Текст книги "Курс 1. Декабрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

– Ты чего лыбишься? – подозрительно спросила Малина.

– Друг вспомнился, – ответил я. – У него тоже арбалет есть. Помешан на нём.

– Хороший друг? – спросила она, и в её голосе послышалось что-то странное – то ли зависть, то ли любопытство.

– Лучший.

Она ничего не ответила, только задумчиво посмотрела на меня и снова потащила дальше.

Несмотря на мрачность, замок уже вовсю готовился к Новому году. В каждом зале стояли наряженные ёлки – не такие огромные, как в гостиной, но всё же красивые, с игрушками, которые тихо переливались. На стенах висели венки из остролиста с красными ягодами, которые, кажется, светились изнутри. А под потолками парили магические снежинки – они медленно кружились в воздухе, сталкивались, разлетались и при этом тихо звенели, создавая мелодию, похожую на звон хрусталя.

Всё это создавало странный, почти сюрреалистичный контраст с мрачной готической архитектурой. Будто смерть решила нарядиться в праздничный костюм и пригласить всех на бал. Было в этом что-то неправильное, тревожное, но одновременно завораживающее.

– Смотри, – Малина остановилась у высокого стрельчатого окна и ткнула пальцем в стекло. – Отсюда видно старый сад. Там раньше росли чёрные розы, но они замёрзли лет сто назад. Магия перестала их греть, и они погибли.

Я подошёл к окну и выглянул наружу.

Внизу, под серым зимним небом, простирался запущенный сад. Чёрные, голые ветки деревьев и кустов торчали из снега, как скрюченные пальцы мертвецов. Ни одной зелени, ни одного признака жизни. Только снег, чёрные ветки и тишина, которую, казалось, можно было потрогать руками. Жутковатое зрелище.

– Красиво? – спросила Малина, глядя не в окно, а на меня.

Я почувствовал её взгляд – пристальный, тяжёлый, изучающий. Она стояла слишком близко, и её холодное тело излучало странную, пульсирующую энергию.

– Странно, – честно ответил я, не отрываясь от окна. – Красиво, но странно. Как будто смотришь на кладбище.

– Это потому что ты не Блад, – Малина пожала плечами, и её плечо коснулось моего. Даже через одежду я почувствовал этот холод. – Мы любим мрачное. В этом есть своя красота. То, что умерло, становится вечным. А вечное не может быть некрасивым.

Я не нашёлся, что ответить на эту философию. Малина смотрела на меня, ждала реакции, но я молчал, разглядывая мёртвый сад.

– Пойдём, – она снова схватила меня за руку, и мы пошли дальше.

Куда? Зачем? Я не знал. Но чувствовал, что эта экскурсия – только начало чего-то большего. Чего-то, что Малина задумала, а я пока не мог понять.

С каждым этажом поведение Малины становилось всё более непредсказуемым. Я пытался уловить логику в её действиях, но её не было – только хаос, только смена настроений, от которой у меня начинала болеть голова.

Вот она несётся вперёд, как ребёнок, которому показали конфету, подпрыгивает на ходу, хлопает в ладоши и тычет пальцем в очередную дверь:

– Смотри, смотри! – глаза её горят искренним восторгом, голос звенит, как колокольчик. – Здесь призрак живёт! Настоящий! Прадедушка Эдгар! Он в девятнадцатом веке умер, а уходить не захотел. Теперь тут обитает. Правда, он спит днём, но если постучать три раза, он просыпается и начинает ругаться. Хочешь, разбудим?

– Нет, – ответил я слишком быстро. – Не хочу. Пусть спит.

– Ну и зря, – надулась она, но тут же забыла о призраке и потащила меня дальше.

Через минуту она уже замерла посреди коридора, глядя на меня в упор. Подошла слишком близко – настолько, что я почувствовал исходящий от неё холод. Её алые глаза сузились, голос стал тихим, почти интимным:

– А ты правда можешь управлять льдом? Ну, покажи. – Она протянула руку, раскрыла ладонь. – Заморозь мне пальцы. Хочу посмотреть, как это выглядит.

– Зачем мне тебя замораживать? – я отступил на шаг, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не от холода – от этого взгляда.

