Текст книги "Тайная сила разведки Германии"

Автор книги: Евгений Гришин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Как видим, эта организация являлась универсальным предприятием германской разведки, занимавшимся всеми видами шпионажа: агитацией, пропагандой, диверсиями, сбором секретной информации. Руководителями и инструкторами такого рода организациями, как правило, были немецкие офицеры службы Николаи. Так, например, упомянутый выше Альберс Карл Фердинанд, корабельный маклер из Гамбурга, совладелец фирмы «Кунст и Альберс» во Владивостоке, участвовал в организации взрывов союзных пароходов в Шанхае и мостов на Уссурийской, Китайско-Восточной и Сибирской железных дорогах. Когда одна из попыток диверсии потерпела неудачу, Альберс уехал в Швецию, откуда продолжал заниматься разведкой против России. В Сибирь с целью взрыва железнодорожных мостов был командирован финн Лембум, произведший перед тем взрыв на фабрике «Сименс и Шуккерт» в Петербурге.

Николаи создал такую широкомасштабную агентурную сеть, что она охватывала все стороны внутренней и внешней политики России. Организационно ее можно разделить на три части: I. Сеть возможного театра военных действий; 2. Тыловая сеть, раскинутая по всей российской территории, с концентрацией в наиболее важных пунктах и учреждениях; 3. Сеть, ведущая разведку против России с территории третьих стран. Основной центр тыловой сети находился в Петербурге. Оттуда шли разветвления по всем важным стратегическим направлениям жизнедеятельности России. В Петербурге германская разведка имела агентов, доверенных лиц и особых информаторов во всех правительственных объектах, кругах и салонах, более или менее важных в военном, политическом, экономическом отношениях. Она располагала ценными связями в окружении царского двора. Все эти связи и агенты являлись источником самой достоверной и исчерпывающей информации.

После Октябрьской революции и Брестского мира в военных действиях, по словам Николаи, «создалось новое положение». На Восточном фронте разведка была озабочена «недопуском большевизма к границам Германии», на Западном – сбором информации о подготовке армий Антанты к «решающим боям». Перебросив с Восточного фронта 70 дивизий, командование германских войск 21 марта 1918 г. отдало приказ о наступлении в Пикардии. Оборона противника была прорвана на глубину 60 км, но союзники своевременно ввели в бой резервные дивизии и прорыв был ликвидирован. Более того, армии Антанты отбросили немцев на прежние позиции. Потери германских войск составили около 230 тысяч.

Обстоятельства этого сражения Николаи в книге «Тайные силы» отображает так: «21 марта 1918 г., когда началось германское наступление, в тылу находилось 16 английских и 35 французских дивизий. Они были распределены по всему фронту. Неприятель ожидал нападения, но не знал, где оно произойдет. Части эти на неприятельской стороне представляли из себя резервы, но не сплоченную резервную армию. Разведка установила, что к началу апреля все, за исключением одной английской дивизии, а к середине мая и все французские резервы, за исключением двух дивизий, были выведены на фронт. Одновременно разведка сообщила, что противник оттянул дивизии от спокойных фронтов и что к середине мая он имел в резерве 40 свежих французских дивизий, в то время как англичане оставались почти совсем без резервов. Этот второй резерв был постепенно использован во время второго германского наступления в мае и июне 1918 г. К середине июня в резерве оставалось не больше десяти боеспособных французских дивизий. Благодаря притоку американских и итальянских дивизий и пополнению выведенных из боя французских дивизий число их к началу июля возросло приблизительно до 30. К этому же времени англичане также создали резерв в 18 дивизий. Теперь эти резервы были более концентрированными, нежели в марте этого года. Расположение их было известно. Таким образом, ни французское наступление 18 июля при Вилле-Котре, ни английское 8 августа не было неожиданным. Неожиданной оказалась только неустойчивость многих германских войсковых частей. В последовавших затем боях неприятельские части снова сильно растаяли, так что к концу сентября, когда германское Верховное командование потребовало перемирия, в тылу у неприятеля не было уже ни значительных резервов, ни тем более большой резервной армии, с помощью которой маршал Фош будто бы нанес последний решающий удар. Вернее будет сказать, что он шел на решающий фронт, а еще вернее, что он давил на фронт, опоры которого на родине рушились». И далее уточняет: «На вполне осведомленного противника германское наступление натолкнулось впервые в середине июля 1918 г. под Реймсом. Несчастные последствия этого доказали как всю важность сохранения в тайне намерений командования, так одновременно и всю пользу успешной разведки. Источники, по которым неприятель был в этом случае осведомлен, с немецкой стороны выяснены быть уже не могли. Кажется, однако, что и в данном случае неприятель был обязан этим сведениям не своему шпионажу, а показаниям военнопленных немцев. С другой стороны, следует констатировать, что германское Верховное командование нив одном важном случае не было захвачено событиями врасплох».

