Текст книги "Тайная сила разведки Германии"

Автор книги: Евгений Гришин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

Поздравить вас с вашим 50-летним служебным юбилеем мне помешала кратковременная прикованность к постели и то, что я хотел бы вам открыто изложить. Я надеялся, что вместе с этим письмом смогу послать вам поздравление по поводу присвоения вам звания “генерал”. Это началось три года назад. Штоттен, проявив инициативу, сделал представление через заместителя командующего генерала Шнивиндта в управление кадрами армии. Я тоже написал об этом главнокомандующему армии генералу Браушвицу. По его поручению мне ответил тогдашний начальник управления кадрами генерал Кейтель, который сообщил, что такое ходатайство, к сожалению, в настоящее время не может быть удовлетворено и он хотел бы, чтобы запрос повторился при каких-либо особых обстоятельствах, например по случаю вашего 70-летия или 50-летия служебной деятельности. Такой же ответ получили и другие заявители, в том числе и адмирал Канарис как начальник военной разведки и контрразведки.

В конце прошлого года я попросил со ссылкой на ваши предстоящие юбилеи в 1943 г. возобновить это ходатайство, на что Канарис с готовностью и теплотой согласился. Однако обмен мнениями с начальником управления кадрами армии по вопросу, касающемуся повышения званий, ка и ответ полковника Янке, адъютанта Канариса, показал, что такое ходатайство не может быть удовлетворено, поскольку по ныне действующим основополагающим принципам очередное повышение звания возможно только тем офицерам, которые вновь участвуют в войне. Более того, каждое повышение в звании до генерал-лейтенанта зависит от предшествующего успешного руководства дивизией в условиях боевых действий. Таким образом, наша акция провалилась, и я пишу об этом потому, чтобы вы видели, что вы не забыты и что адмирал Канарис, в некотором роде ваш преемник, также за то, чтобы вам было присвоено это звание. Штоттен и по настоящее время действует в этом направлении, и я постоянно занимался этим вопросом, так что вы теперь видите, какая работа велась, и я полагаю, что, несмотря на то что Штоттен просил меня не говорить об этом, тем не менее считаю правильным уведомить вас об этом».

В завершение письма Гемпп отмечает: «Я раньше вас отметил свое 70-летие, а именно 6 июля, и радуюсь, что наконец-то найду время для своих личных дел, своей семьи и т. д. Высшими органами вермахта в связи с моим служебным юбилеем признана моя успешная деятельность по восстановлению абвера после поражения армии, но я эту похвалу передаю вам в знак того, что вы мне помогали, и я все время старался использовать принципы нашей спецслужбы, заложенные вами в Первой мировой войне, тем самым создавая условия успешной деятельности абвера в грядущей войне».

Николаи ответил коллеге по разведке 3 августа 1943 г.: «Мой дорогой Гемпп! Среди приветствий, которые поступили мне в связи с 70-летием от сотрудников, работавших вместе со мной, наиболее важным оказалось ваше. Ведь никто не может лучше нас понимать, какие обязательства несет руководитель. Действительно это и сейчас. С вашей стороны было правильно сообщить об усилиях, которые предпринимали Штоттен и вы в отношении меня. Я радуюсь этому, а также тому, что меня положительно оценил адмирал Канарис, присоединившийся к вашей инициативе, поскольку он специалист в этой области. И это для меня самое главное. Но как бы я благодарно не воспринимал ваши усилия, мое искреннее ощущение, что из этого ничего не выйдет. Я ценю, конечно, ту честь, которая мне оказывается в том, чтобы я носил звание генерала нашей славной армии. Но я не буду раздосадован из-за непреодолимых формальных препятствий, поскольку я не честолюбив. Сейчас я стараюсь еще раз предоставить весь мой практический опыт и благодарен судьбе, что в моем возрасте обладаю бодростью и подвижностью, и это позволяет мое последнее, зрелое использование. И хотя нынешняя моя работа проходит без внешней признательности, я отношусь с глубокой благодарностью к тем, кто способствует этому и понимает меня. Я рад, что вы сообщаете о хорошем состоянии вашей супруги и ваших детей. И я прошу простить меня, что я не вспомнил о вас в день вашего служебного юбилея и вашего 70-летия. Я полагал, что вы в этих датах следуете за мной, но если мы теперь с вами будем идти вместе, то тогда мы поймем друг друга без слов. Я иду впереди вас в том плане, что у меня десять внуков и один правнук. Но я далеко отброшен назад по сравнению с вами тем, что я одинок из-за преждевременной смерти моей жены. Поэтому прошу передать мой привет вашей обожаемой супруге, которая постоянно находится рядом с вами и понимает вас. Больше я, к сожалению, пока ничего не могу написать. Поскольку мне вновь предстоит поездка в Берлин, то я надеюсь поговорить с вами там о моих делах с глазу на глаз. Остаюсь верный вам Николаи».

