Текст книги "Маска Атрея"

Автор книги: Эндрю Джеймс Хартли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Глава 2

На шоссе было спокойно. Не прошло и десяти минут, как она уже преодолевала светофоры на Десятой улице в сторону Пидмонта, мысленно готовясь укладываться спать. Машину на гравийной полосе дороги, предназначенной для жителей кооперативных домов Бей-Корт, она парковала на автопилоте. Выйти из машины. Закрыть. Ключи. Почтовый ящик. Дверь квартиры. Дома.

Красный огонек автоответчика привел ее в себя. Дебора проверяла сообщения по телефону еще во время приема, значит, что-то новое появилось за последний час. Ричард? Она нахмурилась, нажала кнопку и пошла в спальню за зубной щеткой.

– Ты здесь? – произнес аппарат.

Дебора замерла, волосы на затылке зашевелились. Снова тот же голос. Британец. Опять не туда попал.

Но это не слишком-то вероятно, да? В прошлый раз он звонил на сотовый.

Верно.

– Если ты здесь, возьми трубку!

Она застыла на месте, слыша настойчивость в голосе. Снова долгое молчание, потом глухой тяжелый удар – и обычный длинный гудок. Автоответчик загудел, зажужжал и умолк. Дебора стояла, не сводя с него взгляда. Что-то в незнакомом голосе встревожило ее, хотя что именно: акцент, напористость или то, что говоривший так и не назвал себя, – определить не удавалось.

Но Дебору Миллер нелегко напугать – по крайней мере так Дебора себе сказала. Она отмахнулась от тревожных звонков, как отмахнулась от неуклюжих заигрываний Харви Уэбстера, и решила укладываться спать. Завтра будет длинный день, и еще не спящая часть мозга обдумывала предстоящие обязанности, пока Дебора выключала прикроватную лампочку и сворачивалась под пуховым одеялом.

Ричард захочет лично посмотреть новые дары. Тем временем она поговорит с газетой «Атланта джорнал конститьюшн», а потом начнет составлять план экспозиции для Кельтской выставки. Позвонит в организовавшую банкет фирму и закинет удочку насчет скидки, поскольку ей пришлось убирать самой. А еще – с утра пораньше – надо успокоить Тони, новую уборщицу музея. Объяснения с некомпетентными организаторами банкетов – это еще пустяк, куда тяжелее объясняться со слишком компетентной уборщицей.

Тони совсем не походила на уборщицу. Всегда настороженная, даже замкнутая, смелая, не столько обидчивая, сколько... ехидная. Дебора подозревала, что поведение Тони (или ее собственная реакция на него) как-то связано с тем, что Тони, кроме всего прочего, умная, образованная – и чернокожая. Во всяком случае, объяснять, почему местные шишки (белые люди) развели такую грязь в ее чистеньком вестибюле, будет, пожалуй, не легче, чем обезвредить взрывное устройство.

А еще надо заняться Кельтской выставкой. Дебора улыбнулась: шотландско-ирландские кресты, украшенные цветными миниатюрами манускрипты и ювелирные изделия. Воплощенная история четырех столетий.

По-прежнему улыбаясь, она тихо погрузилась в сон.

Телефон разразился пронзительным звоном, и Дебора вынырнула из сна, задыхаясь и ничего не понимая. Секунду ей казалось, будто звонят во входную дверь, и она уже почти вылезла из постели, когда окончательно сообразила, что к чему. Было темно, часы у кровати показывали около трех. Если бы Дебора проснулась полностью, то, наверное, предоставила бы разбираться с этим автоответчику, уверенная, что кто-то неправильно набрал номер, но, ошалевшая со сна, она схватила трубку не задумываясь.

– Да?

– Почему ты не в музее? Тебе надо вернуться.

– Что? – На мгновение Дебора растерялась, потом вспомнила. Тот самый голос. – Кто говорит?

– Тебе надо вернуться! – повторил он с тем же раздражением и настойчивостью, что и раньше. – Не дай им его взять!

– Что взять?

– Тело!

– Если вы позвоните мне снова – на любой номер, – сказала Дебора, – я обращусь в полицию. Ясно?

