Текст книги "Курс 1. Декабрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

* * *

Карета мягко покачивалась на неровностях ночной дороги, увозя нас от яркого, громкого кошмара «Веселья у Долли» к тёмным, сонным улицам, ведущим к академии. Внутри царила уютная, уставшая тишина, которую вдруг разорвал Громир.

Он начал тихо, сдержанно хихикать, глядя в темноту за окном. Потом хихиканье переросло в сдавленный смех, который тряс его могучие плечи. А ещё через секунду он залился таким оглушительным, искренним хохотом, что, казалось, карета подпрыгивала в такт.

– Может, уже хватит? – сказал я, прислонившись к мягкой спинке сиденья и чувствуя, как углы моих губ сами собой ползут вверх, несмотря на ноющую челюсть и усталость. – Что там такого смешного?

– Да… а-ха-ха-ха… боги… – он вытер слезу, выступившую в уголке глаза. – Тебя… тебя бабы защитили! Я в жизни такого не видел! Жанна Аларику пощёчину влепила, а Вика на тебя повесилась, как доспехи «Sukuchii»! А-ха-ха! Я уж думал, мы будем возвращаться в академию на скорой, а то и в морг попадём!

– Могли бы и продолжить драку, – пожал я плечами, но внутри тоже клокотало дикое, нелепое веселье от абсурдности ситуации. – Непонятно, чего Аларик так быстро своих гончих отозвал.

– Да потому что Жанна бы его завтра отпиздила вдребезги, если бы он тебя тронул! – заявил Громир, начиная успокаиваться, но его лицо всё ещё светилось от восторга. – Она в тебя, братан, влюблена по самые помидоры. Или там… одержима. Какая разница. – Он выдохнул, удовлетворённо хмыкнув. – Но, сука, как же я тебе завидую. Настоящая драма, страсть, пощёчины на публике… У меня так не бывает.

– Так найди себе девушку, – предложил я, закрывая глаза. – Не сиди же всё время с нами, задротами.

– Ах… – его смех внезапно сменился лёгкой, но знакомой меланхолией. – После Эли… как-то не хочется. Я от их «любви» впадаю в кому.

Воспоминание было настолько нелепым и грустным одновременно, что мы не выдержали. Тишину в карете снова разорвал смех – на этот раз общий, громкий и немного истеричный. Мы хохотали, вспоминая бледного Громира и его полное непонимание ситуации, когда рассказывали ему произошедшее. Хохотали над сегодняшним вечером, над сломанным носом Маркуса, над пощёчиной Жанны, над всей этой безумной каруселью, в которую мы угодили.

– Ладно, – наконец выдохнул я, чувствуя, как живот ноет от смеха. – Хватит. А то я свой новый синяк растрясу.

– Ага, – кряхтя, согласился Громир, утирая последние слёзы веселья. – Зато запомним, что ты попадос ещё тот.

– Да неужели? Зигги нужно взять в следующий раз с собой. – сказал я. – Бля. Ещё завтра на пары…

* * *

Долли сидела в своём спартанском кабинете на втором этаже. Пепельница была переполнена окурками, а перед ней на столе лежали разложенные счеты и отчёты за вечер. В воздухе висела тяжёлая сизая дымка. Она потянулась, почувствовав усталость в костях, когда раздался тихий, но настойчивый стук в дверь.

– Седрик? Уже поздно. Ты ещё не ушёл? – позвала она, не поднимая глаз от графы с цифрами.

Дверь открылась беззвучно. Но шаги, которые вошли, были не твёрдыми и чёткими, как у бармена. Они были бесшумными, скользящими. Долли почувствовала ледяную волну по спине ещё до того, как подняла взгляд.

И когда она всё же подняла его, её глаза, уставшие и прищуренные от дыма, резко расширились. Зрачки сузились до точек. Сигарета выпала из пальцев и упала на документы, начав медленно тлеть, но она не заметила.

– Ах… – вырвалось у неё беззвучным шёпотом. – Это… Вы.

Она вскочила так резко, что тяжёлый кожаный стул откатился и грохнулся на пол. Все следы усталости смыло волной абсолютного, животного внимания и… страха.

– Я… я не знала, что Вы… прибудете. Не известили.

