Текст книги "Маска Атрея"

Автор книги: Эндрю Джеймс Хартли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Глава 40

Еще одно фантастическое название, думала Дебора, переходя улицу, и имеет отношение скорее к воспитанным на древних мифах умникам, чем к археологии. К Ричарду это тем более не могло иметь никакого отношения, и в любом случае осмотр этого места ничего ей не даст. Однако ее шаги ускорились, когда она шла по длинному, облицованному камнем коридору к темному и пустому входу, заставляя себя на ходу читать путеводитель.

В путеводителе говорилось, что это сооружение называется «фолос», или «камерная гробница» – в отличие от шахтных гробниц внутри городских стен. Иногда фолос называют (и Дебора судорожно сглотнула, снова увидев это название) гробницей Агамемнона.

Снова мифологическая чепуха для начитанных школьников. Считать, что каждая находка в этих местах имеет отношение к Агамемнону!.. Вот так же люди, верящие в переселение душ и утверждающие, будто помнят свои прошлые жизни, всегда пристраиваются к какой-нибудь знаменитости: служанка Клеопатры или садовник Марии-Антуанетты... Чепуха для туристов.

И все же... Здесь ощущалась какая-то сила, как ее ни называть. Дебора посмотрела на черноту и прохладу входного проема. Сорок или пятьдесят футов в высоту. Наверное, место последнего упокоения царя. Дебора снова заглянула в книгу. Фолос относился примерно к тому же времени, что и так называемая гробница Клитемнестры, жены и убийцы Агамемнона, и, поскольку датировался приблизительно тринадцатым веком до нашей эры, почти соответствовал времени, к которому археологи относили разрушение Трои.

Так что, возможно, Агамемнон все-таки был похоронен здесь.

Название «сокровищница Атрея» восходило к народной традиции, которая связывала гробницу с древним царским домом Микен, и к навязчивой идее Шлимана, что этот царский дом хранил золото и драгоценности за чертой городских стен. Современная наука отвергла гипотезу, что раскопанное Шлиманом сооружение было именно гробницей, и утверждала, что фолос, а не более старые шахтные гробницы в черте города, соответствует времени разграбления Трои. Если Атрей и его сын Агамемнон действительно существовали, именно это место – а не шахтные гробницы, в которых Шлиман нашел погребальные маски и сокровища, – могли быть местом их последнего упокоения.

Почти затаив дыхание, Дебора ступила в темноту усыпальницы.

Она была огромная, наверное, пару сотен футов в поперечнике, и округлая. Почти невидимый потолок имел форму конуса, откуда пошло другое название стиля гробницы: улей. С северной стороны в стене было высечено углубление. Дебора села на пол в центре, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте и пока последняя группа туристов выйдет на улицу, прикрываясь от дневного света.

Смотреть здесь, как пришлось признать, было особенно не на что, и по коже побежали мурашки – то ли из-за разочарования, то ли из-за холодного воздуха. Потолок, та темная ниша в стене, где, вероятно, когда-то лежали тела, главный вход, заполненный сверкающим солнечным светом, – и все. Притолока над массивным проемом, наверное, весит многие тонны, подумала Дебора, а вес каменной кладки над головой вообще представить невозможно. Неудивительно, что над входом оставили треугольное отверстие. Изначально его закрывала тонкая каменная плита с резьбой, снимавшая с притолоки лишний вес. Все выглядело очень внушительно, но не имело никакого отношения ни к ее жизни, ни к смерти Ричарда.

Еще один тупик.

Дебора невесело улыбнулась унылому и слишком уж точному каламбуру, потом закрыла глаза и положила подбородок на руки. Она просидела в холодной темной тишине почти минуту, прежде чем осознала, что не одна. Дебора обернулась на звук движения и увидела, что кто-то к ней идет.

– Я не сомневалась, что в конце концов ты явишься сюда.

Дебора узнала голос, но даже после того, как пришло осознание, стояла и безмолвно таращилась в темноту.

Этого не может быть.

Тут она увидела нацеленный на нее пистолет, и все остальное вылетело из головы.

Глава 41

– Тони? Что вы здесь делаете? – Потом, когда пистолет уставился ей в грудь, Дебора добавила: – Уберите от меня эту штуку.

– Не смей разговаривать со мной как с уборщицей! – прошипела Тони.

Но ты же уборщица, хотела возразить Дебора. Уборщица!

