Текст книги "Голубая свастика (СИ)"

Автор книги: Елена Другая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 29 страниц)

Но ничего страшного не случилось, солдаты просто проверили его документы, этим и обошлось. В городе вместе с офицерами жили множество узников в качестве прислуги, а эти патрульные слишком дорожили своим теплым местом в тылу, поэтому вовсе не жаждали разъярить какую-нибудь высокопоставленную шишку и оказаться на передовой восточного фронта.

Равиль любил проходить через парк, пинать ногами мерзлые листья, смотреть на хорошо одетых дамочек, укутанных в дорогие меха и выгуливающих своих маленьких декоративных собачек, или же на проходящих мимо пожилых нянь с колясками.

Он заходил в булочную и покупал там ржаной хлеб, полюбившийся Стефану, пять рогаликов с маком и несколько пирожных. В булочной стоял такой одуряющий запах свежей сдобы, что, находясь там, он едва не падал в обморок, а цены на продукцию были столь высокими, что раньше на деньги, которые сейчас стоила одна булка, можно было накормить приличным обедом целую семью.

Парень решил, что если случится чудо, и все произойдет так, как предсказывал Стефан, и он умудрится отсюда выбраться, то они с Ребеккой приложат все усилия, чтобы открыть свою пекарню и торговать хлебом. Это стало его мечтой. Он поделился ею с сестрой, и она поддержала идею. Нужно же на что-то надеяться, хотя строить какие-либо планы в их положении было, конечно же, смешно.

Иногда он посещал местную комиссионную лавку, естественно как бы по делу, например, покупал там для Стефана ручки, тетради или еще какую-нибудь мелочь. На всякий случай, если опять остановит патруль и спросит, что он несет, юноша всегда брал у продавца товарный чек с обязательной припиской, что куплено это для офицера Краузе.

Еще Равиль раз в три дня ходил в библиотеку. Сам он пользоваться услугами общественных учреждений не мог – не имел права, – но в нее записался Стефан, и Равиль брал книги на абонемент офицера, как будто бы для него, а на самом деле – себе. За дарованную ему Краузе возможность читать книги юноша был очень благодарен. Но как он мог отблагодарить? Любые слова не отражали его настоящих чувств, да он и стеснялся лишний раз откровенничать, хотя все чаще и чаще в их совместной постели шептал на ухо своему офицеру слова любви.

Стефан тоже ходил одуревший от счастья. С его возвращением, характер Краузе сильно изменился. Словно грызущая, адская боль, которая жила в нем все эти месяцы, вдруг отпустила, и он, избавившись от демонов, впервые за долгое время дышал полной грудью. Умиротворенный, веселый, он прекратил скандалы и, несмотря на то, что частенько по выходным навещал своего друга Отто Штерна, стал гораздо меньше пить. То, что Равиль вопреки всему оказался жив, возродило к жизни его самого.

Хорошему настроению офицера также способствовала смена должности. На новой работе он чувствовал себя гораздо более комфортно. Подписывать акты о поступлении мешков с цементом, составов с кирпичом и грузовиков с щебенкой ему нравилось больше, чем вести учет трупов безвинно замученных людей.

К тому же, Стефан имел основания полагать, что труд его не так уж и бесполезен, как казалось. Пусть завод пока отстроен лишь частично, понятно, что ни красная армия, ни польское население в последствии не сравняют его с землей, и была вполне реальная надежда на то, что после войны предприятие постепенно введут в эксплуатацию и, настанет время, оно принесет пользу человечеству.

С Равилем у них установилась восхитительная близость, они так душевно общались и оказывали друг другу такие интимные ласки, что Стефану порой хотелось кричать на весь свет о своей любви.

А тут произошло еще одно счастливое событие – он получил письмо от жены с радостным известием. Анхен сообщала Стефану о своей беременности. Краузе был готов скакать до потолка, да, в общем-то, и скакал, потрясая над головой заветным исписанным листком бумаги. А вечером он писал ей в ответ:

«Моя возлюбленная жена, драгоценная Анхен! Ты сделала меня счастливейшим в мире человеком. Береги себя, ведь в тебе вся моя жизнь. Если родится девочка, то обязательно назови ее Марией. Если же будет мальчик, то пусть он носит имя моего отца. Целую тебя, бесконечно верю тебе и люблю. Твой Стефан Краузе.»

Равиль смотрел на это не без печали. Он ревновал, но одновременно испытывал мужскую солидарность, ведь ребенок – это в любом случае хорошо. Однако Стефан даже не заговаривал о том, что увидит и когда-либо возьмет на руки своего малыша, а значит, твердо верил в свою ближайшую гибель.

– Ты решил умереть, – однажды с укором сказал Равиль Стефану, целуя его шею и ключицы. – А меня заставляешь жить…

– Если будет нужно, то мы умрем вместе, Равиль, – прерывающимся голосом ответил ему Стефан, тая в объятиях любимого и задыхаясь от страсти. – Верь мне. Я больше тебя никогда не оставлю.

====== 45. Любое желание. ======

Нахлынувший на Стефана адреналин счастья довольно быстро сошел на нет. И виной этому был не его дурной характер, вовсе нет. Просто с каждым днем офицер стал чувствовать себя все хуже и хуже. Боли в груди беспокоили его, еще когда он поехал в командировку в Берлин, но они были не сильными, и поначалу мужчина просто не обращал на них внимание. Да и последние события, связанные со смертью мамы и вестью о гибели Равиля, не дали ему серьезно задуматься о своем здоровье.