Во время пребывания в Берлине, встречи и беседы с Гемппом создателю немецкой военной разведки довелось отмечать еще одно знаменательное событие: поздравлять своего бывшего подчиненного с высоким назначением, свидетельствующим о многом. По этому приятному поводу Николаи оставил такую запись: «Я передаю мои пожелания генерал-фельдмаршалу фон Кюхлеру по случаю его высокого назначения. В начале мировой войны он служил у меня в штабе обер-лейтенантом и был отпущен мной из службы разведки для использования на фронте. Для меня представляет настоящую солдатскую радость чувствовать его проявление благодарности, а также доказательство его неизменной скромности и в то же время особой чести для меня. Я все еще являюсь для него “господином полковником”, а не просто “дорогой Николаи”».

Между тем с осложнением положения нацистской Германии на Восточном фронте, где немцы терпели одно поражение за другим, научных сотрудников института стали забирать в армию. Призвали на фронт и одного из руководителей института профессора Ганцера. Ходатайство о том, чтобы оставить его для научной деятельности, результатов не дали. И тогда об этом попросили Николаи, зная о его влиятельных связях в вермахте. Полковник обратился к своему бывшему подчиненному, командующему внутренним фронтом генерал-полковнику Фромму: «Беседа с генерал-полковником Фроммом как солдата с солдатом доставила мне радость, – вспоминает Николаи. – Уже сам характер приема оказывал честь нам обоим. Он не заставил меня прийти в его рабочий кабинет, пользуясь тем, что он теперь является большим начальником, а сам пришел ко мне. Характерно для всего этого то, что, будучи командующим внутренним фронтом, он прежде всего спросил меня, а что, собственно, представляет собой государственный институт, тем самым я понял, что он совершенно не в курсе дела о ценности и значимости этого учреждения и его возможностей в духовной поддержке военного руководства. Когда я ему об этом рассказал, и в особенности о задаче, которую выполняет доктор Ганцер, он проявил большой интерес и понимание. Я почувствовал, что я перед ним представляю как бы соответствующее министерство науки. Фромм спросил также, а зачем, собственно, Ганцер находится в армии. Когда я мгновенно ответил, что он там в качестве “ефрейтора и обозного”, генерал засмеялся, тем самым давая понять, что использование такой личности было бы справедливо именно в его области деятельности, и дал распоряжение своему начальнику штаба генерал-полковнику Келеру еще раз все проверить и, если мои сведения подтвердятся, представить Ганцера к увольнению из армии».

К сожалению, пока распоряжение Фромма оформлялось бюрократическим аппаратом, ученый Ганцер погиб на Восточном фронте. В институте заниматься научной работой становилось все сложнее и опаснее из-за участившихся налетов вражеской авиации. Однажды Николаи угодил даже под бомбежку. «Все это стало для меня труднопереносимым разочарованием. Прошедший год до настоящего времени из-за неблагоприятного развития военных событий был для меня годом таких испытаний, когда я едва сохранял веру в себя и мою способность и дальше трудиться. И только Ганнелора не разочаровала меня. Она была моим маленьким отважным другом, – записывает он в дневнике. – Несмотря на молодость, она зрело воспринимала происходящее, избавляя меня от мучительного одиночества и переполнявших меня мыслей. Ее жажда жизни, вера в свою немецкую родину передавались и мне. Она обогащала меня, и я, доверяя ей самые сокровенные мысли, становился словно моложе. Она будила во мне воспоминания о моей жене, о самой счастливой и плодотворной поре моей жизни и, подобно моей жене, помогала сохранить мою святую любовь к детям. Она всегда была готова прийти на помощь, оставаясь при этом скромной и непритязательной. Она привносила в мою жизнь, в домашние дела вкус и красоту. Она не чуралась никакой работы, сопровождала меня в поездках, облегчая мне все трудности. И при этом она со знанием деда творчески выполняла все, что ей поручалось, полностью соответствуя требованиям этой работы. Повсюду, где бы ни появлялись, ей оказывали честь, она пользовалась доверием в домах руководителей высокого ранга, где нам приходилось бывать во время моих поездок, и всюду, к моей радости, завоевывала признание. И все это венчало ее достойное поведение во время двух крупных налетов на Берлин 22 и 23 ноября 1943 г., которые она пережила вместе со мной, не дрогнув оттого, что под бомбовыми ударами рушилось все вокруг».