Она нажала на кнопку, обрывая связь, и лежала в темноте, все еще сжимая трубку в руке, уставившись в потолок, ожидая, когда рассеется тревога.

Тело?

Какое тело?

Так прошло шесть минут. Дебора следила, как меняются цифры на подсвеченном экране часов. Сон не шел. Напротив, все ее выключатели будто разом перешли в рабочее положение, и по жилам вновь заструилась энергия, зажигая огоньки и включая приборы. Ночной воздух пах электричеством, как во время грозы.

Тело?

Дебора встала, натянула какую-то одежду и схватила ключи от машины.

Глава 3

Здание музея было темным, стоянка пуста – и то и другое вполне ожидаемо в половине четвертого утра. Какая глупость!.. Надо было остаться дома, в постели.

Дебора открыла входную дверь и проверила панель сигнализации. Все в порядке. Никто не пытался вломиться, и в главном фойе все выглядело так же, как перед ее уходом.

Но когда она вошла, не раздалось звукового сигнала, как бывало каждое утро. А значит, сигнализация не включена. Дебора уставилась на панель. Неужели она настолько устала от приема, что забыла включить сигнализацию?

Она подошла к выключателям света у двери и одним быстрым движением перевела их в верхнее положение.

Никакого эффекта. В фойе со скелетом динозавра, информационными кабинками и временными выставками горели лишь лампочки аварийного освещения, которое не отключалось никогда. Дебора щелкнула выключателями вниз-вверх. По-прежнему ничего. Приглушенный шепоток тревоги, который не дал ей уснуть после телефонного звонка, внезапно превратился в крик. Что-то не так.

Дебора вытащила из кармана сотовый и включила его. Фойе являлось сердцем музея: здание было выстроено в форме половины тележного колеса, каждая спица начиналась здесь и уводила посетителей по выставочным залам к внешней галерее – широкому коридору, уставленному чучелами животных и связывающему все помещения в одну большую дугу. Девушка быстро пересекла вестибюль, прошла мимо витрин, посвященных племени крик, и бросилась по одной из «спиц» к внешней галерее.

Здесь было темнее, лампочки аварийного освещения установлены реже, все витрины (местные ископаемые, карты юрского и мелового периодов, почти полный скелет велоцераптора вместе с изображениями ящера на гнезде в натуральную величину) совершенно темные – большие стеклянные панели, похожие на стены огромного аквариума. Это (невидимые существа плавают за стеклом) внушало тревогу, и Дебора заторопилась. По-прежнему не попадалось никаких признаков поломки, никакого беспорядка, но во рту возник слабый металлический привкус, словно какая-то первобытная железа в стволовой части мозга активировала тревогу. Дебора шла все быстрее – и на ходу набирала домашний номер Ричарда.

Пошли длинные гудки.

Забудь о темноте, иди дальше. Не смотри на витрины.

Внешний коридор, где хранились чучела и куда в конце концов впадала палеонтологическая галерея, Дебора недолюбливала. Все такое мертвое, такое викторианское – как тогда понимали музеи. Здесь и пахло по-другому: нафталином и формальдегидом – гораздо старше велоцераптора; заплесневелым и книжным вариантом учености, придуманным людьми, которые убивали птиц, а потом размышляли о проблемах латинской классификации над плохо набитыми чучелами. Дебора называла это логикой собирателя бабочек: «Смотрите, какая красота! Давайте убьем ее – так мы все сможем увидеть, как это было красиво». Когда-нибудь, как-то сказала она Ричарду, тут все надо будет изменить. Он только улыбнулся и ответил по своему обыкновению: «При условии, что ты не превратишь мой музей в тематический парк». Правление, разумеется, любой ценой стремилось привлекать посетителей.

– Стоит только сделать вид, что ты не музей – и со временем перестанешь им быть, – говаривал Ричард. – Заманивай в дверь колокольчиками и свисточками, но когда люди вошли, дай им о чем-то узнать, дай что-то, что останется с ними на всю жизнь...

В телефоне по-прежнему звучали гудки.