– Ну интересно же, – её глаза расширились, и в них появился тот самый хищный блеск, от которого внутри всё сжималось. – Я никогда не была заморожена. Ни разу. Наверное, это круто. Сидишь такая, вся в инее, как статуя. А потом оттаиваешь. Больно? Говорят, сначала щиплет, а потом ничего.

– Я не буду тебя замораживать, – твёрдо сказал я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

– Почему? – она наклонила голову, и в этом жесте было что-то птичье, хищное. – Боишься, что не оттаю? Не бойся, я живучая. Меня даже Евлена не смогла убить, а она пыталась. Два раза.

– Потому что ты сестра Ланы, – ответил я, и это прозвучало жалко даже для меня самого.

Она скривилась так, будто я сказал что-то оскорбительное. Отвернулась, сжала кулаки, и я увидел, как напряглись её плечи. Голос стал резким, злым:

– Вечно ты про неё. Лана то, Лана сё. Лана красивая, Лана умная, Лана – хозяйка, Лана – моя сестра. – Она передразнила меня, кривляясь. – А она что, лучше меня? Ну скажи! Красивее? Умнее? Интереснее? Что ты в ней нашёл, а?

– Малина, послушай…

– Ладно, не отвечай! – перебила она, снова хватая меня за руку. Её пальцы впились в моё запястье с неожиданной силой. – Всё равно соврёшь. Пойдём, я покажу тебе тронный зал. Там классно. Там предки сидели, кровь пили, заговоры плели. Интереснее, чем с Ланой по столовым шляться.

Я шёл за ней и чувствовал себя героем психологического триллера, который вот-вот закончится плохо. Каждый её жест, каждое слово могли означать что угодно – и ничего одновременно. Она могла любить меня, ненавидеть, хотеть убить или подружиться. Я не понимал. И это непонимание было самым страшным.

Коридоры становились всё уже, свет – тусклее. Где-то вдалеке капала вода, и эти звуки эхом разносились по пустым переходам. Пахло сыростью и чем-то ещё – может, старой кровью, а может, просто ржавчиной. Я перестал различать.

– Малина, – осторожно позвал я. – А далеко ещё?

– Почти пришли, – бросила она через плечо, не останавливаясь. – Не бойся. Я тебя не съем. Если только сам не попросишь.

Я не понял, шутит она или нет. И решил не уточнять.

Помещение поражало даже после всего, что я уже видел в замке. Высота сводов терялась где-то в темноте – казалось, потолок уходит прямо в небо. Готические арки, стрельчатые окна с цветными витражами, на которых были изображены сцены охоты и пиров, и свет, падающий сквозь них, окрашивал каменный пол в кроваво-красные и глубоко-синие тона. Вдоль стен стояли тяжёлые дубовые кресла с высокими спинками, резные, мрачные, словно троны для призраков. А в центре, на возвышении из трёх ступеней, высились два главных трона – массивные, чёрного дерева, с подлокотниками в виде оскалившихся химер.

Малина тащила меня прямо к ним.

– Давай, сядь, – её голос звенел от возбуждения. Она подпрыгивала на месте, как ребёнок, которому не терпится показать игрушку. – Ты же почти член семьи. Имеешь право. Никто не узнает.

– Я не думаю, что… – начал я, пятясь назад.

– А я думаю! – перебила она, хватая меня за руку и толкая к ступеням. Её холодные пальцы вцепились в моё запястье с неожиданной силой. – Садись, садись! Представь, что ты король. Что бы ты делал? Кого бы казнил?

Она уже почти затолкала меня на трон – я едва удержал равновесие, упёршись рукой в подлокотник, когда тяжёлая дубовая дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Лана.

Свет из коридора падал ей за спину, создавая вокруг фигуры сияющий ореол. Её лицо было спокойным – слишком спокойным. И от этого спокойствия по спине побежали мурашки.

– Малина, – голос Ланы звучал ровно, без единой эмоции, но я кожей чувствовал в нём сталь. Ледяную, закалённую, готовую ударить. – Что ты делаешь?

– Экскурсию провожу, – Малина повернулась к сестре с самым невинным выражением лица, на которое только была способна. Она даже улыбнулась – ангельски, невинно. – Роберту интересно. Правда, Роберт?