Николаи помогает своей юной помощнице поступить в Геттингенский университет, оплачивает ее учебу из собственных сбережений: «Я предлагаю ей взять отпуск на время учебы. Сам же остаюсь в надежде, что и в дальнейшем мы будем работать вместе, что нам доверят выполнение других обязанностей и что именно она будет помогать мне впоследствии в реализации моих возможностей». Дарит Ганнелоре крупную сумму денег: «Сегодня (17 апреля 1944 г.) я обсуждал с представителем финансового ведомства Нордхаузена старшим правительственным советником доктором Шульце вопрос о дарении, предназначенном Ганнелоре, и то, не возникнетли в связи с этим необходимость внесения налога мною или же Ганнелорой. После уплаты налога сумма дарения, на которое я ни в коей мере не оставляю за собой никаких прав, должна составить около 5000 марок». В тот же день Николаи сообщает ей: «Дорогая Ганнелора! Сохрани для себя эту запись в отношении предназначенного тебе подарка, я эту запись прикладываю к моим мартовским воспоминаниям 1944 г.».

Из беспокойного Берлина Николаи уезжает в Нордхаузен, где никто не мешал плодотворной работе над завершающими главами исследования о Первой мировой войне. Вскоре труд был готов, и он планировал передать его руководству, как из столицы поступило сообщение от молодого сотрудника из его группы о разрушении института: «Дорогой господин полковник! Должен сообщить вам печальную весть о том, что Государственный институт полностью разрушен во время дневного налета. Это был один из самых тяжелых и чреватых самыми большими потерями налетов на Берлин. Целые бомбовые ковры тяжелых фугасных бомб угодили в центр города и на жилые районы юга-востока. От этих бомб остались воронки такого размера, каких мы еще не видели. Соответственно, велики потери и среди населения. В здание института попала фугасная бомба, фасад разрушен полностью, а здание корпуса повредили зажигательные бомбы. И если в передние помещения еще можно войти, хотя они опустошены, то здание помещения вместе с библиотекой и архивом выгорели полностью. Бронированный шкаф с вашими материалами воздушной волной сброшен на пол. Выдержал только подвал, где находятся ящики с документами Хапага, и, таким образом, спасено самое важное для работы. Подвал еще закрыт, но если это будет продолжаться долго, то гарантии сохранности документов нет. Ввиду общего критического положения в столице стоило бы подумать о том, чтобы эти документы уничтожить, это было бы лучше всего, так как их перевозка в другое место просто немыслима. Как я хотел бы вам совершенно доверительно сообщить, в Берлине производятся подготовительные мероприятия для эвакуации.

Примерно 8 дней назад появились первые русские разведывательные танки в угрожающей близости от столицы. Берлин переведен в состояние повышенной готовности. Фольксштурмовики и городская охрана на улицах и площадях возводят баррикады и устанавливают противотанковые надолбы. Вероятно, институт переедет в Геттинген, так как здесь уже невозможно нормально работать. Жизнь очень трудна и стала уже фронтовой».