Ричарду она не говорила, однако таксидермическая коллекция не просто раздражала ее как хранителя музея, но и пугала. Сейчас, в тусклом зеленоватом свете потолочных ламп, давно мертвые, заплесневелые тела животных казались ей горгульями в тенях собора – неживыми, но какими-то настороженными. Дебора пошла быстрее, внезапно заметив, что в большой изогнутой галерее вроде становится светлее.

Сначала она почувствовала облегчение, потом сомнения и растущую панику. Впереди мог быть только один источник света, и то, что он просачивался в галерею, не означало ничего хорошего. Дебора побежала – мимо трухлявых набитых львов с оскаленными зубами и жестокими желтыми глазами, мимо неподвижных чаек с застывшими птенцами, мимо черной громады водяного буйвола с опущенной головой и огромными рогами. С каждым шагом сюрреалистичный зеленоватый свет все бледнел, и на бегу Дебора начала тихонько бормотать:

– Нет. Нет. Нет.

И – да, дверь между неподвижными пингвинами и тюленями была широко распахнута, свет из нее лился в коридор – единственная дверь в этом конце здания. Увидев ее, Дебора вдруг осознала, что еще и слышит какие-то звуки, отдаленные и размеренные – телефонный звонок. Поняв, что это, она нажала отбой на своем сотовом телефоне.

Ричард жил здесь – или, точнее, в примыкающем здании – с самого основания музея. Хотя все считали, что это дом пристроен к музею, дом стоял здесь давно, а музей возвели тридцать пять лет назад в качестве подарка городу. Почти два десятилетия Ричард управлял музеем сам, но его внушительного состояния и равно внушительного энтузиазма оказалось недостаточно, и в последние годы он передал бразды правления кураторам-профессионалам. Дебора была третьей – и он любил ее, доверял ей, относился к ней как к дочери.

Тело.

Сердце Деборы бешено колотилось, когда она миновала дверь, отделявшую его личный мир от музея, дверь, которую он охранял, как стареющий питбуль, и которая никогда (никогда!) и ни при каких обстоятельствах не оставлялась открытой.

– Ричард! – окликнула Дебора.

Она прошла через гостиную, кухню, библиотеку, столовую. Продолжая звать, взбежала по большой центральной лестнице с длинными, узкими перилами из красного дерева. Заглянула в кабинет. Ничего. Спальня для гостей, уборная в коридоре, комната, которую, по словам Ричарда, он собирался превратить в библиотеку, заполненная напластованиями семейной жизни... Его жена умерла девять лет назад, но Ричард не выбросил ни одну из ее вещей. Дебора проверила гостиную верхнего этажа, где раньше не бывала, и нечто вроде буфетной с лифтом, на котором Тони доставляла ему продукты, когда Ричард «хандрил из-за погоды» (последнее время он часто хандрил из-за погоды). Вот и спальня.

Большие двойные двери, обшитые тяжелыми дубовыми панелями. Дебора громко настойчиво постучала.

– Ричард, это я. Откройте дверь – или я вхожу.

Ее голос звучал совершенно спокойно.

Потом она толкнула дверь. Та открылась.

Глава 4

Спальня была пуста, постель нетронута. Ричарда нигде видно не было. Дебора заглянула в ванную, потом вернулась на лестничную площадку, снова позвала. Только что она – впервые с тех пор, как поступила на работу, – вторглась в его личное святилище; бродить по квартире дальше не представлялось необходимым или уместным.

Дебора остановилась на площадке, потом в недоумении вернулась в спальню. Абсолютно никаких признаков его присутствия.

Учитывая, что ты боялась найти, могла бы и успокоиться, не найдя ничего.

Успокоиться не получалось.

Она села на жесткую постель и оглядела комнату. Как всегда, безукоризненно чисто – спасибо Тони. На прикроватном столике возле телефона лежал блокнот, и Ричард что-то нацарапал там своим тонким почерком, но в остальном все совершенно нормально: мебель аккуратно расставлена, книги в огромном книжном шкафу во всю стену в идеальном порядке, пыль везде вытерта.