– Лана, всё нормально, – поспешил вставить я, чувствуя, как напряжение между сёстрами нарастает с каждой секундой. – Она просто показывает замок. Ничего такого.

Лана перевела на меня взгляд. В её алых глазах мелькнуло что-то – то ли облегчение, то ли раздражение. Она подошла к нам быстрым, решительным шагом и встала прямо между мной и Малиной, оттесняя сестру.

– Я сама покажу ему замок, – сказала она тоном, не терпящим возражений. – Иди, Малина. У тебя, кажется, были какие-то дела.

– Почему это ты? – Малина надулась, и в этом жесте вдруг проявилась та самая детскость, которая то появлялась, то исчезала в её поведении. – Я тоже хочу с ним поговорить. Я тоже имею право.

– Поговоришь потом, – отрезала Лана. – А сейчас иди.

Они смотрели друг на друга. Алые глаза – в алые глаза. Одинаковые, и такие разные. В одной – холодная решимость хозяйки дома. В другой – обида, злость и что-то ещё, тёмное, пугающее. Воздух между ними, казалось, искрил и потрескивал, как перед грозой.

– Ладно, – Малина вдруг улыбнулась. Слишком сладко. Слишком фальшиво. Эта улыбка не коснулась её глаз – они остались холодными, изучающими. – Я пойду. Но ты, Роберт…

Она повернулась ко мне, и я снова поймал тот самый взгляд – голодный, цепкий.

– Ты ещё не всё видел. Я вернусь. Обязательно вернусь.

И прежде чем кто-то успел ответить, она выскользнула за дверь так же бесшумно, как появлялась. Только эхо её шагов ещё несколько секунд звучало в коридоре, а потом стихло.

Лана проводила её взглядом, и я видел, как напряжение медленно отпускает её плечи. Она выдохнула – длинно, с облегчением.

– Ты как? – спросила она, поворачиваясь ко мне.

– Нормально, – ответил я, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле. – Странная она. Очень странная.

– Это мягко сказано, – Лана вздохнула и провела рукой по лицу, будто снимая усталость. – Прости, что не уследила. Думала, она будет сидеть в своей комнате.

– Всё хорошо. Она просто показывала замок. И пыталась заморозить себе руку.

– Что? – Лана резко подняла голову.

– Шучу. Почти. Она просила показать магию льда. Хотела, чтобы я её заморозил.

Лана закатила глаза, но я видел, как напряглись её скулы.

– Пойдём, – сказала она, беря меня за руку. – Я провожу тебя в комнату. Отдохни. А с ней я разберусь позже.

Мы вышли из тронного зала, и я в последний раз оглянулся на эти два трона, на химер, скалящихся с подлокотников, на кроваво-красный свет, льющейся сквозь витражи. Мне показалось, или одна из химер подмигнула?

Решил не проверять.

Мы шли по коридорам, и я думал, что этот день ещё не закончен. А Малина обещала вернуться.

Так оно и оказалось. Малина поджидала нас в коридоре второго этажа.

Она стояла, прислонившись к стене, и с таким остервенением ковыряла ногтем лепнину, что, казалось, готова была продолбить в камне дыру. В полумраке коридора её фигура казалась почти призрачной – тёмное платье сливалось с тенями, только бледное лицо и алые глаза горели в темноте. Где-то вдалеке мерцали магические светильники, но их света едва хватало, чтобы разглядеть выражение её лица.

– Наигралась? – спросила Лана. Голос её звучал ровно, но я чувствовал, как напряглась её рука, сжимающая мою ладонь.

– А ты? – парировала Малина, отлепляясь от стены и делая шаг в нашу сторону. Её алые глаза сверкнули в полумраке. – Думаешь, если ты старше, то он твой? Что ты вообще о нём знаешь? Кроме того, что он хорошо целуется?

– Малина! – рявкнул я, но меня проигнорировали.

– Он мой, – Лана говорила спокойно, даже слишком спокойно. Но я слышал этот металл в голосе – холодный, закалённый годами борьбы за своё место в этом доме. – И ты это знаешь. С самого начала знала.