В дверном проёме, не сдвигаясь с места, стояла фигура в длинном, тёмном плаще с глубоким капюшоном, наброшенным на голову. Лица не было видно, только тень и смутный контур подбородка. Голос, который раздался из-под ткани, был низким, женским и настолько холодным, что, казалось, в кабинете похолодало.

– Смотрю, дела по бизнесу идут хорошо. Оживлённый вечер.

– Да… – Долли кивнула, заглатывая комок в горле. Её взгляд упал на тлеющую сигарету, и она машинально, дрожащей рукой, затушила её. – Всё… всё благодаря Вашей протекции. Я, как Вы и просили, приложу все усилия, чтобы… помочь ему. Наследному принцу.

– Замечательно, – голос прозвучал без интонации, как скрип льда. – Но я пришла сегодня не за отчётами.

Долли замерла. Воздух стал густым и невыносимым.

– Что… что случилось?

Фигура в капюшоне сделала лёгкий, почти неслышный шаг вперёд. Тень от капюшона качнулась.

– На твоей территории, – произнесла женщина, и каждое слово падало, как капля яда, – обидели моего мальчика. Я хочу знать, кто он. Этот человек. И почему он до сих пор дышит одним воздухом с тем, кто принадлежит мне?

Долли почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Она поняла всё без лишних слов. «Её мальчик». Инцидент в баре. Сломанный нос Маркуса был ничтожной подробностью. Имело значение только одно: Роберт был задет. И та, что стояла перед ней, пришла за ответами. Не как деловой партнёр.

* * *

Катя Волкова сидела за своим идеально чистым письменным столом, залитым холодным светом лунных камней. Перед ней лежали стопки дополнительных материалов по истории магических династий, которые она уже дважды проверила и подписала аккуратным почерком. Она потянулась, выгибая спину, и её взгляд автоматически упал в окно, выходящее на главную аллею академии.

Именно в этот момент она увидела их. Две фигуры, шатающиеся, но бодро шагающие к входу в общежитие. Роберт, слегка пошатывающийся и глупо смеющийся, и Громир, который что-то громко и весело рассказывал. Даже на таком расстоянии Катя уловила ту самую расслабленную, глуповатую походку, которую она научилась узнавать с первой встречи.

– Тц, – резко, почти болезненно, щёлкнула она языком, отрываясь от окна. – Ну, опять он напился. Ну что за бестолковый дурак! Совсем мозгов не хватает, чтобы понять, что завтра практикум по тонкой магии!

Рядом с её ухом, с мягким потрескиванием, материализовался маленький, яркий огненный шар. Он запульсировал тёплым светом и уставился в окно.

– Опять его отчитаешь с утра? – пропищал он, его «голос» был похож на шелест пламени.

– А как же иначе? – Катя надула губы, скрестив руки на груди. – Иначе он подумает, что я перестала о нём заботиться! Что мне всё равно!

– Ах, – вздохнул шар, кружась вокруг её головы. – Может, лучше просто принести ему зелье от похмелья? Беззвучно положить на тумбочку. А не читать очередную лекцию о вреде этилового спирта для магического резонанса.

– Так он сам виноват! – возмутилась Катя, и её щёки порозовели. – Он должен на собственном опыте понимать последствия! И нести за них ответственность! За свои поступки надо платить! Почему он до сих пор не говорит мне спасибо, что я даю ему такой бесценный жизненный опыт⁈

– Может, стоит стать чуть более… нежной? – осторожно предложила сущность. – Меньше начальственного тона. Больше… понимания.

Катя замерла, её голубые глаза сверкнули.

– Ты на чьей стороне? – прошипела она. – На моей или нет? Я что, должна теперь… упасть ему в объятия и… и… «потечь», как эти дуры, что за ним бегают? Разве мальчикам такое нравится? Нет! Они любят, когда о них по-настоящему заботятся! Когда их направляют! Когда им говорят, что правильно, а что нет!

Огненный шар тяжело вздохнул – целая фейерверк-вспышка разочарования.

– Катюш… смени тактику. Иначе так и останешься здесь одна, со своими идеальными конспектами и правильными, но никому не нужными советами.

– Замолчи! – Катя резко встала. – Пойду и отчитаю его прямо сейчас, пока он не уснул!