Дебора закусила губу и наклонилась, чтобы разглядеть нацарапанное в блокноте. Одно слово, несколько раз обведенное кружком и с парой вопросительных знаков: «Атрей??»

Дебора замерла – в душе шевельнулось старое воспоминание, литературное воспоминание, – потом отмахнулась от этого ощущения.

Где же Ричард, черт побери?

Она обхватила голову руками и тут заметила на полу что-то, наполовину скрытое длинным покрывалом, словно случайно загнувшимся под кровать. Дебора наклонилась. Это оказался осколок керамики, сильно изогнутый, похожий на часть круглого сосуда, и с росписью. На светло-бирюзовом фоне фрагмент женской головы в профиль: большой миндалевидный глаз и темные колечки волос. Похоже на эскиз, полный небрежных – почти легкомысленных – изящества и энергии. Дебора поднесла черепок к свету и потерла пальцами, внезапно исполнившись уверенности, что это не просто разбитая безделушка.

Она была почти уверена, что вещь, относящаяся к любому периоду истории Северной Америки, не могла так выглядеть. Чувствовалось что-то знакомое – знакомое в том смысле, что ей уже случалось видеть аналогичную керамику – не идентичную. Древний Египет? Нет, рисунок слишком живой, лицо слишком кокетливое. Наверное, что-то такое же древнее... Трудно сказать наверняка. Месопотамия? Ассирия? Нет. И в любом случае, если осколок действительно древний, что он делает здесь? В музее нет классических древностей.

Дебора снова посмотрела на осколок. Может быть, Древняя Греция?

В голове всплыло слово из блокнота, обведенное кружком и отмеченное вопросительными знаками: «Атрей??» Тоже Греция.

Согласно греческим мифам, Атрей – один из потомков Тантала, так? Его брат... Было что-то такое с его братом... или детьми... Дебора не могла вспомнить. Она подошла к огромному книжному шкафу вдоль южной стены спальни и принялась разглядывать корешки. Может, здесь найдется что-нибудь по греческой мифологии.

Нашлось. В сущности, оглядев полки, Дебора присвистнула от изумления. Почти все из чуть ли не четырехсот томов так или иначе касались Древней Греции: мифология, история, археология, политика, поэзия, культура, искусство, философия. Она вытащила тяжелый том «Энциклопедии Древней Греции», раскрыла на статье об Атрее и стала читать, словно во сне, сама точно не зная, что ищет.

Ричард. Ты ищешь Ричарда.

Неудивительно, что она помнила имя. Атрей был главой царской династии Микен, великой твердыни бронзового века, от знаменитых Львиных ворот которой, как гласила легенда, царь Агамемнон увел армию, десять лет осаждавшую Трою. Это был проклятый род, поколение за поколением раздираемый кровавыми междоусобицами, разделяющими братьев, детей, супругов, требующими самых ужасных отмщений за деяния, слишком отталкивающие, чтобы о них говорить: братоубийство, отцеубийство, матереубийство, человеческие жертвоприношения, кровосмешение, людоедство. Дебора закрыла книгу и уставилась на фрагмент керамики в руке, пока другие студенческие воспоминания об истории и археологии бронзового века всплывали и вставали на место, наслаиваясь на страшные мифы. Сомнений не осталось. Лицо на черепке было греческим, а точнее, микенским. Но где другие фрагменты и что могли означать этот черепок и это имя из древнего мифа?

Ричард пропал. Сейчас не время для древних головоломок и археологических загадок...

Если все это не связано.

Дебора села на пол возле книжного шкафа, чтобы лучше разглядеть названия книг на нижней полке, и вдруг заметила красное пятно на ковре. Она дотронулась до него пальцами – они стали липкими.

Еще не успев принюхаться, она поняла, что это кровь.

Глава 5

Сердце заколотилось быстрее. Дебора нагнулась еще ниже и в нескольких дюймах от пола заметила на ковре узкий примятый след, словно по нему кто-то прошел. Нет, не прошел; что-то тяжелое катили по ковру, и, хотя кровь не была размазана, Деборе показалось, что в примятом ворсе есть слабый след чего-то коричневатого и густого, вроде машинного масла.