– Ничего я не знаю, – Малина приблизилась вплотную, и теперь они стояли друг напротив друга – две сестры, два алых пламени в полумраке коридора. – Он интересный. Он не такой, как все эти напыщенные аристократы, которые только и умеют, что пить кровь и строить интриги. Он живой. Почему я не могу с ним общаться?

– Потому что ты – это ты, – Лана повысила голос, и эхо заметалось под сводами. – Потому что я знаю, чем кончаются твои «общения». Помнишь слуг? Помнишь, что ты с ними сделала?

Малина вздрогнула, как от пощёчины. Её лицо исказилось – боль, злость, стыд – всё смешалось в одну гримасу.

– Это было давно! – выкрикнула она, и голос её сорвался на визг. – Пять лет назад! Я была ребёнком!

– Это было пять лет назад, – холодно повторила Лана. – И ничего не изменилось. Ты всё та же. Просто стала старше и научилась лучше прятаться.

– Изменилось! – Малина топнула ногой, и звук удара эхом разнёсся по пустому коридору. – Я выросла! Я научилась контролировать себя!

– Ты не выросла, – Лана покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль. – Ты просто стала старше. А внутри – всё та же девочка, которая пытала слуг, потому что ей было скучно. И которая до сих пор не понимает, почему это плохо.

Я стоял между ними и чувствовал себя яблоком раздора, которое вот-вот раздавят. Сёстры смотрели друг на друга с такой ненавистью, что мне стало страшно. Не за себя – за них. Потому что в этой ненависти было столько боли, столько лет непонимания, что это разрывало сердце.

– Девочки, – вмешался я, делая шаг вперёд. – Может, не надо? Давайте просто…

– Не лезь! – рявкнули обе, и я почувствовал, как их магия – холодная, пульсирующая – заполняет коридор. Воздух стал тяжёлым, дышать стало трудно.

Я замолчал и отступил. Это был их бой.

– Слушай сюда, – Лана подошла к Малине вплотную, так, что их разделяли считанные сантиметры. Она была выше, и сейчас смотрела на сестру сверху вниз, как смотрят на провинившегося ребёнка. – Роберт – мой будущий муж. Он – единственное светлое, что есть в моей жизни. Если ты хоть пальцем его тронешь, если я узнаю, что ты снова затеяла свои игры, если он хоть раз придёт ко мне и скажет, что ты сделала ему больно… я тебя в подвал закрою. К Евлене. Навсегда.

Малина побледнела. Даже её алые глаза, казалось, потускнели, став почти серыми. Лицо вытянулось, губы задрожали.

– Ты не посмеешь, – прошептала она, и в этом шёпоте слышался неподдельный страх.

– Посмею, – отрезала Лана. – И не сомневайся. А теперь иди в свою комнату. И сиди там, пока не позовут. Если я увижу тебя в коридорах сегодня – пеняй на себя.

Малина перевела взгляд на меня. В её глазах было столько всего – обида, злость, и что-то ещё… разочарование? Боль? Одиночество? Я не мог понять. Она смотрела так, будто я был последней надеждой, и я её предал.

Потом она развернулась и побежала по коридору. Её шаги гулко отдавались в тишине, пока не стихли где-то вдали.

Мы остались одни.

Лана стояла, тяжело дыша, и смотрела вслед сестре. Её плечи дрожали – то ли от гнева, то ли от слёз, которые она сдерживала. В полумраке коридора она казалась такой маленькой и беззащитной, несмотря на всю свою силу.

– Прости, – сказала она тихо, не оборачиваясь. – Ты не должен был это видеть.

Я подошёл и обнял её со спины, прижимая к себе. Она вздрогнула, потом расслабилась и откинула голову мне на грудь.

– Всё нормально, – прошептал я, касаясь губами её волос. – Ты как?

– Я устала, – призналась она, и голос её дрогнул. – От неё. От всего. От того, что приходится быть старшей сестрой, матерью, хозяйкой… От того, что она всё ещё не понимает. Ничего не понимает.

– Я рядом, – прошептал я, крепче сжимая объятия. – Слышишь? Я рядом.

Она прижалась ко мне, и мы стояли так в полумраке коридора, под тревожным взглядом портретов предков. Их глаза – тёмные, алые, холодные – смотрели на нас с осуждением, будто мы нарушали какие-то древние законы этого дома.