В этом подробном изложении Николаи дает ясно понять: разведка свою задачу выполнила, представила командованию точные сведения о расстановке сил противника, его резервов, своевременно предупреждала о готовящихся наступлениях. Поражение германской армии он объясняет «неожиданной неустойчивостью войсковых частей» и «рушившимися опорами» власти в Берлине.

В этом он прав. Военные неудачи, истощение экономических ресурсов, усиление рабочего движения вызвали в Германии глубокий политический кризис. На фронте и в тылу росли антивоенные настроения. Страна оказалась охваченной всеобщей забастовкой. Начали ее рабочие Берлина, придав ей политический характер под лозунгами: мир без аннексий и контрибуций, демократизация политического строя, расширение избирательного права, амнистия политзаключенным, отмена милитаризации промышленности и законов военного времени. Бастовали рабочие и служащие 50 городов, общее число участников достигло 1,5 миллиона человек. Одновременно развернулось революционное движение на флоте, оно охватило 12 военных судов. Начальник Генштаба генерал Людендорф направляет военному министру донесение о «резком падении дисциплины в войсках, особенно переброшенных на Запад с Восточного фронта». В ходе этой борьбы возникает институт революционных старост – руководство стачками и забастовками.

Чтобы успокоить народное волнение, кайзер Вильгельм II издает манифест о введении в Германии основ парламентской системы правления. Канцлер Г. Гертлинг подает в отставку. Формируется правительство принца Макса Баденского, в состав которого входят лидеры Социал-демократической партии Ф. Шейдеман и Г. Бауэр. 3 октября 1918 г. фельдмаршал Гинденбург подает этому правительству докладную записку с требованием немедленного обращения «к нашим врагам с миром».

О душевном состоянии Николаи, наблюдавшего за этими событиями, можно судить по письму жене от 2 сентября 1918 г.: «Колоссальная битва продолжает бушевать с неослабевающим ожесточением и захватывает все находящееся в поле ее досягаемости. Совместные действия неприятеля и массовое применение им танков неизменно дают ему некоторые преимущества, но не надолго. Ты не можешь себе представить, насколько напряженной бывает работа в такое время, но я по-прежнему убежден, что нам помогут единство и решительность. Надеюсь, вам понравилось воззвание, которое издал фельдмаршал в отношении вражеской пропаганды и нелепых слухов. Составил его я и полагаю, что оно окажет нам помощь. Воззвание должно появиться повсюду: в газетах, объявлениях, в листовках, чтобы достичь самых отдаленных уголков страны. Со всем присущим мне духом я обратился и к представителям прессы. Надеюсь, это тоже возымеет действие. Сейчас нам необходим мощный национальный подъем! Это значительно умножит наши силы, что просто необходимо. И еще я ощущаю нехватку сильного правительства в стране. Кто даст нашим господам энергию и способность к сопротивлению, как это бывает в тяжелых ситуациях во Франции и Англии? Все приходится делать армии и ее командованию. А нужно задействовать все! Будем надеяться, это придаст немецкому народу решимость и дух, в чем он сейчас так нуждается. Воля врага к сопротивлению не спадает, и я хочу излить перед тобой свою душу. Иногда это так необходимо, чтобы вновь стало легче на сердце».