– Дурочка, не надо! – сущность метнулся перед ней, преграждая путь к двери. – Лучше завтра. Дай ему прийти в себя. И… используй другой подход.

Катя замерла, нахмурившись. Её пальцы теребили край рукава. Гордость боролась с крошечным, едва осознаваемым сомнением.

– Хорошо, – сдалась она, скрестив руки ещё туже. – И какой же твой великий совет? Как лучше поступать? Ну? Говори.

Огненный шар приблизился, его пламя стало приглушённым, тёплым. Он коснулся её уха, и шепот, который он испустил, был не звуком, а струйкой тёплой энергии, несущей мысленный образ, ощущение.

Катя застыла. Потом её глаза снова расширились, но на этот раз не от гнева. Яркий, стыдливый румянец залил её щёки, шею, даже кончики ушей. Она отшатнулась от духа, будто обожглась.

– Ч-что?.. – выдохнула она, и её голос стал тихим и потерянным. – Это… это же…

Она не договорила. Огненный шар, сделав своё дело, мягко погас, оставив её одну в тишине комнаты, с пылающим лицом и совершенно новыми, смущающими мыслями в прежде такой ясной и упорядоченной голове.

2 декабря. 03:00

Сознание вернулось ко мне не сразу. Сначала пришло ощущение – тяжёлое, тошнотворное, гнетущее. Как будто внутри черепа осел свинцовый туман, а желудок превратился в бурлящее, кислое болото. Я застонал, не открывая глаз, и почувствовал, как мир медленно и неумолимо начинает вращаться вокруг моей оси, сосредоточенной где-то в районе виска.

«Чёрт… Громир, ты что, самогон в коктейли подливал?» – мелькнула первая связная мысль.

Открывать глаза было страшно. Но приступ тошноты нарастал волной, не оставляя выбора. Я резко приподнялся на локте, и комната поплыла – полосатый ковёр, тёмный силуэт шкафа, слабый свет от луны в окне. Воздух густо пах потом, спиртом и спящими мужскими телами. С противоположных коек доносилось настоящее симфоническое произведение из храпа: Громир выдавал низкие, раскатистые басы, временами переходящие на хриплый свист, а Зигги аккомпанировал ему тихим, носовым посапыванием.

Ещё одна волна, более мощная, заставила меня сползти с койки. Ноги были ватными, пол под ними неустойчивым. Я, шатаясь, побрёл к слабо освещённому прямоугольнику двери в нашу небольшую ванную комнату, встроенную в угол жилого модуля. Прошёл мимо общего стола, заваленного книгами, пустыми кружками и остатками вчерашних закусок.

У нашего стола, спиной ко мне, стояла фигура в длинной, до пят, белой ночной рубашке. Свет от луны, падающий из окна, серебрил её распущенные волосы. В её движениях была какая-то нереальная, призрачная плавность. Она что-то клала на стол, рядом с моим беспорядком, – маленький пузырёк с бирюзовой жидкостью.

Мозг, залитый алкогольной патокой, сработал на автопилоте.

– Привет, Кать, – хрипло выдавил я, проходя мимо и не останавливаясь.

Ответа не последовало. Я вполз в ванную, захлопнул дверь, не включая свет, и обрушился перед унитазом на колени. Следующие несколько минут были временем полного, беспросветного единения с физическим миром. Мир отвечал мне взаимностью, выворачивая наизнанку всё содержимое желудка вместе с воспоминаниями о коктейлях от Долли. Когда конвульсии наконец прекратились, я, обливаясь холодным потом, поднялся, спустил воду и побрёл к раковине.

Включил ледяную воду. Плеснул на лицо. Ещё. Потом поднял голову и взглянул в зеркало в полумраке. На меня смотрело бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами и синяком на скуле. В голове гудело, но тошнота отступила, сменившись пустотой и слабостью.

«Фух… жив. Ещё один урок от академии жизни: „Веселье у Долли“ выходит боком. Надо бы…»

Мысли застопорились. Всплыла картинка: белая рубашка. Блондинистые волосы. Пузырёк.

Я замер, капая водой на пол.

Стоп. Что⁈

Я резко обернулся и распахнул дверь ванной. Свет из комнаты упал в маленькое помещение. Я выглянул.