– Я не понимаю. Я...

– Тогда заткнись и слушай. Примерно через минуту подойдет следующий автобус с туристами, и я хочу быть совершенно уверена, что ты не сделаешь какую-нибудь глупость, ясно?

– Ясно, – кивнула Дебора. Атрей и Агамемнон были забыты, она видела только черный глаз пистолета.

– Давай начнем с основных принципов, – сказала Тони. – Еще один шаг ко мне – и я пристрелю тебя на месте.

Дебора, рассеянно двигавшаяся в сторону собеседницы, замерла.

– Второе, – продолжала Тони. – Попробуешь заговорить с кем-нибудь – и я...

– Пристрелишь меня на месте? – закончила Дебора. Она говорила весело, даже посмеиваясь, хотя это требовало огромных усилий. – Не пристрелишь. Тони, ты не обратила внимания на количество чернокожего населения в Греции? Тебя схватят через несколько минут.

Зря она про цвет кожи...

– Может, и так. – Голос Тони стал еще холоднее. – Мне в общем-то все равно.

Сказано это было без всякой театральности, но с такой категоричностью, что Дебора невольно отступила, сразу же поверив, что Тони говорит правду. Причем упоминание цвета кожи каким-то образом настроило другую женщину еще более решительно. Смутно и не понимая, как такое возможно, Дебора почувствовала, что появление Тони как-то связано с расой.

Раса?

– Я пришла сюда, чтобы забрать то, что никогда не было твоим, – сказала Тони. – Или, если не получится, убить тебя. Мне на самом деле все равно, и я готова и к тому, и к другому. Если в результате я погибну или окажусь в греческой тюрьме – пусть.

В ее голосе звучало смирение, порожденное давним и горьким гневом. Это было страшно, и Дебора, поняв, что протестовать бессмысленно и что Тони презирает слабость, спросила только:

– За что?

Чернокожая женщина слабо усмехнулась – одной из тех «будто-сама-не-знаешь» усмешек, в которых нет даже намека на веселье, а есть – в сущности – боль, смущение, даже печаль.

– За что? – повторила она.

– Да, – кивнула Дебора, – если меня должны убить, по-моему, я имею право знать, за что. Это честно.

– За отца, которого я никогда не знала, – последовал ответ.

Дебора уставилась на нее.

– Теперь все честно? – сказала Тони, наводя пистолет.

Глава 42

– Ричард был твоим отцом? – ахнула Дебора.

– Конечно, нет, безмозглая сука! – рявкнула Тони. – Не прикидывайся дурочкой, или, Богом клянусь...

– Ты пристрелишь меня на месте, – закончила за нее Дебора уже всерьез. Она видела едва сдерживаемую ярость в глазах темнокожей женщины и понимала, что та не колеблясь нажмет на спусковой крючок.

– Верно.

– Ты работаешь с Маркусом?

– Какой еще, черт побери, Маркус?

– Значит, с Кернигой...

– Кернига? – повторила Тони. – Тот коп?

– Он не коп, – сказала Дебора. – По словам Кина.

Наступило долгое молчание; было слишком темно, чтобы как следует разглядеть лицо Тони.

– Я ни с кем не работаю.

– По крайней мере ты не уборщица, это уж точно, – сказала Дебора.

Следовало бы бояться, мелькнула мысль. Решимость Тони не оставляла сомнений. Дебора не понимала, за что ее хотят убить и при чем здесь отец Тони, зато понимала, что женщина, которую она считала прислугой, ненавидит ее... одно неверное слово – и Тони выстрелит независимо от того, сколько народу это увидит.

С другой стороны, Дебора устала пугаться. «Если судьба этому сейчас, – сказал Гамлет у нее в голове, – значит – не потом. Быть наготове, в этом все дело». Она не была уверена, что готова умереть, однако твердо знала, что не станет просить пощады.

– Тут ты права, – согласилась Тони. – Я не уборщица.

В ее голосе прозвучал намек на улыбку.

– Кто же тогда?

– Не важно. Просто человек, желающий раскопать правду. Ты-то должна была установить связь, верно, археолог!

Это прозвучало как оскорбление.

– Правду о чем?

– О тайнике Ричарда, спрятанном за книжным шкафом.

Дебора помолчала. Ей совсем не хотелось повторять все заново.

– Если не считать того, что иначе ты застрелишь меня, – сказала она, – с чего мне вообще с тобой разговаривать?