Нетрудно заметить расхождения в оценке создавшегося положения между Николаи и «верхами власти». Начальник военной разведки продолжает верить, что «единство и решимость, мощный национальный подъем» помогут противостоять «воле врага». «Господа» же в Берлине, занятые борьбой за власть, утратили «способность к сопротивлению». Николаи пытается даже возражать Гинденбургу и Людендорфу, которые склонялись к мнению о «невозможности продолжать войну» и необходимости заключения мира: «У меня создается впечатление, что Людендорф начинает бояться меня как начальника разведслужбы из-за того, что я ему в одной руке приношу жесткие факты утери воли против вражеских сил, а с другой – предостерегаю от надвигающейся революции внутри страны, – записывает он в дневнике. – Когда я вечером в 11 часов 30 минут попытался найти его, чтобы сделать доклад, я увидел его ходящим по комнате и серьезно озабоченного. Увидев меня, он как-то встрепенулся, оторвался от своих мыслей и спросил: “Это так спешно?” И я впервые понял, что он, кажется, начинает терять последние силы и что вся его воля разбивается о то, что война на два фронта – на западе и востоке, – к чему был готов Генеральный штаб и Людендорф, стала борьбой на два фронта против внешнего и внутреннего врага. Людендорфу как военному руководителю с его чисто солдатским восприятием было непонятно, как это так, как народ может подняться против своего войска. В этот момент я ощущаю, что будет правильно, если я откажусь от доклада ему».

Из письма жене от 5 августа 1918 г.: «Личный врач фельдмаршала просит меня воздействовать на Людендорфа, чтобы он не растрачивал излишне свои физические силы, заявив, что “иначе мы не сможем вообще все это пережить и найдем Людендорфа лежащим мертвым за своим письменным столом”». В дневниковой записи от 14 сентября 1918 г. отмечает: «Людендорф говорит: “Я боюсь революции больше, чем нашего военного поражения”». В рукописи следует уже прямое обвинение начальника Генштаба: «Призыв Людендорфа к западным державам о перемирии был капитуляцией перед большевизмом, но не русским, а, как я тогда выразился, – перед германским большевизмом, в котором он тогда видел (за отсутствием соответствующего руководства в лице социал-демократов) анархию в Германии».

Осенью 1918 г. союзные войска Антанты переходят в общее наступление на 420-километровом фронте от Вердена до моря. Оборона немцев прорвана: «черный день германской армии». Правительство Макса Баденского соглашается с условиями мира, выдвинутыми президентом США В. Вильсоном. Николаи в письме жене дает такую оценку этим событиям: «Не много ли всего на нас сейчас навалилось! Но я сжимаю в кулак все свое мужество и всю мою веру. Когда вчера и сегодня мне довелось совершить дальнюю поездку из Брюсселя в Антверпен, я смог остаться наедине со своими мыслями и реально взглянул на сложившуюся ситуацию. Ты ее тоже чувствуешь. Поэтому я прошу тебя не слишком предаваться этим мыслям и не позволять себе ослабнуть. Как бы все ни складывалось, будь уверена, моя дорогая жена, я всем сердцем с тобой и только жду мгновения, когда смогу поблагодарить тебя за все твои заботы. Но даже сейчас, когда я мысленно перенесся домой, я не могу отвлечься от своих служебных дел. Иногда, мне кажется, будто у меня отнимают всю мою душу. Ответ Вильсона под французским влиянием невероятно нагл. Но мы отвечаем спокойно и по-деловому, сохраняя твердость и неизменную гордость. Ведь в конце концов должна же война когда-то закончиться, и, хотелось бы надеяться, прежде чем все будет растерзано и произойдет полное истощение. Я даже не знаю, существуют ли еще в Англии и во Франции голоса здравого смысла, чтобы говорить о какой-то победе. Я посчитаю роковым обстоятельством, если переговоры прервутся, тогда невозможно представить, когда и как их снова можно будет возобновить. Без тяжелейших потрясений всех сторон невозможно предвидеть конца. Правда, я верю, что мы в скором времени добьемся подъема наших национальных сил, в то время как у неприятеля уже достигнута наивысшая точка напряжения и остается только его расслабление. Что-то мы должны уступить, это неизбежно. Франция уже сама по себе много потеряла. Англия по сравнению с Америкой тоже потеряла. Никого нет в этой войне, кто бы не потерял, все потеряли. Единственный, кто выиграл в любом случае, это только Америка и Япония. Когда я недавно проезжал по Бельгии, то видел между Люттихом и Брюсселем картины нужды беженцев, которые мне известны еще по 1914 г. в России. Что по сравнению с такой нуждой судьба немецкого народа! И все же бельгийцы переносят все страдания с отчаянным мужеством. Во всяком случае нигде не слышно голосов жалоб, хотя все понимают бессмысленность и бесполезность происходящего. А те, кто виноват, а это Клемансо и Ллойд Джордж, находят послушание и повиновение. А теперь спокойной ночи! Мои мысли остаются рядом с тобой. Мне так хочется оградить тебя от забот, горя и опасности. Но я вынужден сохранять мужество в одиночестве с твердой верой в тебя и нашего Бога, который, надеюсь, нас охранит».