Наша комната. Спящие Громир и Зигги. Стол. Никого.

Я вышел, подошёл к столу. Рядом с моей зачитанной до дыр «Теорией магических рун» стоял маленький стеклянный пузырёк с бирюзовой, слегка мерцающей жидкостью. Под ним лежал идеально ровно отрезанный квадратик пергамента с аккуратным, знакомым почерком: «Принимать по одной капле на стакан воды. Утром. Не взбалтывать.»

Я взял пузырёк в руки. Он был тёплым, будто его только что держали в ладонях.

Тишину нарушил только храп.

Я медленно опустился на свой стул, потирая виски.

– Сука, – тихо прошептал я в темноту. – Видимо, у меня уже начинается белочка. Сквиртоник, или как там это у них называется. Надо меньше бухать. Или… – Я взглянул на пузырёк, в котором переливалась странная жидкость. – Или Волкова только что была тут? Нее. Бред же.

Я поставил пузырёк обратно, лёг на койку и уставился в потолок, слушая дуэт храпящих друзей. А в голове крутилась одна мысль: даже в самом жестоком похмелье этот мир умудрялся подкидывать загадки.

2 декабря. 07:00–09:00

Проснулся я от того, что череп, казалось, вот-вот расколется по швам. Каждый удар сердца отдавался в висках тяжёлым, болезненным гулом. Я лежал, уставившись в потолок, и медленно собирал в кучку обрывки памяти: бар, драка, пощёчина, хохот в карете… И призрак в белом у нашего стола. Бред. Должен быть бред.

С трудом оторвав голову от подушки, я увидел, что Громир и Зигги уже поднялись и тихо, сочувственно копошатся около шкафа. Солнечный свет резал глаза.

– Жив? – пробурчал Громир, видя мои мучения. – Я тебе воды принёс.

Я лишь хрипло застонал в ответ и, как древний старец, поднялся с койки. Ноги повели меня к общему столу. И там я его снова увидел. Не призрак. Вполне материальный пузырёк с бирюзовой жидкостью и аккуратная записка.

Мысль «это всё же не галлюцинация» пронзила головную боль острой иглой. Я взял пузырёк, налил в свою кружку воды из кувшина и, строго следуя инструкции, капнул одну каплю. Жидкость, попав в воду, растворилась с мягким серебристым всполохом.

Выпил залпом.

Эффект был не мгновенным, но ошеломляющим. Сначала по телу разлилось приятное тепло, будто выпил глоток хорошего коньяка, но без опьянения. Затем тупая боль в висках начала не утихать, а… рассасываться. Через минуту я мог думать, не морщась. Через две – голова была ясной, а лёгкая слабость в теле напоминала скорее о хорошей тренировке, чем о смертельном похмелье.

«Чёрт возьми, это работает».

Я поставил кружку и уставился на пузырёк. Значит, не показалось. Кто-то действительно пришёл. И этот кто-то – Катя Волкова, которая вломилась бы с утра с разборками, а не тихонько подбросила бы целебное зелье. Нет, бред. Это какой-то другой уровень бреда.

Два часа спустя я сидел в аудитории «Основ магической теории», и в голове стучала лишь одна мысль, заменившая похмелье: «Не-е-е-ет. Бре-е-ед».

Потому что это было невозможно.

До начала пары оставалась минута, может, меньше. Аудитория была набита битком, стояла та напряжённая, приглушённая тишина перед приходом преподавателя. И в этот момент дверь открылась.

Вошла она.

Катя Волкова. Но не та Катя, которую знали все. Не ледяная, безупречная староста в строгой, идеально отглаженной форме.

На ней была короткая чёрная юбка, обтягивающая бёдра так, что у половины мужской части курса перехватило дыхание. Сексуальные чёрные колготки с едва заметным узором. Белая рубашка… Боги, эта рубашка. Две верхних пуговицы были расстёгнуты, образуя глубокий-глубокий вырез, из которого откровенно виднелся синий кружевной лифчик. Волосы, всегда собранные в тугой пучок, были распущены золотистым водопадом по плечам.

Она прошла по проходу, словно не замечая шока, волной расходящегося от неё. Её каблучки отчётливо цокали по каменному полу. И она направилась прямиком ко мне.