– А того, что я тебя застрелю, недостаточно? – удивленно спросила Тони. Она явно была озадачена.

– В меня уже стреляли вчера. – Дебора хмуро усмехнулась, словно даже рассказывать об этом было скучно. – И почему бы нам не выйти отсюда? Я не могу разговаривать в темноте.

Тони повернулась к выходу. К гробнице приближались туристы, долетал голос экскурсовода.

– Ладно, – сказала чернокожая женщина. – Но держись рядом, пока мы не доберемся до машины.

– Ты взяла напрокат машину? – хмыкнула Дебора. – Умно. Я-то понадеялась на автобусы и такси. И ты пронесла через таможни пистолет. Тоже, наверное, потребовалась сноровка.

– А ну-ка, заткнись и пошли, – огрызнулась Тони.

Дебора пожала плечами и медленно направилась к большому прямоугольнику света.

Она не чувствовала безразличия, которое изображала – во всяком случае, чувствовала она не только его. Но вчерашняя депрессия еще не полностью рассеялась, и она испытывала скорее любопытство, чем страх. Прежняя апатия каким-то образом освободила ее от всего, кроме сдержанного интереса к тому, как же это все так повернулось и в первую очередь как во все это оказалась вовлечена Тони. Не более того.

Она вышла на свет, протиснувшись мимо толпы туристов, заходящих в саму гробницу. Тони догнала ее и многозначительно помахала сумочкой, в которой пряталась ее правая рука – чтобы показать, что пистолет по-прежнему наготове. Дебора улыбнулась с небрежным пониманием, и на решительно нахмуренном лице Тони вдруг появилась какая-то неловкость.

Они молча дошли до стоянки, Тони подвела пленницу к маленькому красному «рено» и велела сесть на место рядом с водителем. Дебора послушалась, убежденная, что немолодая чернокожая женщина импровизирует, что она никогда раньше не делала ничего подобного и сама не знает, как быть дальше. Но гнев в глазах Тони не исчез, и Дебора понимала, что она еще далеко не в безопасности.

В машине стояла адская жара, пахло плавящимся пластиком. Тони запустила двигатель и опустила окна.

– Нет кондиционера, – сказала она почти извиняющимся тоном.

– Ничего, – ответила Дебора. Если это похищение, то очень странное.

– Едем в деревню. Я буду вести, – сказала Тони, – и мы будем разговаривать.

– Ладно, – сказала Дебора. – А нельзя попить? Ужасно хочется.

Тони бросила на нее быстрый взгляд, и секунду Дебора была уверена, что та прошипит: «Вопросы задаю я» или что-нибудь равно нелепое, но Тони просто кивнула и снова уставилась на дорогу.

– Когда ты впервые увидела коллекцию Ричарда? – спросила Дебора.

– В ночь, когда его убили, пока ты пряталась в уборной или где там еще.

– Тем не менее ты о ней знала, – сказала Дебора, вспоминая увиденные из-под кровати спортивные туфли.

– Догадывалась, – ответила Тони. – Я знала, что там что-то есть, и знала, что это то, что я ищу.

– Ничего не понимаю.

– Я не знала, что именно ищу, знала только, что ищу нечто, – резко ответила Тони. – Устраивает?

Дебора промолчала. Они оставили древнюю крепость позади и теперь ехали мимо ресторанов и сувенирных лавок, выстроившихся вдоль дороги к развалинам. На перекрестке рядом с автобусной остановкой они повернули налево, в саму деревню, и остановились возле менее шикарного кафе.

– Вылезай, – приказала Тони.

Дебора вышла из машины и следом за Тони села за один из трех установленных на улице столиков. Вокруг было безлюдно. Дебора оглядела улицу. Всего один предназначенный для туристов магазин с хвастливой вывеской «Лучшие в Греции копии древностей!» Вероятно, основной бизнес здесь делали на автобусах, экскурсоводы которых получали комиссионные от магазина. Кое-какая мелочь шла и от иногда забредавших в деревню случайных туристов.

Очень долго две женщины молча смотрели друг на друга. Обе пытались прикинуть, как пойдет разговор.

Появился официант. Дебора заказала узо с водой и размешивала в стакане кубики льда, пока напиток не приобрел молочный цвет.

– Что это за чертовщина? – спросила Тони.