В «бронированном шкафе с материалами» хранилась рукопись его воспоминаний в 1000 страниц, которая могла погибнуть. Впрочем, размышлял Николаи, с разгромом института никому до его трудов теперь нет дела. К тому же в это время из Берлина поступило еще одно скорбное известие о трагической кончине Вальтера Франка. Слова Николаи о том, что их «пути разошлись» и «никогда не сведут вместе», оказались пророческими. В письме о последних днях и часах Франка говорилось: «Он написал друзьям прощальное письмо. Его жизнь была посвящена борьбе Адольфа Гитлера, поэтому он сейчас ставит точку: “Мир стал для меня бессмысленным, если этот человек больше не живет”… Утром 9 мая 1945 г. он сообщил жене о своем решении уйти из жизни. После того как кое-что было приведено в порядок, они пошли вечером в собственный сад и уселись на скамейку. Театральной, какова была и его “собственная жизнь”, должна была стать, насколько позволяли скромные обстоятельства, и его “собственная смерть”. От ганноверского полицай-президента Франк в свое время ввиду сложности положения получил пистолет. Обращаться, однако, он с ним не умел. Поэтому его жена была вынуждена зарядить для него пистолет и оказать ему такую жуткую помощь. В течение многих лет она курила своему мужу фимиам вместо того, чтобы быть ему выравнивающим, сбрасывающим пар регулятором, в котором он так нуждался. На садовой скамейке возле каменной стены в этот майский вечер Франк приложил револьвер к виску и спустил курок. На руках бедной женщины он и умер. На кладбище Гросс Брунсроде он был похоронен. По собственной воле, из чувства бессмысленности жизни Франк ушел из нее в сорок лет. Шесть из них он был президентом Государственного института истории новой Германии…»

После разгрома института и его руководства Николаи решил, что его научной работе пришел конец. Каково же было его удивление, когда 10 марта 1945 г. ему передали письмо от исполняющего обязанности президента института профессора Боценхарта, который сообщал: «Многоуважаемый господин полковник! Данное вам задание на проведение исследования “Политическое руководство в мировой войне” я продлеваю на время с 1 апреля 1945 г. по 31 марта 1946 г. включительно с оговоркой в любое время отзыва. В качестве возмещения за проведенную исследовательскую работу я гарантирую выдачу вам ежемесячной суммы, как и прежде, в 500 рейхсмарок, которые будут вам перечисляться через главную сберкассу рейха, Берлин, В 8. С этой суммы будет взиматься подоходный налог».

Прочитав эти строки, Николаи грустно улыбнулся наивности профессора, который, видимо, даже представить не мог, что через несколько недель он будет не в состоянии «продлить» не только задание Николаи, но и существование самого института, а в конечном счете – всей нацистской Германии.

Вспоминая в рукописи «Обобщенный опыт» о периоде работы в институте, Николаи пишет: «Мой отход от Франка не имел существенного влияния на мою связь с институтом и многими его сотрудниками, особенно с преемниками Франка: первый из них, доктор Ганцер, погиб на Восточном фронте, второй – профессор Боценхарт – доцент в Геттингене. Работавшие в доверенном мне исследоватедьском отделе молодые историки погибли во Второй мировой войне. Плоды нашей общей и моей лично работы, как я предполагаю, уничтожены воздушными налетами на Берлин вместе со всем зданием института. Весной 1944 г. ввиду усиливающихся моих забот была предпринята попытка обеспечить мне место работы в близлежащем от Нордхаузена университетском городке Геттингене, с которым меня связывало много личных моментов еще того периода, когда я был лейтенантом. Эта работа должна была дать мне возможность отвлечься духовно… Разочарованный, вернулся я домой в Нордхаузен осенью 1944 г. Неоднократно были попытки столкнуть меня с моего пути, заманивая меня перейти в другой лагерь. Руководство неограниченным в период Первой мировой войны секретным фондом Генштаба позволило бы мне без особого труда обогатить себя или использовать его на нужды жены, детей, делать дорогие подарки, поскольку я был совершенно самостоятелен. Здесь я хочу лишь констатировать, что я начал свою жизнь человеком без состояния, таковым и кончаю ее (дом, в котором я живу, принадлежал моей жене, а после ее смерти принадлежит моим детям). Я не имею права называть себя способным бороться против капитализма и посвятить остаток жизни борьбе с его возрождением и последствиями.

“Таинственный” полковник, подозреваемый в разведке, стал для многих еще более таинственным и подозрительным в своем одиночестве. Не беспокоясь об этом, я шел своим прямым путем… Мой жизненный и практический опыт потребуется там, где он, возможно, может быть полезным. Я дал на это свое согласие, и я хочу выполнить свое обещание, насколько это в моих силах».