За окнами всё падал и падал снег. Крупные хлопья медленно кружились в воздухе, прежде чем лечь на землю, заметая следы этой странной, пугающей семьи. И я думал о том, что оказался в самом центре чего-то большего, чем просто любовная история. В центре древнего проклятия, которое тянулось через века.

28 декабря. Вечер

После ужина я поднялся в свою комнату, чувствуя приятную усталость после долгого дня. Ноги гуляли, глаза слипались, а в голове всё ещё крутились образы сегодняшней экскурсии с Малиной – тёмные коридоры, хищные взгляды, напряжённые разговоры. Я мечтал только об одном: рухнуть на кровать и провалиться в сон без сновидений.

Но Герцог Каин Блад, глава дома, имел на этот счёт своё мнение.

После того случая, когда он застукал нас с Ланой в весьма компрометирующей позе (я до сих пор краснел, вспоминая его лицо), нам было категорически запрещено ночевать вместе. Лана сначала возмущалась, топала ногами и даже попыталась объявить голодовку, но отец был непреклонен. Потом она смирилась, решив, что лучше уж так, чем совсем без меня. А я… что я мог сделать? Это её дом, её семья, её правила. Даже если эти правила казались мне пережитком средневековья.

Поэтому мы ночевали в разных комнатах.

У дверей Лана остановилась, повернулась ко мне и бросила тот самый взгляд – многозначительный, с хитринкой, обещающий если не ночь, то хотя бы сладкие сны. Её алые глаза блеснули в полумраке коридора.

– Спокойной ночи, – прошептала она, приподнявшись на цыпочки и чмокнув меня в губы. – Я приснюсь тебе.

– Обязательно, – улыбнулся я, чувствуя, как тепло разливается по груди.

Она скользнула в свою комнату, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Я постоял ещё секунду, глядя на резное дерево, за которым скрылась моя Лана, и побрёл дальше по коридору.

Моя комната находилась в конце длинной галереи, увешанной портретами предков. В свете магических светильников их лица казались особенно мрачными – они провожали меня взглядами, полными осуждения. «Чужак», – шептали они, – «Что ты забыл в нашем доме?».

Я ускорил шаг.

Комната встретила меня полумраком и тишиной. Я зажёг магический светильник на стене, и тёплый золотистый свет разогнал темноту по углам. Скинул сапоги, потянулся, разминая затёкшие плечи, и уже собрался нырнуть под одеяло, когда заметил это.

На подушке лежал конверт.

Белоснежная тяжёлая бумага, сургучная печать с гербом Бладов – но не тот, что я видел на документах Ланы. Другой. Более старый, более мрачный. В центре печати алела капля, похожая на застывшую кровь.

Сердце пропустило удар.

Я подошёл к кровати, взял конверт в руки. Он был холодным – не просто прохладным, а именно холодным, будто только что из морозильной камеры. Пальцы слегка онемели.

Я разорвал конверт и вытащил письмо. Почерк был изящным, витиеватым – таким пишут только те, кто учился каллиграфии в прошлом веке.

'Дорогой Роберт,

Если ты читаешь это письмо, значит, ужин закончился, а ты ещё не лёг спать. Луна сегодня полная, снег искрится, а мне давно не с кем было поговорить по душам. Приглашаю тебя на небольшую прогулку по ночному саду. Встретимся у чёрного входа через полчаса.

Не говори Лане. Это не потому, что я что-то замышляю, а потому что она будет волноваться без причины. Знаю я свою племянницу – придумает сто и одну причину для паники.

С надеждой на интересную беседу,

Евлена'.

Я перечитал письмо дважды. Трижды. Евлена.

Та самая Евлена, которая столько лет сидела в подвале и не выходила к людям. Которая смотрела на меня так, будто видела насквозь – и не только меня, но и всю мою жизнь до мельчайших подробностей.

И которая сейчас приглашала меня на ночную прогулку.

В голове зазвучал голос Ланы: «Держись от неё подальше. Она опасна».