Дебора подтолкнула стакан через столик к ней. Тони, убравшая руку с пистолета в сумочке, подозрительно оглядела напиток, принюхалась, потом попробовала чуточку.

– Лакрица? – удивилась она. – Похоже на абсент.

– Только еще горше, – сказала Дебора.

– От этого балдеют, как от абсента? – спросила Тони, стараясь говорить пренебрежительно. – Или пьянеют?

– Не думаю.

– Очко в пользу Нового Орлеана. – Налет удовольствия добавил немного развязности словам Тони.

– Ты из Луизианы? – спросила Дебора.

Тони кивнула, не в силах скрыть гордость во взгляде.

Дебора тоже кивнула и подняла стакан, салютуя. Новый Орлеан? Так вот откуда странно неюжный акцент Тони. Жителей Нового Орлеана в Джорджии часто принимают за ньюйоркцев: сказывается, наверное, что-то портовое.

Порты...

По словам Маркуса, задержавшийся греческий контейнеровоз стоял в Новом Орлеане. Совпадение?

– Так что это? – спросила Тони.

– Что – это?

– То, что пропало из коллекции?

– Ты правда не знаешь? – спросила Дебора.

– Вот ты мне и скажешь. – В голосе Тони вновь зазвенела сталь.

– Смотря кому верить, – ответила Дебора. – Ричард, как и британец по имени Маркус, считал, что это тело Агамемнона.

Тони хранила невозмутимое молчание.

– Еще погребальная маска, – продолжила Дебора. – Другие погребальные дары. Оружие. Ювелирные изделия. Может быть, керамика. Но главное – маска. И тело.

– Ценность?

– Если оно подлинное, – ответила Дебора, делая глоток узо, – то бесценно.

– Оно у тебя?

– Я его ни разу даже не видела. – Тони бросила на нее пристальный взгляд, и Дебора с громким стуком поставила стакан на стол. – Послушай, за последние несколько дней я ужасно вымоталась. Ричард был моим... другом. Он, если хочешь знать правду, заменил мне отца. Я приехала сюда, потому что чувствовала, что мне грозит опасность, и потому что считала, что могу... не знаю, как-то помочь. Вчера меня пытались убить. Серьезно. Не случайный толчок в спину при остановке автобуса, а больше двух часов погони.

– Кто? – спросила Тони.

– Понятия не имею, но знаешь, я не в настроении валять дурака. У меня нет того, что ты ищешь. И я понятия не имею, у кого оно. Я вообще почти ничего ни о чем не знаю и, если ты не выбьешь мне мозги своим игрушечным пистолетом, намерена прямо с утра вернуться автобусом в Афины и сесть на самолет в Атланту.

Тони задумалась, устремив взгляд на лицо Деборы, словно выискивала хотя бы намек на лживость. Наконец она отвела глаза, выдохнула и откинулась на спинку стула.

– Там тебя будет ждать полиция, – сказала она.

Дебора кивнула:

– Наверное, пора ответить за свои дела. Хотя в конечном счете осудить меня можно разве что за глупость и паранойю.

– Ты говорила, что Кернига не коп, – вспомнила Тони.

Дебора рассказала о подслушанном разговоре, и Тони нахмурилась еще сильнее.

– Я доверяю Кину, – сказала Дебора. – Он мне не нравится, но я ему доверяю. Возможно, он постарается засадить меня на всю катушку, и все-таки я с ним поговорю. В крайнем случае поеду в соседний округ и сдамся первому встречному полицейскому. Наверное, именно так мне и следовало поступить с самого начала.

Она пожала плечами, признавая, что неверно оценила ситуацию, и Тони кивнула, вроде даже с сочувствием. Настроение явно изменилось, и обе женщины немного расслабились. Сумочка Тони – и, следовательно, пистолет – еще лежала рядом, но руку она убрала.

– Ладно, – сказала Дебора. – Значит, ты приехала сюда, чтобы найти что-то такое, чего никогда не видела, потому что считала, будто эта вещь у меня. Ты собиралась отобрать ее у меня, а потом продать?

Тони покачала головой и нахмурилась.

– Нет, – брезгливо проговорила она. – Меня совсем не интересует сама эта штука – кроме того, что она значит для моей семьи.

– Твой отец? – спросила Дебора.

– Верно.

– Пояснишь?

Тони печально улыбнулась и сделала знак официанту, топтавшемуся в тени у дверей.