Человек гадает, а Бог совершает. Судьба распорядилась так, что «жизненный и практический опыт» Николаи окажется наиболее востребованным и полезным в России – стране, против которой он всю жизнь проводил разведывательную деятельность.

Глава VI
«Мой путь в Москву»
(из рукописи «Разведка 1900–1945 гг. Обобщенный опыт»)

«Я начинаю свою рукопись 16 мая, после десятидневного пребывания в госпитале, в результате моего полного упадка сил, завершившего восьмимесячный арест. После шести с половиной месяцев этого ареста – тюремное заключение.

Я немец. Я должен как немец разговаривать и как немец быть понимаем. Повторившееся поражение моего народа и его положение побежденного глубоко взволновало меня, человека с большим прошлым и богатой переживаниями жизнью. Мне также тяжела и судьба моей Родины и моего ближайшего домашнего окружения, с которым я так неожиданно оказался разлученным. Нахождение под арестом в моем возрасте истощает мои физические силы, а одиночество, полнейшая изоляция от внешнего мира и событий парализуют и мои духовные силы. Я нахожусь в сомнении относительно исполнения моего желания и в страхе по поводу того, что я могу дать меньше того, что от меня ожидают, что я могу попасть под подозрение в связи с моей открытой готовностью дать данное изложение. Обдумывание в одиночестве возможности справиться с тем, что я готов был делать, будучи человеком ненадломленной силы, заставляет сказать, что моя способность к необходимой духовной концентрации почти целиком надломлена и ограничивается лишь мелкими проходящими моментами. Однако я все же должен приступить к данной рукописи после отмены тюремного заключения и обещанной мне перспективы на связь с родиной и уменьшения таким образом моих забот о ней, хотя полная свобода и восстановление утраченных моих духовных сил (физически же это означает большие лишения, которые я охотно понесу ради моего народа) мне еще не обеспечивается.

Непреклонным является и после восьмимесячного заключения мое мнение, чтоогромные разногласия, вызванные двумя мировыми войнами, выдвинувшими Россию на передовое место, объединяют русский и немецкий народы, исходя из этого, я и пытаюсь, собрав свои оставшиеся силы, дать все возможное, надеясь этой работой поднять еще свои силы.

Поводом для моего ареста послужило следующее:

1. Не верили, что я как шеф разведки немецкого Генерального штаба перед и во время Первой мировой войны в работе с агентами не давал им конкретных заданий.

2. Неправдоподобным считали тот факт, что я после мировой войны, в 1933 г. и во Вторую мировую войну был безучастен в разведке.

3. Не верили и тому, что я с конца Первой мировой войны не выполнял никаких особых заданий, направляемых против России.

4. На основании этого делается вывод, что я что-то скрываю и пытаюсь умолчать о методах деятельности абвера.

Поскольку я был прав, допросы меня оставались безрезультатными, растрачивалось время и мои силы. Каждое рассуждение с оглядкой на прошлое является бесплодной теорией без объективных, положительных и практических выводов. Этому утверждению должна служить III часть моей рукописи. Там лежит самое существенное и исключительно трудное. Все остальное, сказанное до этого, должно привести к цели понимания и положительным выводам. Для этого и служит собранный мною обобщенный “опыт”.

Под выражением опыт я понимаю не просто хитрости и средства, применяемые в работе с платными агентами, а под выражением “разведка” я не понимаю только шпионаж, а все разветвления организованной системы разведки, связанной с прессой и пропагандой, а также тотальной контрразведкой. Как шеф всех этих разветвлений разведки немецкого Генерального штаба я даю обобщенный опыт, выводы и предложения.

Я разделяю, как только возможно, чисто субъективное от делового, объективного. Но субъективное нельзя рассматривать как второстепенное.

В моих записях на первом месте стоит любой успех, так же, как и каждое доверие и самостоятельность действий, на чем и должна строиться разведка, то есть на индивидуальных способностях.

Чем больше число тех народов, в доме которых должна вестись разведка, чтобы узнать и понять их, а затем сделать правильные выводы в их поведении, тем сильнее руководящие деятели должны врасти в свои собственные корни. Чтобы развивать эту мысль, я должен быть кратким, но в случае сомнения я предпочту подробное объяснение. Только для узкого круга людей, находящихся на руководящих постах разведки, моя рукопись может и должна быть основным законом разведки.