На Восточном фронте важной задачей германской разведки было «не подпускать большевиков к границам Германии». Как всегда бывает в таких случаях, все происходит как бы неожиданно. В конце октября 1918 г. немецкий флот, сгруппировавшийся в Киле, получает приказ выйти в открытое море, прорвать блокаду и уничтожить британскую эскадру. Никаких шансов на успех эта авантюра не имела. Матросы и некоторые офицеры отказываются выполнять этот безумный приказ. Командование флота приказывает арестовать бунтовщиков. В ответ военные моряки устраивают массовую демонстрацию протеста, которая перетекает в вооруженное восстание. Солдаты пехотных частей Кильского гарнизона выступают на стороне восставших и создают Рабочий солдатский совет и корабельные советы. К вечеру 3 ноября восставшие разгоняют правительственные войска и занимают весь город – начало Ноябрьской революции в Германии. На всех кораблях немецкого флота поднимаются красные флаги.

За неделю революционная волна охватывает всю Германию. 5 ноября всеобщие забастовки, перерастающие в вооруженное восстание, происходят в Гамбурге, Бремене, Любеке, Куксхафене. Во всех этих городах создаются Советы рабочих и солдатских депутатов. 8 ноября вооруженное восстание одерживает победу в Брауншвейге – родном городе Николаи. Созданный Совет рабочих и солдатских депутатов свергает герцога Брауншвейгского. Победой завершается восстание в Мюнхене: свергнут король Баварии. Социал-демократ Курт Эйснер провозглашает республиканское свободное государство Баварию. 9 ноября по призыву исполкома революционных старост происходит вооруженное восстание в Берлине. В течение дня восставшие рабочие и солдаты захватывают все правительственные учреждения, почту, телеграф, вокзалы. Канцлер Макс Баденский сообщает об отречении кайзера Вильгельма II от престола и объявляет о своей отставке, назначая канцлером лидера социал-демократов Ф. Эберта. 11 ноября формируется новое правительство Германии – Совет народных уполномоченных из членов СДПГ: Ф. Эберт, Ф. Шейдеман, О. Ландсберг, Г. Гаазе, В. Дитман, Э. Барт. Ф. Шейдеман провозглашает Германию демократической республикой.

Когда рассматриваешь эти революционные события в Германии, то находишь поразительные аналогии с Октябрьской революцией в России. И тут, и там революционное брожение возникло в среде промышленных рабочих и, что особенно важно, в вооруженных силах. Доминирующими лозунгами были: прекращение войны, уничтожение монархии, мир без аннексий и контрибуций, демократизация политического строя, ликвидация политического господства крупной буржуазии и милитаристских сил. Вооруженными восстаниями руководили Советы рабочих и солдатских депутатов.

