёрт бы их побрал. И замер, глядя на спящих друзей.