Своей рукописи я предпослал выражение, заимствованное у английской разведки: разведка – это искусство!

За день до своего вступления в город американцы совершенно разбомбили центр Нордхаузена. В течение двух дней мой дом был занят под постой проходивших войск. Среди них находились части, проводившие обыски и т. д., типичные преступники, применявшие совершенно ненужную жестокость. Но и собственно солдаты и особенно офицер, поселившийся у меня, несмотря на мой возраст, обращался со мной так, чтобы унизить меня. Этот офицер присвоил себе ряд моих вещей, в том числе два ордена с коронами и мечами, вероятно для того, чтобы где-либо продемонстрировать характер немцев. Но ему не повезло, так как он не выбрал себе ни одного из моих немецких орденов, а выбрал один шведский и один датский орден. Отношение американских оккупантов изменилось ко мне, пожалуй, прежде всего потому, что они узнали о занимаемой мною положении во время Первой мировой войны. Ко мне уже никого не вселяли. Благодаря этому я смог приютить в занимаемом мною доме, состоящем из 6,5 комнат, пятнадцать человек из пяти различных семей. Меня посетил комендант города, пославший мне статью из американской солдатской газеты, в которой расхваливалось поведение германского Генерального штаба перед войной и его достижения во время войны.

Он же сообщил мне о предстоящей смене оккупационных властей, сказав, что в связи с этим я сам должен сделать вывод в отношении себя. Вообще всякий раз, когда мне приходилось сталкиваться с оккупационными войсками, почти всегда спрашивали: “Когда начнется следующая мировая война?”. Что касается отношения оккупантов к населению, то каждому ищущему защиты ставился всегда такой вопрос: “Чем я могу вам помочь?”, на деле же я этого что-то не замечал. Однако этим завоевывалась симпатия населения, в том числе и низших, беднейших слоев, наиболее в то время нуждавшихся в помощи. Когда стало известно о предстоящей смене оккупационных властей, возникла паника и соответствующая пропаганда каждой из сторон.

Из всех оккупировавших Германию после войны держав я предпочел Россию не потому, что был большевиком или коммунистом (у меня до сих пор не было возможности, как это было необходимо, глубоко вникнуть в эти вопросы, что обычно имело место в моих других решениях), а потому, что я издавна чувствовал себя ближе к русскому народу, чем к Западу, а также потому, что в свете тех огромных задач, которые возникли в результате двух мировых войн; задач, при решении которых на долю русского народа выпала роль передового борца. Я видел место германского народа на его стороне.

Полностью отдавая себе отчет в предстоящей мне опасности, особенно в первое время, я остался в Нордхаузене. Во время всеобщей паники я хотел показать пример каким-то образом найти пути к тому, чтобы публично заявить о своих взглядах. Хотел противопоставить ведущемуся в течение ряда десятилетий натравливанию одного народа на другой, что в результате привело к тому, что в обеих войнах эти народы выступали один против другого вместо того, чтобы идти вместе, понеся в двух войнах громадные жертвы и тяготы. Я хотел содействовать тому, чтобы оба народа познали и поняли друг друга.

Я совершенно не думал о разведке, с которой я с 1922 г. внутренне порвал и распрощался. Мне казалось, главное заключается в том, что я был здоров и сохранил еще физические, духовные силы, необходимые для выполнения поставленных мною перед собой задач.

Общее впечатление от русских оккупационных войск и проходивших колонн по сравнению с американцами, исключительно хорошо одетыми и вооруженными, оснащенными всеми новейшими боевыми средствами, в изобилии снабженными продуктами питания, не понесшими в боях почти никаких потерь и лишений, было неблагоприятное. Почему-то забывали, какой тяжкий путь проделали они и какие лишения были за их плечами. В моем доме была размещена офицерская кухня.

Поведение русских ни в коей мере нельзя было сравнить с поведением американцев. Во многом неловкие, они отличались безусловной честностью. Через три дня после ухода мне была возвращена с нового места пребывания, расположенного довольно далеко, дорогая кастрюля, которую они захватили со своим имуществом.