Села на свободное место рядом. Аудитория затаила дыхание. Я почувствовал, как застываю, превращаясь в соляной столб.

Потом она наклонилась ко мне. От неё пахло не воском и озоном, а чем-то цветочным, пьянящим. Её губы, накрашенные бледно-розовой помадой, прикоснулись к моему лбу в нежном, заботливом поцелуе.

– С тобой всё хорошо? – спросила она тихим, мягким, невероятно тёплым голосом.

Мой мозг пытался обработать данные: Нежный голос. Одета… вульгарно даже для Вики. Это Катя. Катя Волкова. Целует в лоб. На людях. Что происходит⁈

– Температуры вроде нет, – продолжала она, положив прохладную ладонь мне на лоб, будто проверяя. Её пальцы задержались на секунду дольше необходимого. – Я приходила к тебе ночью. Беспокоилась. Не стала будить.

Тут прозвучал звук. Негромкий, но отчётливый в гробовой тишине.

«Твуа-а-аах».

Это был звук падающего тела, смешанный с хриплым выдохом. С третьего ряда, прямо посередине аудитории, студент по имени Эдвин, известный своей впечатлительностью, медленно и театрально сполз со стула на пол, потеряв сознание от фразы «приходила ночью», произнесённой Катей Волковой.

Наступила полная, абсолютная тишина. Прервал её только скрип двери – на пороге появился профессор Торрен, поднял бровь, окинул взглядом обалдевшую аудиторию, лежащего студента и нас с Катей, которая теперь нежно поправляла мне воротник рубашки.

– Начинаем, – сухо произнёс профессор, как будто в его аудитории каждый день происходят подобные апокалипсисы. – Кто-нибудь, приведите в чувство упавшего. Фон Арканакс, я рад, что вы живы и… пользуетесь вниманием. Открываем учебники на странице двести сороковой.

А Катя тем временем положила перед собой идеально чистый конспект, вынула перо с перламутровым наконечником и посмотрела на меня так, будто мы были единственными двумя людьми во вселенной. И в её ледяных голубых глазах читалось что-то новое, смущающее и совершенно безумное.

Я медленно, очень медленно опустил голову на учебник. Просто конец. Официально. Конец света.

Моё движение было медленным, как у человека в гипнозе. Оторвав лицо от учебника, я перевёл взгляд в сторону друзей, сидевших через ряд. Мне отчаянно нужна была хоть капля адекватности в этом сошедшем с ума мире.

Картина была следующей:

Зигги сидел, застыв, с округлившимися за стёклами очков глазами. Он механически, с тихим шуршанием ткани, протирал линзы краем мантии, явно пытаясь стереть не только пыль, но и само это невозможное зрелище. Его мозг, судя по всему, дал сбой и перезагружался.

Громир же представлял собой полную противоположность. Его рыжая физиономия светилась восторгом, граничащим с экстазом. Увидев мой взгляд, он широко ухмыльнулся, показал две огромные, торжествующие лапы с поднятыми вверх большими пальцами и, не в силах сдержаться, чуть громче, чем допустимо в мёртвой тишине аудитории, выдохнул своё коронное:

– Хы-ха-а!

В этом возгласе было всё: «Ну ты жжешь, братан!», «Видал, какой у нас козырь!» и «Я же говорил, что она в тебя втюрилась!».

Вся моя накопившаяся за утро ярость, смущение и желание провалиться сквозь землю сконцентрировались в одной тихой, но исполненной бездонной глубины фразе. Я медленно, очень чётко, артикулируя губами так, чтобы прочитать было можно даже с Луны, беззвучно произнёс, глядя ему прямо в глаза:

– Иди на хуй.

Громир прочитал мгновенно. Его ухмылка стала ещё шире, он радостно затряс поднятыми большими пальцами, как будто я только что не послал его, а провозгласил тост за нашу дружбу. Затем он сделал вид, что ловит невидимый микрофон, поднёс кулак ко рту и беззвучно, но очень выразительно изобразил, как кто-то ведёт репортаж с места невероятных событий, кивая в сторону Кати.

Профессор Торрен в это время монотонно бубнил что-то о фундаментальных различиях между руническими и вербальными инвокациями, полностью игнорируя тот факт, что фундаментальные различия между старой и новой Катей Волковой потрясали аудиторию куда сильнее.