– Еще две порции этой треклятой лакричной жидкости, – сказала она, показывая на стакан Деборы. – Ладно. – Она снова повернулась к Деборе, бросила на нее оценивающий взгляд и, словно решившись, пожала плечами: – Вот что я знаю.

Глава 43

Тони выпила узо и уставилась на стакан, будто все еще сомневаясь, нравится ей напиток или нет. Дебора терпеливо ждала.

– Так вот. – Тони наклонилась вперед и положила руки на стол. – Мой отец погиб во время Второй мировой войны. Он служил в семьсот шестьдесят первом танковом батальоне, командовал танком «шерман». Танкисты прозвали эту машину «легкая восьмерка» за плавный ход.

– Он был командиром танка? – Дебора не смогла сдержать удивления. Она и не знала, что чернокожие солдаты служили на таких должностях.

– Правильно, – гордо ответила Тони. – Семьсот шестьдесят первый батальон был полностью укомплектован черными бойцами, прозванными «черными пантерами». Они отправились из Англии в Нормандию в октябре сорок четвертого года в составе Третьей бронетанковой армии Паттона. Их боевой путь начался в Арденнах, а закончился в Южной Германии. Они даже освободили один из лагерей смерти.

Дебора моргнула. Лагеря смерти.

Ее родные уехали в Штаты из Германии в двадцатые годы – в короткий миг обреченной стабильности между губительными условиями Версальского договора, которым закончилась Первая мировая, и Великой депрессией, положившей конец Веймарской республике, вынеся национал-социалистов на передний план немецкой политики. Дед, одинокий молодой человек, искал перспективу в жизни и выбрал Штаты, хотя, судя по рассказам, не особо понимал, к чему под руководством Гитлера приведет национал-социализм.

Бабушка переехала в Бостон из Польши тремя годами позже. К тому времени на европейском горизонте уже маячило гораздо более мрачное будущее. Многие родственники Деборы и в Германии, и в Польше в полной мере ощутили на себе «философию» нацистов – почти никто из них не дожил до конца войны. Для нее это были просто молодые, ни о чем не подозревающие лица на старых фотографиях, имен их – внезапно ее обожгло стыдом – она не знала. Ее родители были преуспевающими людьми с необычным для евреев отсутствием интереса к прошлому.

«Предоставь мертвым хоронить своих мертвецов, – всегда говорил отец. – Традиция создана людьми, которые сами шли вперед. Слишком многие возлагают вину за настоящее на прошлое. Иди дальше».

Родители Деборы не рассказывали о родственниках, оставшихся в Европе, и, хотя отец серьезно кивал, когда по телевизору показывали передачи о Холокосте, он никогда не говорил об этом, даже само это слово никогда не произносил вслух.

«Зачем вспоминать? – говорил он. – Воспоминания лишь мешают увидеть то будущее, какое ты можешь создать».

Даже решив стать археологом, Дебора считала отцовское отношение к миру полезным и здоровым. Археология занимается мертвым прошлым, говорила она себе, изучает тех, кто жил раньше, чтобы выяснить, кто они были, а не охарактеризовать настоящее или будущее. Ей и в голову не приходило, что это могло быть попыткой компенсации за лишенную прошлого семью.

Сейчас упоминание лагерей смерти выбило ее из колеи, заставило почувствовать неуверенность, словно каменные плиты, по которым она ступала тысячи раз, вдруг сдвинулись под ногами.

– Прости, – сказала Дебора. – Продолжай.

– Отец погиб в конце первой недели мая сорок пятого года. – Тони хмуро усмехнулась. – Официально война уже закончилась, но, полагаю, кое-где бои еще шли. Так всегда бывает на войне, верно?

Она замолчала, откинувшись на спинку стула, и Дебора заставила себя отвлечься от своих забот и внимательно посмотреть на Тони. Похоже, ее отец действительно мог участвовать в той войне. Волосы с проседью, у корней светлее – наверное, крашеные, вокруг глаз мелкие морщинки... Дебора удивилась – и немного устыдилась, – что раньше этого не замечала.

Странно думать, что родившимся тогда людям сейчас немногим больше шестидесяти, а некоторые из солдат той самой мифологизированной из войн еще живы и все помнят.