У меня не было оснований скрывать свою принадлежность к германскому Генеральному штабу в чине полковника. Появились шпионы очень загадочного вида, иногда пьяные, пытавшиеся под предлогом служебного приказа конфисковать мою машину. Подтвердился мой опыт Первой мировой войны в Бельгии, Польше и Румынии, говорящий о том, что в подобном положении лица, занимающие высокие чины в разведке и контрразведке, должны неустанно принимать личное участие в борьбе с вредными явлениями. Не заниматься каким-то одним шпионом, сидеть за канцелярским столом и писать предписания, а предотвращать большой вред.

7 сентября я был арестован и допрошен по какой-то книге журналистского характера под названием “Шпионаж” о моих связях с немецкими шпионами. Я был помещен в подвал одного из домов, где находились еще тридцать политических заключенных. Я не протестовал, только потребовал, чтобы меня допросили в вышестоящей, опытной инстанции в разведке. Это и случилось 13 сентября поздно вечером в Веймаре, где я был допрошен генералом. Как мне сказали, он руководил в Тюрингии разведкой и контрразведкой.

Я заявил ему, что как шеф германской разведки не могу дать показаний о работе с конкретными агентами, поскольку этим занимался начальник специальной, тайной, службы. В лучшем случае я могу лишь поделиться опытом и рассказать о структуре всей разведки, включая руководство прессой и службу пропаганды.

Генерал сказал, что эти сведения могут быть тоже очень ценными. Я согласился попытаться обобщить мой опыт. Сначала меня поместили в тюрьму, но на другое же утро перевели в отель, находящийся в ведении оккупационных властей. Я представил себе объем порученной мне работы. Я рассчитывал, что можно будет по мере необходимости излагать это в устной форме, а в отдельных практических случаях обсудить вопросы с вышестоящими специалистами.

Письменное изложение, принимая во внимание объем материала, с которым я должен был иметь дело, казалось мне почти невозможным. Во всяком случае, это требовало моего возвращения на родину, где бы я мог иметь уход, необходимый в моем возрасте, для работы, связанной с умственным напряжением. Я приветствовал поэтому решение генерала передать меня 15 сентября генерал-полковнику, возглавлявшему разведку и контрразведку во всей русской оккупационной зоне. Я ожидал из разговора с ним правильного и целесообразного по существу оборота дела. Беседа с ним закончилась, однако, предложением написать все подробно о моих заграничных поездках с 1940 г. и каким-то непонятным мне намеком на Афганистан и на какию-то неизвестную мне личность.

Позднее я вынужден был просить разъяснения по поводу затребованного от меня материала, но я этого не дождался. Меня содержали и обслуживали так же, как русского офицера. Никаких серьезных, тяжких обвинений мне не было предъявлено. В последующие две недели меня допрашивал генерал-майор. Затем меня передали комиссару в чине майора. Потрясенным стоял я с сознанием того, в какой степени удалось пропагандой – через мнимую немецкую разведку начиная с Распутина, через немецкого происхождения царицу, высшие правительственные и военные круги – генералиссимуса в период Первой мировой войны (Великий князь Николай Николаевич сюда не относится, так как в немецком Генштабе он значился как главный носитель воли войны против Германии) – добиться такой ненависти к немцам (не на основе данных Второй мировой войны), чего не было в Первой мировой войне ни среди русских военнопленных, ни среди простых рядовых солдат. Лишь только когда в России, благодаря Ленину, была разоблачена имевшая место среди правительства Керенского пропаганда западных держав за продолжение войны, вскрылись давшие свои всходы семена многолетнего натравливания русского народа на немецкий. Я думаю, целесообразно было бы относительно агентуры в царской России лучше запросить начальника “Интеллидженс-департамента”, чем политически и финансово бессильного в то время шефа немецкой разведки, занимавшегося только военными вопросами. Но комиссар отклонил всякое указание на подобные “факты”. Для него ценность представлял и лишь показания о конкретных заданиях немецкой агентуры в царской и современной России, а также показания о моей деятельности в немецкой разведке до сегодняшнего дня.

Он грубо называл меня лгуном, знаменитым шпионом сегодняшнего дня, называл даже сволочью. Я вынужден указать на это, так как нет ни одного протокола, говорящего об этом. И только таким образом будет понятно, как близко я был 24 октября 1945 г. к решению и желанию погибнуть. Теперь в качестве средства искушения мне предлагается любой курорт по моему желанию.