В душе возникли тьма и пустота; отчаяние подсказывало, что это кровь Ричарда.

Дебора попыталась сосредоточиться, чтобы не потерять смысл того, что видит перед собой. Вернулась к предыдущей мысли. Что-то въехало в книжный шкаф? Нет, след шел не к стене с полками, он шел от них и в центре комнаты исчезал совсем. В другом же направлении он упирался прямо в стену или, вернее, в книжные полки, стоявшие у стены. Значит, что-то вытащили из стены? Абсурд, если только...

Дебора встала и начала водить руками по полкам; разум не успевал за пульсом.

Ничего не нашла. Начала дергать сами книги, но они банальнейшим образом вынимались. Их были сотни.

Стоп. Подумай. Если одна из книг... Какая именно?

Атрей. Микены.

Что-то связанное с одержимостью Ричарда Троянской войной? Ричард всегда считал, что гомеровские легенды, предания о богах и героях основаны на реальных событиях. Его мальчишеский энтузиазм был заразителен, несмотря на сомнительные познания в археологии.

Ричард и не был археологом. Он был энтузиастом, проще говоря – дилетантом. Его не интересовала восстанавливаемая на основании археологических данных история общества; ему требовались легенда и подтверждение, что все эти детские сказки о приключениях и славе правдивы. Он читал археологические труды не ради новых принципов или фактов. Он был похож на Иггаэля Ядина [2]2
  Ядин Иггаэль (1917—1984) – израильский археолог и историк, военачальник и политический деятель. – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть], который бродил по пустыне Негев и по горе Синай с лопатой в одной руке и Торой в другой. Он знал, во что верит, и хотел получить археологическое подтверждение своей веры. Так Шлиман раскопал Микены и Трою, чтобы доказать, что рассказы Гомера об Агамемноне и Елене, Ахилле и Гекторе, Аяксе и Одиссее – не поэтические легенды, а исторические факты.

Дебора отступила от полок и пробежала взглядом по корешкам книг.

На четвертой сверху полке, в правом углу, стоял тяжелый черный том в переплете из позолоченной кожи. «Илиада» Гомера. Величайшее сказание о Троянской войне.

Дебора взялась за книгу, потянула, почувствовала сопротивление, наклонила вперед – и замерла. Книжный шкаф бесшумно повернулся на месте.

Дебора вытаращила глаза. Перед ней открылась еще одна комната немногим меньше спальни, и глазам понадобилось время, чтобы увидеть, что там внутри. Разуму же понадобилось еще больше времени, чтобы осознать, что видят глаза.

Тьма позади книжного шкафа мгновенно сменилась мягким светом от настенных панелей. Сноп лучей падал из центра сводчатого потолка, образовывая на полу длинный бледный прямоугольник. И именно здесь, прямо за углубленной розеткой, начинался кровавый след.

Дебора медленно опустилась на колени. Страх, давивший на плечи, как тяжелое пальто, превратился во что-то другое, опустошившее сердце и разум сокрушительной волной отчаяния.

Ричард лежал на спине, широко – крестом – раскинув руки, одна ладонь раскрыта, другая сжата. Голая грудь, худое тело, длинные, тонкие руки и ноги. Он выглядел невозможно старым, а из-за голубоватой прозрачности кожи многочисленные запекшиеся раны на груди и животе казались еще страшнее. Глаза, к счастью, были закрыты.

Дебора взяла холодную вытянутую руку и поднесла к губам. Грудь сжало, словно из нее выкачали весь воздух. Она крепко зажмурилась – и разрыдалась.

Глава 6

Дебора не знала, сколько просидела, скорчившись, словно у алтаря. Вот так же она семь ночей стояла на коленях у кровати, соблюдая шива [3]3
  Шива – у евреев семь дней траура после погребения.