– Я никогда его не видела, – продолжала Тони. – Родилась я, когда он в Англии ждал переброски. Потом в дом пришло извещение: погиб в бою в Южной Германии в последний день войны. Я выросла, пошла в школу, работала журналистом и независимым писателем в Луизиане и в конце концов восемь лет назад вступила в Американский еврейский конгресс. Переехала в Атланту и задумалась о том, чтобы рассказать историю своего отца. Начала искать военные документы, пыталась разыскать уцелевших солдат его подразделения. И нашла одного типа по имени Томас Моррис, жившего в Колледж-парке. Он служил в том же взводе, что и отец, хотя только связавшись с ним, я узнала, что он был водителем танка, которым отец командовал. Я-то предполагала, что если командир танка погиб в бою, то и танк был уничтожен, поэтому несколько удивилась, найдя члена экипажа живым. Оказалось, все не так. Когда танк подбивают, снаряд может пробить броню, а может взорваться внутри, убив одних, покалечив других и оставив невредимыми третьих. Если, конечно, танк не загорится, что с «шерманами» случалось очень часто... В общем, – вздохнула Тони, взяв стакан, но не притрагиваясь к содержимому, – я позвонила этому самому Моррису и уговорила его встретиться со мной. С самого начала он повел себя уклончиво. Дружелюбно и все такое, однако... осторожно, словно что-то скрывал. Он рассказывал о папе: как они познакомились, каким он был, как писал письма маме... и стало ясно, что папа ему нравился, что они были друзьями. Но когда я спросила о дне, когда папа погиб, его память вдруг словно отказала. Он просто не мог вспомнить ничего, кроме того, что мне уже сообщили военные. К северу от Мюнхена взвод наткнулся на немецкую колонну, которая пробивалась из Берлина на юг, видимо, пытаясь уйти в Швейцарию. Был бой, колонну остановили, по ходу дела отец погиб. – Она пожала плечами. – Я считала, что это может стать хорошим материалом для Американского еврейского конгресса или даже основой книги, и, продолжив исследования, многое узнала. Многое, только не об обстоятельствах гибели отца. Через некоторое время я пришла к выводу, что у Морриса провалы в памяти, потому что он отсеивает что-то тягостное и травмирующее. А потом вышла в свет книга Карима Абдул-Джаббра о семьсот шестьдесят первом батальоне, и я вроде как выбросила из головы весь проект. Решила, что не смогу добавить ничего нового, и вернулась к своей обычной журналистской работе.

– На какую тему ты пишешь? – спросила Дебора.

– О еде, – мечтательно улыбнулась Тони. – Писала, а не пишу. Я уволилась, чтобы стать уборщицей в музее «Друид-хиллз».

– Почему?

– Три месяца назад мне неожиданно позвонил Томас Моррис: мол, он хочет кое-что мне рассказать и у него мало времени. Я поехала к нему. Дела его были плохи. Восемьдесят с лишним лет, рак легких. Он сказал, что ему нужно облегчить душу. Сказал, что отец не погиб в танке. Они столкнулись с немецкой колонной, как говорилось в документах, но сама колонна была странной. Я не совсем поняла, что он имел в виду; суть была в том, что вся колонна охраняла один-единственный грузовик. Немцы стояли до последнего человека, чтобы его защитить.

Взвод отца понес серьезные потери, и все-таки они уничтожили вражеские танки и захватили грузовик в целости и сохранности. Отец залез туда первым, хотя вскрывали кузов еще трое, в том числе сам Моррис. Там лежал один-единственный ящик. Они сообщили о случившемся в штаб и какое-то время просто отдыхали, перевязывали раны и отдавали последний долг погибшим. Про ящик почти забыли. А через несколько часов отцу стало любопытно, что же такое нацисты так защищали. Он объявил, что собирается его вскрыть – просто чтобы заглянуть внутрь, понимаешь? Кто-то сказал, что лучше подождать, пока приедет военная полиция, но отец возразил – мол, из-за этого деревянного ящика я потерял товарищей и имею право знать, за что они погибли.

Он воспользовался киркой, закрепленной на боку танка, чтобы взломать ящик, а Моррис и остальные члены экипажа стояли у него за спиной. В тот момент прибыла военная полиция, и Моррис почти ничего не увидел, кроме большой резной фигуры, вроде бы зеленой, наполовину женщины, наполовину...

– ...змеи, – закончила Дебора, – или дракона. Да.

– Я не сомневалась, что ты догадаешься, – усмехнулась Тони. – За два дня до того, как он мне позвонил, Моррис увидел ту же самую фигуру в газете, где я работала, – очерк о новой экспозиции в вашем музее.