Я посмотрел на дверь. До комнаты Ланы было метров двадцать коридора. Я мог пойти к ней, рассказать, показать письмо. Она бы точно захотела пойти со мной или вообще запретила бы эту встречу.

Но…

Евлена знала что-то. Я чувствовал это вчера, когда она говорила о треугольнике ужаса, о моём отце, о заговорах. Она знала больше, чем говорила. И мне нужны были ответы.

– Прости, Лан, – прошептал я, обращаясь к пустой стене. – Но мне нужно это сделать.

Я сунул письмо в карман и начал одеваться. Тёплый шерстяной свитер, который дала мне Мария перед отъездом («В поместье Бладов всегда холодно, даже с их магией»). Куртка на меху. Высокие сапоги, в которых я чувствовал себя почти как дома.

Напоследок рука сама потянулась к амулету Кати. Я надел его на шею, и тёплый камень коснулся кожи, успокаивая. «Я рядом», – казалось, шептал он.

– И ты тоже, Кать, – улыбнулся я своим мыслям.

Часы показывали без четверти одиннадцать. Время пошло.

* * *

Сад Бладов ночью оказался именно таким, каким я его себе представлял – мрачным, загадочным и пугающе красивым.

Я сделал шаг вперёд, и снег послушно скрипнул под ногами – тихо, интимно, будто сад шептал мне что-то на ухо. Луна висела высоко, огромная, неестественно яркая, заливая всё вокруг холодным серебристым светом. В этом свете не было тепла – только ледяная, совершенная красота.

Снег искрился миллионами крошечных звёздочек. Каждая снежинка, казалось, горела собственным огнём, и когда я ступал по сугробам, искры взлетали в воздух и медленно оседали обратно. Голые чёрные ветви деревьев тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и в их изгибах чудились лица – страдающие, злые, равнодушные.

Где-то вдалеке ухала сова. Её крик – глухой, протяжный – эхом разносился по замёрзшему саду, отражался от стен лабиринта и возвращался ко мне искажённым, будто сам сад переговаривался с ночной птицей.

Воздух был морозным, но не обжигающим. Магия Бладов делала своё дело, создавая вокруг поместья свой собственный микроклимат – достаточно холодный, чтобы снег лежал, но не настолько, чтобы замёрзнуть насмерть за пять минут. Дышалось легко, глубоко, и каждый выдох превращался в облачко пара, которое тут же таяло в лунном свете.

Я сделал ещё несколько шагов, оглядываясь. Сад простирался далеко – заснеженные лужайки, замёрзшие пруды, мостики, перекинутые через ручьи, которые давно перестали течь. И в центре всего этого – лабиринт. Тёмный, высокий…

– Ты пришёл, – раздался голос из темноты.

Сердце пропустило удар. Голос был мягким, почти ласковым, но в нём чувствовалась такая древность, такая глубина, что мурашки побежали по спине.

Я повернулся и увидел её.

Евлена стояла у входа в лабиринт, прислонившись плечом к каменной арке. В длинном чёрном платье, струящемся по снегу, она казалась частью этого ночного сада – такой же холодной, такой же прекрасной, такой же вечной. Короткие белые волосы развевались на лёгком ветру, обрамляя лицо, которое могло бы принадлежать женщине лет тридцати, если бы не глаза.

Алые глаза светились в темноте – мягко, но отчётливо. В них не было той хищности, что я видел у Малины, когда она просила заморозить её пальцы. Не было той холодной расчётливости, что я замечал у Каина Блада. Только спокойная, древняя мудрость. И, кажется, лёгкое любопытство.

– Пришёл, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я подошёл ближе, чувствуя, как снег хрустит под ногами. – Ваше письмо было… интригующим.

– Просто Евлена, – поправила она, и на её губах мелькнула лёгкая, почти тёплая улыбка. – Мы же почти родственники. Можно без церемоний.

Она протянула мне руку. Тонкую, бледную, с длинными пальцами, которые, казалось, никогда не знали тепла.

Я колебался секунду. Голос Ланы в голове кричал: «Осторожно! Она опасна!». Но другая часть меня – та, что жаждала ответов, та, что чувствовала в этой женщине что-то родное – потянулась вперёд.