[Закрыть]по отцу, снова и снова повторяя слова «Каддиша», обещавшие жизнь и неразрывность, справедливость любящего Господа, в которого она больше не могла верить, в которого не верила с тех самых пор. Эти две смерти были совершенно разными, однако сейчас разделявшие их двадцать лет будто сжались до одного мгновения, и снова тринадцатилетняя девочка смотрела то на врачей, то на родственников, то на организовывавшего похороны раввина, с которым она никогда больше не разговаривала. Она не помнила «Каддиш» на арамейском, но английский перевод одной из поминальных молитв остался с ней так до конца и не исцелившейся раной. И теперь ей вспомнился отрывок:

«О Господь, преисполненный милосердия, обитающий высоко, даруй покой под сенью Твоей среди святых и чистых, лучащихся сиянием свода небесного, душе возлюбленного моего, отошедшего в вечность. Укрой же его, о Властелин многомилостивый, под сенью крыл Своих навеки и приобщи к сонму вечно живущих душу его, и дозволь, дабы воспоминания мои ныне и присно одушевляли меня на жизнь святую и праведную... Аминь».

Эти слова всегда мучили ее. Они горчили, но не как любимый кампари Ричарда; таким горьким ей представлялся яд – едким, как чересчур крепкий чай.

Преисполненный милосердия? Вернее уж сказать, жестокосердный, непостоянный, а то и просто равнодушный.

Да заметил ли Бог ее отцов то, что произошло нынче ночью? Да замечает ли Он вообще хоть когда-нибудь, хоть что-нибудь?

«Господи, Ричард, прости меня, пожалуйста. Я должна была быть здесь».

Дебора почти не шевелилась с того момента, как нашла тело. Дыхание замедлилось, даже грудь почти не поднималась, словно от желания разделить его неподвижность, его молчание. Все вокруг расплылось, на глаза навернулись слезы и наконец прорвались – полились, стуча по ковру, подобно тяжелым каплям летнего дождя.

Однако сквозь молчаливую муку лез какой-то пронзительный, настойчивый, казенный голос – так полицейский проталкивается через собравшуюся на месте автокатастрофы толпу, – голос власти и порядка, голос, подавляющий эмоции в пользу разума. Этот голос говорил, что Ричарда убили, что здесь не просто место горя, но место ужаса, даже опасности, и что ей надо действовать соответственно.

И все-таки Дебора не могла уйти, не могла оторвать залитые слезами глаза от ран Ричарда.

Хотя крови вытекло много, раны скорее напоминали плоские надрезы немногим более дюйма шириной, сейчас ржаво-красные по краям, в центре глубокие и пугающе черные. Грудь была залита струйками темной крови, но лужа, в которой он лежал, натекла из-под него. Могли ли раны («шесть или семь», сказал тот настойчивый, ориентированный на изучение подробностей голос, который обычно описывал глиняные черепки и могильные курганы) быть такими глубокими, что лезвие вышло из спины? Каким оружием их нанесли? Наверное, каким-то ножом, больше похожим на меч.

А еще возле каждой раны на коже было по паре отметин: два маленьких синяка примерно с дюйм по бокам от каждого плоского прокола.

Дебора поспешно отвернулась, к горлу подкатила тошнота, сухой спазм сжал желудок – и отпустил. Глаза, по-прежнему истекающие слезами, казались упрямо сухими, только изнутри что-то покалывало. Она крепко зажмурилась, внезапно охваченная мыслью, что нужно омыть раны, смыть кровь...

Тело нельзя трогать, произнес внутренний голос, полиции будет нужно сфотографировать все, как есть. Позже его кто-нибудь омоет.

– О, Ричард, еще столько надо было сделать, столько сказать...

Она произнесла это вслух, и тут, словно в ответ, зазвонил телефон.

Дебора поднесла телефон к уху. Движения по-прежнему оставались медлительными, дыхание – спокойным.

– Да?

– Они забрали тело?

Тот же голос. Дебора не ответила, не в силах оторвать взгляд от груди Ричарда, от того, что было Ричардом.

– Тело забрали?

– Нет, – ответила Дебора. Она сама не знала, почему отвечает.

– Жди на месте. Я еду.

Связь оборвалась.

Дебора уставилась на зажатый в руке телефон. Ее словно током ударило, немое оцепенение разом прошло. Она вскочила на ноги, отвернулась от тела и начала звонить в полицию.