– И ты устроилась на работу, чтобы узнать, что еще увидел твой отец?

– Отчасти, – кивнула Тони. – Но не только. Что бы отец ни увидел в том ящике, это жутко его взволновало. Военная полиция сразу же разогнала солдат по машинам. Там был один молодой офицер, разумеется белый, который всем распоряжался. Ну, надо помнить, как тогда обстояли дела между черными и белыми. Белых солдат возмущало своего рода равенство, которое было дано черным войскам, хотя на самом деле настоящим равенством там и не пахло. Когда черные подразделения обучались в США, говорили, что белые убивают по меньшей мере одного чернокожего солдата каждые выходные, когда войскам позволяли посещать соседние города. Военные полицейские часто оказывались втянуты и если и не убивали сами – а случалось и такое, – то уж точно не пытались выдвигать обвинения против убийц, будь то военные или гражданские.

Многие черные считали, что никогда не попадут на фронт, разве что поварами или обслугой. Ситуацию изменили массовые потери танковых экипажей после высадки в Нормандии. Так мой отец и его товарищи оказались во Франции. Однако многие белые командиры относились к ним как к трусам, непригодным к службе, – в ее голосе снова зазвучала горечь, – хотя те белые, кто работал рядом с ними, всегда восхищались семьсот шестьдесят первым батальоном за отвагу и решительность под огнем. Даже когда они умирали, защищая свою страну, эта страна не хотела их знать.

Тони откинулась на спинку стула и перевела дыхание, успокаиваясь.

Дебора молча смотрела и слушала, боясь нарушить хрупкое перемирие.

– В общем, – снова заговорила Тони, – пока всё уносили, грузовик и ящик в нем охранял этот тип из военной полиции, настоящий южанин, который совершенно четко выразил свои чувства, назвав танкистов в лицо «черномазой бандой». Мол, за черными нужен глаз да глаз, иначе все сопрут. На вопрос, что в ящике, офицер вытащил пистолет и заявил, что пристрелит любого, кто приблизится.

Танкисты ушли к машинам, но отец вернулся. Минуты через две Моррис услышал выстрел, потом еще два. Затем пришел полицейский и сказал, что один из немцев оказался жив и застрелил отца. Все понимали, что это ложь, однако понимали и другое: любой протест с их стороны приведет к аресту, а то и хуже.

Шли годы. Моррис был последним, кто остался в живых из экипажа. Четыре недели назад умер от рака и он...

Дебора почувствовала, что это еще не все.

– Но, – Тони подалась вперед, – он сказал, что отец увидел в этом ящике какую-то «дичь», нечто, о чем не хотел говорить, пока не разглядит получше. И убили его в тот день не просто из-за ненависти к черным. Вот почему я бросила работу – чтобы подобраться к содержимому ящика поближе. Вот почему я сейчас здесь с тобой.

Некоторое время Дебора молчала.

– Помнишь, в ту ночь, когда погиб Ричард, возле музея убили какого-то бродягу? – спросила она.

Тони кивнула:

– Полиция говорит, что это не связано.

– Возможно, и не связано. Но есть один момент. Я говорила с его дочерью. Он был русским и, заметь, служил в КГБ... или организации, которая потом стала КГБ.

– А что он делал в Атланте?

– Точно не знаю, – сказала Дебора, – но начинаю думать, что он охотился за тем самым ящиком, который твой отец увидел в кузове немецкого грузовика.

Глаза Тони расширились, потом сузились почти так же выразительно.

– У него было с собой письмо, – продолжала Дебора.– Большая часть его сильно повреждена, но там упоминаются некие «останки», которые, по мнению отправителя письма, так и не попали по назначению, в город в Германии, который называется Магдебург. Не удивлюсь, если он находится прямо на границе с Швейцарией. Допускаю, что то были останки человека, может быть, и впрямь самого Агамемнона. И твой отец не дал их вывезти.

Русские забрали из Берлина множество древностей и не намерены их возвращать. Однако самый большой, самый богатый, самый легендарный клад из всех ускользнул у них между пальцев. Пятьдесят лет спустя они все еще его ищут.

Обе надолго замолчали. Где-то раздался сигнал автомобиля, доносились громкие греческие разговоры, смех... Женщины почти ничего не слышали. Они сидели неподвижно, глядя друг на друга.