Я взял её руку. Пальцы Евлены были холодными – не ледяными, как у Малины, когда та впивалась в моё запястье, а именно холодными, как зимний воздух. Как снег. Как лунный свет. К этому холоду можно было привыкнуть.

– Пойдём, – сказала она, и в её голосе послышалось что-то похожее на радость. – Прогуляемся. Лабиринт ночью особенно красив. Я сама его создала, знаешь ли. Лет двести назад. Хотела, чтобы гости заблудились. А гости были те ещё…

– Двести лет назад? – переспросил я, когда мы ступили под каменные своды.

– Ах, я всё забываю, что для вас, смертных, это звучит как вечность, – она тихо рассмеялась, и смех её был похож на звон хрустальных подвесок. – Для меня это просто… ну, как для тебя – прошлогодний снег.

Мы вошли в лабиринт. И ночь сомкнулась за нами.

Лабиринт оказался огромным. Стены из замёрзшего плюща тянулись вверх выше человеческого роста, создавая запутанную сеть коридоров, в которой можно было блуждать часами, если не знать пути. Плющ, покрытый тонкой коркой льда, переливался в лунном свете, и казалось, что стены светятся изнутри – холодным, призрачным сиянием.

Луна освещала путь, пробиваясь сквозь застывшие ветви и отбрасывая причудливые тени на снег. Эти тени двигались, когда ветер колыхал плющ, и мне то и дело чудились лица, фигуры, руки, тянущиеся ко мне из темноты. Я моргал, и наваждение исчезало, оставляя только лёгкое покалывание где-то под лопатками.

Снег искрился под ногами – не просто искрился, а горел холодным голубым пламенем. Каждый шаг оставлял за собой светящийся след, который медленно угасал, пока мы шли дальше.

Евлена вела меня уверенно, будто знала каждый поворот с закрытыми глазами. Она не смотрела по сторонам, не искала ориентиры – просто шла, и стены послушно расступались перед нами. Иногда она касалась замёрзших листьев рукой, и те тихо звенели, будто приветствуя хозяйку.

Мы шли молча. И это молчание было удивительно комфортным. Без напряжения, без неловкости, без необходимости заполнять паузы пустыми словами. Только хруст снега под ногами, далёкий крик совы и наше дыхание, превращающееся в облачка пара.

– Ты знаешь, – наконец заговорила Евлена, и её голос мягко разрушил тишину, – я когда проснулась, то можно сказать не покидала свой склеп. А тут вдруг – захотелось прогуляться.

– Почему? – спросил я, глядя на её прямую спину.

Она остановилась, повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое – так редко бывает у Бладов. Что-то почти человеческое.

– Потому что ты появился. – Она улыбнулась, и эта улыбка осветила её лицо, делая моложе, красивее, живее. – Ты напомнил мне одного человека. Очень дорогого.

– Кого? – спросил я.

– Того, кто жил очень давно, – загадочно ответила Евлена. – В те времена, когда я была ещё молодой. По меркам бессмертных, конечно.

Я споткнулся на ровном месте. Нога поехала по льду, я взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и обязательно рухнул бы в снег, если бы Евлена не поддержала меня. Её рука – холодная, но неожиданно сильная – схватила меня за локоть и удержала.

– Осторожнее, – сказала она с лёгкой усмешкой, и в её голосе послышалось что-то почти материнское. – Не хватало ещё, чтобы ты расшиб нос в моём лабиринте. Лана меня не простит. Да и сама буду переживать.

– Спасибо, – выдохнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – За кого Вы меня приняли?

– За того, кого не видела сотни лет, – продолжила Евлена, снова беря меня под руку и увлекая дальше по заснеженной тропе. Голос её стал мягче, в нём появились нотки, которых я раньше не слышал – нежность, смешанная с печалью, словно она вспоминала что-то очень дорогое, но давно ушедшее. – Был один человек. Давно. Очень давно. Когда я была… ну, скажем так, в расцвете сил. Для бессмертной женщины это понятие растяжимое.

– Кто он? – спросил я, заворожённый её голосом.