А Катя, тем временем, аккуратно вывела на полях своего конспекта изящную завитушку и тихо, так, чтобы слышал только я, прошептала:

– Не обращай на них внимания. Они просто не понимают, как это – по-настоящему заботиться о ком-то.

И её колено под столом слегка коснулось моего. Случайно. Наверное.

2 декабря. Перемена

Звонок, возвещающий конец пары, прозвучал как спасительная амнистия. Аудитория взорвалась шумом – шелестом страниц, скрипом стульев, приглушёнными, полными недоумения разговорами. Я начал судорожно скидывать книги в сумку, чувствуя, как взгляд Кати буквально пригвождает меня к месту.

– Успел всё переписать? – её голос был ласковым, медовым, но в нём чувствовалась та же стальная, привычная забота, просто обёрнутая в бархат.

– Ах. Да, – пробормотал я, не глядя на неё, пытаясь поймать наконец-то пряжку на ремне сумки. Мой взгляд, против моей воли, снова скользнул в сторону того глубокого выреза на её рубашке. Синее кружево лифчика, контрастирующее с белизной кожи, казалось, пульсировало в такт её дыханию.

Соберись, Роб. У тебя просто давно не было. Голова после вчерашнего. Успокойся, Роберт, – пытался я себя уговорить, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Я и не думал, что Катюха такая… выпуклая. В прямом смысле.

– Тебе помочь с другими предметами? – она наклонилась ближе, и аромат её духов снова ударил в голову. – Я очень сильно переживаю. Боюсь. Сможешь ли ты сдать.

– Буду благодарен, – выдавил я, наконец-то застегнув проклятую сумку и отчаянно пытаясь отвести глаза куда угодно, только не туда.

И тут рядом кто-то появился. Не шумно, не заметно, просто возникла в пространстве, как тень.

– Кхм. Кхм.

Я обернулся. Рядом стояла Мария. В своей обычной, скромной блузке, аккуратно застёгнутой на все пуговицы, и строгой чёрной юбке ниже колена. Ни намёка на макияж, волосы убраны в тугой, неброский пучок. Но её глаза, обычно такие спокойные, сейчас горели холодным, сдержанным огнём.

– Роберт, привет, – сказала она ровным, бесстрастным тоном.

– А… привет, – мой голос прозвучал как-то виновато, хотя я не понимал, в чём, собственно, провинился.

– И тебе. Привет, Екатерина, – сухо, почти по-деловому, кивнула она Кате.

– Привет, – ответила Катя, и её голос внезапно снова стал скромным, даже робким. Она слегка отстранилась от меня, будто пойманная на чём-то.

– Ты на пару? У нас же общая. Пошли вместе, – не предложила, а констатировала Мария, её взгляд скользнул по вызывающему наряду Кати и вернулся ко мне.

– Ну… пошли… – я неуверенно перевёл взгляд на Катю. – Кать, идёшь?

– Идёт она, – парировала Мария, прежде чем та успела открыть рот. Её голос стал твёрже. – Просто она же староста. У неё есть ещё иные дела. Важные.

Мария взяла меня за руку выше локтя. Её хватка была нежной, но невероятно цепкой и твёрдой, как стальные тиски. Она сурово, без единой эмоции, посмотрела на Катю. Мне показалось, даже не показалось – я увидел, как её губы беззвучно, но очень отчётливо сложились в короткую, ясную фразу: «Это мой муж».

Катя замерла. На её лице промелькнула смесь растерянности, обиды и того самого старого, холодного высокомерия, которое на мгновение пробилось сквозь новый образ. Но она ничего не сказала, лишь слегка кивнула.

И вот я уже был выведен, почти вытащен из аудитории. Мария не шла – она вела, решительно и без пререканий. Следом, как два верных, но крайне развлекающихся пса, вышли Громир и Зигги. А за ними хлынула толпа остальных студентов, в воздухе витал шепоток и подавленные хихиканья.

– Маш, куда ты меня всё тащишь? – наконец выдохнул я, когда мы свернули в сравнительно пустой коридор.

Она остановилась, развернулась ко мне. Её лицо было серьёзным.

– Роберт, что происходит? – спросила она прямо, её глаза искали ответ в моих.