Таким образом, германской военной разведке не удалось воспрепятствовать проникновению революционных идей большевиков в Германию. Правда, отличие германских Советов от российских заключалось в том, что, руководимые социал-демократами, они не пошли на прямую конфронтацию с немецкой либеральной буржуазией и не ставили своей задачей уничтожение капиталистической системы. Ноябрьская революция не вышла за буржуазнодемократические рамки, хотя и была в известной степени проведена пролетарскими методами. И вот в этом есть большая заслуга разведывательной службы Николаи и его лично. В рукописи он уделяет много места и внимания встречам и беседам с социал-демократическими лидерами: Эбертом, Шейдеманом, Эрцберге-ром, Фендрихом; стараясь удержать их на умеренных позициях, от коалиции с коммунистами, обеспечить поддержку армии. Приводим только несколько записей: «Я должен был представлять Верховное командование армии в главной комиссии рейхстага. С одной стороны стола сидели представители правительства, с другой – представители партий. Против меня сидел Эберт. Обсуждение вопросов велось дипломатически. Только Эберт представлял исключение. Он стучал кулаком по столу, выступая против Верховного командования. Я отвечал в таком же тоне. Сидевший рядом со мной заместитель военного министра, генерал дернул меня за пиджак и потребовал после окончания заседания с меня, так сказать, отчет. Эберт обошел вокруг стола, чтобы лично попрощаться со мной. Так обстояли дела на родине между правительством и партиями». О встрече с Шейдеманом: «В подробной беседе Шейдеман развил передо мной картину того, как все должно быть. Я мог ему только ответить, что эти “цели войны” являются все целями мира и что существует только одна цель войны – победа. Без этого враг будет диктовать цели мира. Поэтому германскому военному руководству необходима поддержка партийного руководства, если оно хочет быть политическим руководителем такого огромного числа его солдат. В этом смысле действовал и социал-демократический поэт Фендрих».

В партии очень резко отличалось аристократическое крыло под руководством честолюбивого депутата Эрцбергера. «В политической разведке успех принадлежит целиком Антанте. Существовала, правда, и германская политическая разведка, которую ведомство иностранных дел поручило депутату Эрцбергеру, – отмечает Николаи в книге “Тайные силы”, – Последний был озабочен, однако, не столько тем, чтобы выяснять политическое положение в окружающем мире и влиять на него, сколько тем, чтобы доказать правильность своего собственного политического направления. А поскольку последнее состояло в том, чтобы поддержать в Германии веру в соглашение и желание его осуществления, то оно благоприятствовало целям неприятельской разведки. Этой тенденции обязаны своим возникновением многие из появившихся во время войны сведений о готовности неприятеля к соглашению и о возможности заключить мир. Верховное командование получало через свою разведку другое впечатление: о воле противника к уничтожению, которая могла быть сломлена лишь в случае военной победы Германии. Депутат Эрцбергер, деятельность которого была, по крайней мере, полуофициальной, тем не менее никогда не вступал в официальные сношения с Верховным командованием и его разведкой».

Николаи сетует на то, что с «деятельностью неприятельской политической разведки до осени 1917 г. не велось никакой решительной борьбы. На нее стали обращать внимание лишь при появившихся к тому времени признаках революционного брожения в широких массах народа. Но и их обнаружение, за отсутствием какой-либо другой разведки, принуждена была взять на себя разведка военная. Уже к 1918 г. было обнаружено много фактов. Неоднократно выявлялись и предупреждались широко задуманные попытки доставить в Германию из Голландии революционные листовки. Наряду с этим французская разведка в Швейцарии пыталась создать в Южной Германии враждебное северу настроение: на южно-германской границе было задержано большое количество прокламаций соответствующего содержания. В течение 1918 г. все больше получалось доказательств того, что усилия разведки держав Антанты по революционированию Германии были значительно превзойдены работой русского посольства в самой Германии. Также поступало все больше доказательств того, что Антанта подготовляла перевороты в России, Вене, Будапеште и в Софии. Нетрудно было установить, что дипломатические курьеры одного правительства были перевозчиками тех многочисленных прокламаций, написанных безукоризненным немецким языком, которые всплывали во всех промышленных районах Германии и отличались от пропагандистского материала Антанты лишь своими более революционными и интернациональными требованиями. Трудно, однако, было убедить круги, достигшие в Германии политического влияния, в опасном характере этих явлений. Разведке пришлось прибегнуть к тому, чтобы один из 12 ящиков, величиной в кубический метр, с которым приехал курьер, свалился с лестницы вокзала на Фридрихштрассе, разбился и обнаружил свое содержание, состоявшее из сотен тысяч прокламаций. Лишь после этого были вручены паспорта послу этого государства. Это случилось 5 ноября 1918 г., за четыре дня до революции. Я получил донесение об этом во время поездки в разведывательное управление восточного театра военных действий на русской границе. Доносивший мне об этом пограничный чиновник сообщил одновременно о полученном распоряжении воспрепятствовать большевистской пропаганде. После этих кратких примеров, характеризующих состояние Германии, нет нужды в объяснении причин, по которым политическая разведка смогла полностью достичь в Германии своей цели. Этим самым были аннулированы и все усилия военной разведки».