– Великий маг, – она вздохнула, и в этом вздохе слышалась вековая печаль – такая глубокая, что, казалось, сам лабиринт замер, прислушиваясь к её словам. – Красивый, статный, с такими же глазами, как у тебя. Не цветом – цвет у тебя от Дарквудов, а взглядом. Тем, как он смотрел на мир. Словно видел в нём что-то, чего не видели другие. Словно мир был для него загадкой, которую он пытался разгадать.

Мы шли медленно, и снег тихо скрипел под ногами. Луна освещала путь, и тени от замёрзших ветвей плясали на наших лицах.

– Он был прекрасным, – продолжила Евлена, и в её голосе появилась мечтательность. – Не внешне – внешность дело наживное. А душой. Он верил в добро. В то, что мир можно изменить. Что люди могут быть лучше. – Она покачала головой. – Глупый, наивный, прекрасный человек.

– Что с ним случилось? – спросил я, чувствуя, как внутри зашевелилось что-то странное – будто я слышу историю, которая имеет ко мне отношение, хотя и не понимаю, какое.

Евлена замолчала. Долго молчала, глядя куда-то в темноту, где стены лабиринта сходились в причудливый узор.

– Не спрашивай, – наконец сказала она тихо. – Не сейчас.

Я хотел настаивать, но что-то в её голосе остановило меня. Такая тоска, такая глубокая, древняя боль, что спрашивать стало невозможно.

– Просто знай, – добавила она, сжимая мою руку, – ты очень похож на него. Не внешне – внешность у тебя своя. А вот здесь, – она коснулась пальцем моей груди, там, где сердце, – здесь ты такой же. И это пугает.

– Пугает? – переспросил я.

– Таким, как он, было трудно в этом мире, – Евлена посмотрела мне в глаза, и в лунном свете я увидел, как блестят её ресницы – от слёз или от инея, я не понял. – Слишком хорошим. Слишком светлым. Мир таких не любит. Мир их ломает.

Я молчал, боясь спугнуть эту минуту откровения. Где-то вдалеке снова ухнула сова, и звук этот эхом разнёсся по замёрзшему лабиринту.

– Но ты не сломайся, – вдруг твёрдо сказала Евлена, и в её голосе появилась сталь. – Слышишь? Ты сильнее, чем кажешься. И у тебя есть мы. Этот дом. Эта семья. Я помогу тебе.

– Почему? – спросил я.

– Потому что ты напомнил мне, за что я вообще полюбила этот мир, – ответила она просто. – Пойдём. Холодно становится.

Мы свернули в очередной коридор, и я заметил вдалеке окна поместья. Огни горели в нескольких комнатах, но одно окно светилось особенно ярко. В нём мелькнула тень – чья-то фигура, замершая у стекла.

Мне показалось, или это Лана?

– Не отвлекайся, – мягко, но настойчиво сказала Евлена, увлекая меня дальше, за очередной поворот, скрывающий поместье из виду. – То, что я скажу, важнее, чем ревность моей племянницы.

– Я слушаю, – ответил я, заставляя себя сосредоточиться.

Она остановилась и посмотрела мне прямо в глаза. В лунном свете её лицо казалось высеченным из мрамора – прекрасным, холодным, вечным.

– Ты не понимаешь, в какие игры играешь, Роберт. – Голос её стал тише, но от этого только весомее. – Твоя сила опасна. Не только для врагов. Для всех. Особенно для тебя самого.

– Что Вы имеете в виду?

– Твоя магия льда – это только верхушка. То, что ты унаследовал от Дарквудов. Полезный дар, ничего особенного. – Она сделала паузу, и в тишине было слышно, как где-то далеко скрипит снег под лапами ночного зверя. – Но есть кое-что ещё. То, что идёт от Ги…других семей треугольника. Сила, которая может изменить ход истории. Переписать судьбы. Разрушить империи.

Я сглотнул. Во рту пересохло.

– Какая сила?

– Ты ещё не открыл её. Но откроешь. Скоро. – Она понизила голос до шёпота, и мне пришлось наклониться, чтобы расслышать. – И есть люди, которые этого боятся. Очень боятся. Они готовы на всё, чтобы этого не случилось.

Мы подошли к развилке. Три пути расходились в разные стороны, теряясь в темноте. Евлена, не колеблясь, выбрала левый, и я пошёл за ней, чувствуя, как сердце колотится всё сильнее.