– В смысле?

– Я спрашиваю. Что происходит? Почему ты мне не пишешь? – она сделала паузу. – А Лане?

Я потупился.

– Понимаешь ли… – начал я беспомощно.

– Всё я понимаю, – она резко перебила, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, сдерживаемая дрожь. – Не забывай правила. Всё. Пошли.

– Маш, что на тебя нашло? – удивился я и, пытаясь сбить напряжение, слегка, неуверенно улыбнулся.

– Ничего, – ответила она, но её щёки слегка порозовели от скрытой злости. – Стоит отвлечься, как ты забываешь, что ты мой будущий муж. – Она произнесла это не как романтическое признание, а как суровый, напоминающий о долге факт. – До меня дошли слухи, что ты ходил в бар вчера.

– Да. Так и есть, – честно признался я, пожимая плечами.

В этот момент я мельком обернулся. Громир и Зигги шли в десяти шагах сзади, сохраняя почтительную дистанцию, но их лица были искажены самыми идиотскими, довольными ухмылками. Громир, увидев мой взгляд, сделал вид, что вытирает невидимую слезу умиления, а Зигги просто покачивал головой, будто наблюдая за самым увлекательным спектаклем в своей жизни.

Мария, заметив мой взгляд, лишь сильнее сжала мою руку и потянула за собой дальше, вглубь коридоров академии, прочь от Кати, от перешёптывающихся студентов, в свою версию реальности, где были только правила, долг и тихий, но неумолимый гнев будущей жены.

Мария остановилась резко, как вкопанная, в небольшой нише у окна, куда почти не доносился гул коридора. Она развернулась ко мне, её лицо было серьёзным, а в глазах горел тот самый холодный, собственнический огонь.

– Целуй, – сказала она отрывисто, без предисловий.

– Что? – я оторопело моргнул, не уверенный, что расслышал правильно.

– Не хочешь меня поцеловать? – она нахмурилась, и её брови сошлись в строгую линию. В её тоне была не просьба, а требование. Проверка.

– Маш, что ты в самом деле? – я вздохнул, чувствуя, как ситуация катится в какую-то абсурдную бытовую мелодраму. – Я принял свою роль. Будущий муж, фамильные драмы, светские обязательства. Довольна?

Она шагнула ближе, так близко, что я почувствовал тепло её дыхания. Она прошипела, почти беззвучно, но каждое слово было отточенным лезвием:

– Мы уже были вместе. Тебе голову отсекут, если не женишься на мне. Или ты думаешь, мой отец шутит?

– Я знаю, – ответил я тише, пытаясь быть спокойным. – Так что успокойся. Всё будет.

– Не успокоюсь я, – её голос дрогнул, выдавая уязвимость под маской гнева. – Я хочу внимания. А его получает какая-то… Волкова. Которая вчера ещё смотрела на всех свысока, а сегодня разделась, как последняя…

– Ты ревнуешь? – не удержался я, и в моём голосе прозвучало неподдельное удивление.

Она фыркнула, но щёки её залил яркий румянец.

– Нет, блин. В ладошки от радости хлопаю, когда вижу, как ты на её грудь смотришь, – её сарказм был едким, как уксус. – У тебя две жены, Роберт! Две! По закону и по факту! Хочешь себе фаворитку? Так разрешение сначала спроси!

– Чего ты так взъелась? – я поднял руки в умиротворяющем жесте, чувствуя, как сам начинаю заводиться. – У меня после нашего… того самого… никого не было. Даже ладошки, блин, без волос, если уж на то пошло!

Мария сузила глаза до щёлочек. В её взгляде промелькнуло что-то хищное, изучающее.

– Я проверю, – сказала она тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что у меня по спине пробежали мурашки.

– Опять ты себя так ведёшь, – вздохнул я, устало потирая переносицу. – Могла бы быть нежной. Хоть иногда.

Она на мгновение задумалась, потом её губы искривила странная, горьковатая улыбка. Она наклонилась так, что её губы почти коснулись моего уха, и прошипела так, что только я мог расслышать:

– Трахать меня надо. Тогда и буду нежной. А пока – нечего глазки строить на других.