В этих рассуждениях о революционных событиях 1918 г. затрагиваются несколько важных аспектов деятельности «политической разведки неприятеля» в Германии, требующих пояснения. Агенты, работающие на российском направлении, докладывали Николаи, что большевики разрабатывают план «германского Октября» в Германии. Ноябрьская революция, начавшаяся в Киле, происходила под непосредственным влиянием Октябрьской революции и, более того, при прямой идеологической и организационной поддержке руководства большевистской партии Ленина. Восстанием немецких моряков в Киле руководили агенты «Лиги Волльвебера» – подпольной организации российской разведки, в которую входили функционеры Германской компартии и симпатизирующие им левые моряки из Дании, Бельгии, Голландии, Швеции, Франции. Эрнст Волльвебер, матрос-коммунист, избранный председателем Совета рабочих, солдат и матросов, руководил Кильским восстанием. На «помощь восставшему германскому пролетариату» и для координации действий с лидерами Германской компартии К. Либкнехтом, Розой Люксембург, Э. Тельманом большевики направили в Германию опытных революционеров Карла Радека, Адольфа Иоффе, X. Раковского, Ю. Мархлевского. Для маскировки их подпольной деятельности Иоффе назначается первым послом России в Германии. Через него поступают из Москвы руководящие указания по работе с немецкими коммунистами, задания для агентов, пропагандистские материалы. На третьем этаже российского посольства в Берлине создается резидентура, оснащенная радиостанцией, фотолабораторией, оборудованием для подделки паспортов; имелся даже склад оружия. Каждый член агентурной сети имел свою кличку и номер, данные московским центром.

Ознакомившись с этими донесениями, Николаи распорядился провести оперативную операцию по разоблачению подпольной деятельности большевиков, а также дискредитации подрывной, антигерманской деятельности лидеров Германской компартии. Радек, Мархлевский, Раковский были арестованы по обвинению в подрыве конституционного строя в Германии. Радек заключен в берлинскую тюрьму Моабит, Мархлевский и Раковский высланы в Россию. Сложнее было избавиться от Иоффе, поскольку он как посол пользовался дипломатическим иммунитетом. Вскоре поступило агентурное сообщение о том, что в дипломатической почте для посольства содержится несколько ящиков с пропагандистской литературой. При разгрузке багажа на вокзале Фридрих-штрассе немецкий агент-носильщик «случайно» роняет один из ящиков на землю, из расколовшегося нутра которого по всей платформе разлетаются сотни листовок и прокламаций с призывом к революции. Прибывшая полиция арестовывает всю дипломатическую почту. Этот инсценированный германской разведкой инцидент послужил поводом для разрыва дипломатических отношений с РСФСР и высылки Иоффе со всем персоналом посольства из Германии. Данную операцию в ноябре 1918 г. можно считать первым случаем столкновения германской разведывательной службы с советской разведкой.

Упоминание о подготовке Антантой «переворотов в России, Вене, Будапеште и в Софии» касается провокационного убийства германского посла графа Мирбаха и заговора Локкарта в Москве. Мирбах сообщал в Берлин о крайне обострившейся борьбе за власть между большевиками и эсерами, предсказывая поражение Ленина и предлагая переориентировать приоритеты в пользу социалистов-революционеров. Желательно, по его мнению, поддержать эсеров и срочно выделить для этого 40 миллионов марок и «ежемесячно в дальнейшем по 5 млн». Эта депеша и послужила якобы приговором Мирбаху.

Вспоминая о кризисной ситуации в июле 1918 г., Троцкий писал: «Моментами было такое чувство, что все ползет, рассыпается, не за что ухватиться, не на что опереться… Продовольствия не было. Армии не было. Государственный аппарат еле складывался. Всюду гноились заговоры… 3 июля Владимир Ильич позвонил по телефону ко мне в Военный комиссариат.

– Знаете, что случилось? – спросил он тем глуховатым голосом, который означал волнение.

– Нет, а что?

– Левые эсеры бросили бомбу в Мирбаха, говорят, тяжело ранен. Приезжайте в Кремль. Надо посоветоваться.

Через несколько минут я был в кабинете Ленина. Он изложил мне фактическую сторону, каждый раз справляясь по телефону о новых подробностях.

– Дела! – сказал я, переваривая не совсем обычные новости. – На монотонность жизни мы пожаловаться никак не можем.

– Да, – ответил Ленин с тревожным смехом. – Вот оно – очередное чудовищное колебнутие мелкого буржуа… – Он так иронически и сказал: колебнутие…

– Как бы, однако, левые эсеры не оказались той вишневой косточкой, о которую нам суждено споткнуться…

– Я как раз об этом думал, – ответил Ленин, – ведь в том и состоит судьба колебнувшегося мелкого буржуа, чтобы послужить вишневой косточкой для нужд белогвардейца… Сейчас надо во что бы то ни стало повлиять на характер немецкого донесения в Берлин. Повод для военного вмешательства предостаточный, особенно если принимать во внимание, что Мирбах, вероятно, все время доносил, что мы слабы и что не хватает лишь толчка…»

По мнению Николаи, в подготовке убийства эсерами посла Мирбаха участвовали агенты французской разведки, чтобы спровоцировать возобновление войны между Россией и Германией. «Попытка переворота со стороны социалистов-революционеров с помощью Антанты в июле 1918 г. в Москве, убийство германского посла фон Мирбаха и германского главнокомандующего на Украине генерал-фельдмаршала фон Эйгорна были последними активными проявлениями деятельности французской разведки, работавшей до и во время войны за участие России в борьбе против Германии, – пишет он в книге “Тайные силы”. – Генерал-фельдмаршал фон Эйгорн пал жертвой неприятельских убийц в Киеве, где охрана была сильно затруднена. На Балканах, в классической стране политических убийств, находился под постоянной угрозой болгарский царь Фердинанд. Предостережения относительно него получала и германская разведка».

События в Германии тем временем нарастали бурным темпом. В двери стучалась революция. На Западном фронте германская армия терпела одно поражение за другим. Надвигалась катастрофа. На совещании в городе Спа под председательством кайзера Вильгельма II все собравшиеся – канцлер, министр иностранных дел, военные начальники Гинденбург, Людендорф – были подавлены. Людендорф заявил, что немецкая армия не в состоянии наступлением на фронте сломить противника; оборонительными действиями добиться мира также невозможно; ждать победы не приходится; надо достигнуть окончания войны дипломатическим путем. Вильгельм II предложил начать мирные переговоры с Антантой через нидерландскую королеву.