И прежде чем я успел что-либо ответить, она резко развернулась и пошла прочь, к аудитории, её прямая спина и чёткий шаг выдавали обиду и непоколебимую решимость.

Я остался стоять в нише, чувствуя себя так, будто меня только что переехал небольшой, но очень упрямый бронепоезд.

Из-за угла практически сразу материализовались Громир и Зигги. Громир сиял, как новогодняя ёлка.

– Как ты, бро? – с широкой, понимающей ухмылкой спросил он, похлопывая меня по плечу так, что я чуть не кашлянул. – Живёшь, как в сериале. Любовный четырёхугольник, интриги, слёзы, страсть…

– Можно я буду жить в «Веселье у Долли»? – мрачно спросил я, глядя в пустоту. – На постоянной основе. В чулане. Меня будут кормить объедками.

Зигги вздохнул, снял очки и протёр их с видом философа, созерцающего мировую глупость.

– Тебя и там выебут, Роб, – констатировал он с убийственной искренностью, положив свою тощую руку мне на плечо. – Просто по другому поводу. И, скорее всего, за деньги. Идём на пару. Может, хоть алхимия будет проще женской логики.

2 декабря. Вторая пара

Мария сидела за партой с идеально прямой спиной, уставившись в конспект, но не видя ни строчки. Её щёки пылали таким ярким румянцем, что, казалось, вот-вот задымятся. В ушах звенел её же собственный голос, произносящий эти дурацкие, невозможные слова: «Трахать меня надо».

«Что я сказала? – панически металась мысль. – Боги, так грубо, так по-холопски… Он наверняка подумает, что я легкодоступная. Что я совсем не умею себя вести».

Она краем глаза, украдкой, скользнула взглядом по Роберту, сидящему через ряд. Он что-то чертил на полях, выглядел задумчивым и слегка помятым. Её сердце сжалось от странной смеси нежности и досады.

«Надо быть с ним нежнее. Но как? – размышляла она, бессознательно сжимая и разжимая потные ладони. – Я же так стараюсь. Готовлюсь быть хорошей женой, учу всё, что положено знатной даме… А он смотрит на ту… на эту Волкову, которая просто расстегнула пару пуговиц! Почему он на меня не обращает внимания? Может, мне снова… нет, ни за что. Это недостойно».

Она глубоко, неслышно вздохнула и прикусила нижнюю губу, чувствуя, как подступают предательские, жгучие от обиды слёзы. Всё было не так, как в романах. Всё было сложно, больно и очень-очень страшно.

На последней парте, откинувшись на спинку стула, сидел Греб. Его тяжёлый, недобрый взгляд был прикован не к преподавателю, а к затылку Роберта. Лицо Греба, обычно выражающее лишь скуку или презрение, сейчас было искажено напряжённой думой.

«Твою же мать, – стучало у него в висках. – Надо что-то делать. Срочно».

В голове стояла картина вчерашней ночи: его сестра, всегда такая собранная и железная, вся в слезах, с размазанной тушью. Она не говорила ничего внятного, только твердила, что всё пропало, что он её никогда не заметит, что она смешна. Элизабет, рыдающая в подушку⁈ Это был полный абсурд, конец света в отдельно взятой комнате.

«И сестра ушла на больничный… Весь вечер рыдала. Боится, что не сможет добиться его расположения, – его пальцы судорожно сжали край стола. – Надо что-то предпринять. Быстро и жёстко».

Его взгляд скользнул по Роберту, и в глазах Греба вспыхнула холодная, расчётливая злость. Он не был романтиком. Он был практиком. И если этот Дарквуд-Арканакс стал причиной слёз и унижения его семьи, то проблему нужно устранить.

«Вот же срань, – мысленно выругался он, намечая в голове первые контуры плана. – Надо с ним поговорить…»

2 декабря. Обеденный перерыв

Пара наконец-то закончилась, и я, собрав сумку с рефлекторной скоростью человека, спасающегося от женского внимания, вылетел в коридор. Громир и Зигги пристроились по бокам, как два телохранителя-неудачника, которые больше радуются моим проблемам, чем переживают.

– В столовку? – спросил Громир, потирая живот.

– А у тебя есть другие варианты? – хмыкнул Зигги. – Кроме как наблюдать за очередным актом драмы «Роберт и гарем».