О поведении кайзера в последние дни перед отречением от престола можно судить по двум дневниковым записям Николаи. 31 октября 1918 г.: «Вечером кайзер обедает у нас. Его появление несколько задерживается. Фельдмаршал с каской и полевой повязкой ходит взад-вперед, ожидая высоких особ, причем ходит вне зала, и лишь раз он просовывает голову через большую стеклянную дверь в комнату, где мы ждем с Тренером, и говорит: "Я сам себе кажусь несущим службу флигель-адъютантом”. Когда кайзер входит вместе с ним в комнату, я замечаю, что кайзер ведет себя тихо и заметно сдержанно. У меня в памяти прочно запечатлелось ощущение, что я вижу кайзера в последний раз. Кайзер садится за стол между Гинденбургом и Тренером. Рядом с Гинден-бургом Плессен, возле Плессеная, рядом со мной фон Хиршфельд. Круг старых сослуживцев Верховного командования ясен каждому. Кайзер замкнут, но со мной приветлив, как всегда. Тренеру приказано сделать ему доклад о положении на фронте в половине десятого вечера, но не в служебном помещении, а в нашей столовой, находящейся рядом. Там расстилают карты и т. д. Тренер покрикивает, и это создает какое-то беспокойство. Ровно в назначенное время появляется фельдмаршал и тихо говорит через плечо, что все готово к докладу. Кайзер, заметив беспокойство и не зная причины его, спрашивает: “Что случилось? Что, я мешаю?” Гинденбург успокаивает кайзера и просит привыкнуть к ситуации, царящей во время вечернего доклада, – всегда, мол, так. В столовой все стояту стола, накрытого картой. Кайзер разыгрывает предназначенную ему фельдмаршалом роль. Стоя между Гинденбургом и Тренером, он опирается своей правой, украшенной кольцом рукой на карту. Для меня это последнее волнующее и потрясающее впечатление. Еще в Плессе кайзер в присутствии своей жены как-то сказал: “Я уже только тень”».

Запись без указания даты, сделанная, судя по содержанию, после 9 ноября 1918 г.: «С уходом Людендорфа началось давление на кайзера, чтобы он отрекся от престола. Его власть была уже почти полностью смята. И когда он хотел послать в Киль особенно энергичного адмирала, чтобы подавить начинающиеся мятежи на флоте, новое правительство встретило это с раздражением, оно всячески этому препятствовало. Возле кайзера уже не было никого, кто бы мог совершить энергичные действия. Инициатива перешла на сторону его внешних и внутренних врагов. В окружении кайзера сформировалось мнение, что его жизни в Берлине угрожает опасность. После доклада о положении на фронте 29 октября ему сообщили, что в настоящее время его присутствие необходимо в войсках, находящихся в тяжелом положении. После длительных колебаний кайзер отправился на театр военных действий. Он покинул дворец возле Потсдама, не предполагая еще того, что больше никогда не вернется на родину. При входе в вагон поезда он сказал одному из своих консультантов, который побудил его к отъезду: “Я полагаю, что вы дали мне сегодня очень плохой совет”. После прибытия в Спа 30 октября кайзер сразу же отправился к генерал-фельдмаршалу и генералу Грёнеру, преемнику Людендорфа, чтобы с ними обсудить положение на фронте. Он не поехал на свою виллу “Френейс”, а остался на вокзале в поезде. Вечером он встретился с генерал-фельдмаршалом. Оба казались глубоко озабоченными, но фельдмаршал, как всегда, был спокоен, а кайзер заметно сдержан. Из Киля поступали сообщения о мятеже на флоте. Стал известен ультиматум социал-демократии, требовавшей отречения кайзера от престола. Связь со страной с каждым днем становилась все более трудной. События полностью переместились в Берлин. 9 ноября до предела возросло давление из Берлина, кайзера настойчиво побуждали к отставке. До этого император держался стойко, и только 9 ноября уступил мнению, что его пребывание в роли монарха препятствует достижению мира для Германии. Ради этого кайзер решил отказаться от престола. Однако еще до того как было окончательно сформулировано это решение, поступило сообщение о том, что рейхсканцлер уже высказался в Берлине публично о его отречении. Кайзер воспринял это сообщение в крайнем возбуждении, заявив: “Через мою голову мой племянник Макс фон Баден меня сместил”. В этих условиях предложение о переходе в Голландию не покидало кайзера. Об этом ему говорили постоянно, однако поначалу он решительно отклонял это. Советники, находившиеся на высоких постах, а с ними и Гинденбург, продолжали убеждать императора в необходимости перехода, чтобы избежать захвата мятежными элементами. Кайзер упорствовал. Но все продолжали настаивать на отправке в Голландию. И это в конце концов повлияло на кайзера. Он распорядился ближайшим утром предпринять эту поездку. Под впечатлением последних дней даже его нервы не выдержали».