Однако все же он показался в военном госпитале и проконсультировался у врача. Впрочем, визит оказался совершенно бесполезен. Доктор тщательно его прослушал и простукал и порекомендовал лечь на обследование, чтобы сдать все анализы. Стефан разозлился. В последнее время он вообще считал врачей абсолютно бесполезными людьми. Ведь большинство своих приятелей, которые ложились в больницу, вскоре после этого скоропостижно умирали.

Но и в этом вопросе абсолютной справедливости не было. Вот, например, как известно, его родной брат Ганс пролежал в клинике около месяца с тифом и, вопреки ожиданиям, благополучно исцелился. О чем это могло говорить? Так что в связи с этим печальным фактом Стефан окончательно разочаровался в современной медицине.

В общем, он решил ничего не предпринимать и пустил свою жизнь на самотек. Чему быть, как говорилось, того не миновать. Одно время ему даже показалось, что он стал чувствовать себя значительно лучше. Это было связано с возвращением в лагерь. Равиль, о счастье, оказался жив, да и остальные его слуги тоже, и он вновь мог помогать им. К тому же Анхен прислала весть о своей беременности, после чего он резко воспрянул духом. Однако воодушевленное состояние долго не продлилось.

Краузе чувствовал, что изнутри его подтачивал невидимый червь и высасывал из него последние силы. С самого утра он поднимался с постели уставшим и разбитым, будто бы и вовсе не спал, а боли в груди усилились до такой степени, что он просыпался среди ночи.

Но Стефан упорно никому ничего не говорил и категорически не хотел ни лечиться, ни обследоваться. Он даже в страшном сне представить себе не мог, что окопается в больнице, тогда как близился «марш смерти». Как бы он смог бросить своих слуг? Поэтому ни о какой госпитализации не могло быть и речи.

Чтобы хоть как-то поддерживать в себе жизненный тонус, Стефан начал пить. Он приспособился делать это незаметно и, начиная с самого утра, маленькими глотками в течение всего дня выпивал не менее бутылки шнапса. Надо сказать, что это подействовало. Правда, из-за боли ему и по ночам приходилось подниматься, чтобы приложиться к дежурному графину, но это было лучше, чем лежать без сна и корчиться в муках, а потом еще и страдать целый день от слабости и недосыпа.

Вскоре хорошее настроение к офицеру вернулось, и жизнь вошла в относительно нормальное русло. Он постоянно теперь ходил в легком подпитии, и его совершенно не беспокоило, что будет дальше. Мужчина старался об этом не думать. Главное было – перезимовать и пристроить своих слуг так, чтобы они не пострадали при эвакуации концлагеря. Офицер искренне надеялся, чтобы «марш смерти» отложили до весны, тогда всем узникам было бы легче его перенести.

Декабрь сорок четвертого года в Польше выдался относительно теплым, снега почти не было, почти ежедневно стоял штиль, а температура воздуха редко падала ниже пяти градусов.

Немцы словно окончательно посходили с ума: пили без всякой меры, гуляли, воровали кругом все, что только могли, при этом на службе сохраняя респектабельный, подтянутый и серьезный вид. О поражении Рейха никто в слух не говорил: данная тема находилась под запретом, но все про это только и думали.

Этот щекотливый вопрос Стефан обсуждал только с Отто. По прибытию в Берлин Штерн собирался сменить документы, выехать за рубеж вместе с Луизой и зажить спокойно, как и все нормальные люди, но Краузе глубоко сомневался, что у того это получится. Пахло грандиозной чисткой, которую скорее всего должны были провести пришедшие коммунисты и мало вероятно, что кому-то посчастливилось бы ее миновать. Однако он не отговаривал Отто совершить попытку к бегству, потому что, по сути дела, для всех них это был единственный шанс к спасению.

Для себя лично Краузе не строил абсолютно никаких планов. Центром его мира был один лишь Равиль, и если Стефан о чем и мечтал, то как вывезти из Германии Вальдов, а уж до себя ему и дела не было.

Ампула с ядом, вшитая в лацкан пиджака, вселяла уверенность в завтрашнем дне. Попасть в плен к русским он точно не хотел, ужаснее участи нельзя было и представить. Он видел в России этих людей, с оголтелыми и зверскими лицами, страшных в своей жестокости. Уж лучше смерть, чем попасть в застенок к коммунистам и терпеть издевательства, пытки, а потом позорную казнь. Итак, для себя все решил и вздохнул с облегчением.

Одновременно он благодарил судьбу за то, что она даровала ему такое незаслуженное счастье – жить в последние свои дни в кругу близких ему людей и что-то для них делать. Чего еще можно желать?

Вскоре пришла еще одна радостная весть. Его брат, комендант концлагеря Освенцим Ганс Краузе, наконец получил направление на восточный фронт! Учитывая, что в войне фашистская Германия терпела поражение по всем позициям, Стефан предполагал, что данный «романтический вояж» окажется для его брата незабываемым и весьма колоритным.

Иными словами, он искренне надеялся, что Ганс сдохнет где-нибудь в России, в сугробе, порванный голодными собаками, или же увязнет в трясине, захлебнувшись болотной жижей, что было еще более вероятно, ведь у Стефана сложилось впечатление, что Россия сплошняком состоит из болот, во всяком случае ни единой дороги он так и не увидел, приходилось все время месить сапогами жидкую грязь и трясину.

Совсем не плохо было бы, если бы бывший комендант попал в плен, тогда бы, гад, на своей собственной шкуре понял, что такое мучить людей, морить их голодом, избивать и заставлять терпеть изнуряющую жажду.

Вряд ли плененного Ганса обменяли на какого-нибудь русского генерала. У людей этой странной национальности были не приняты обмены. Раз попал в плен – значит, считался предателем, вот и все.

Говорили, что сам Сталин совершенно равнодушно отнесся к тому, что захватили его собственного сына, отказался на кого-либо его менять, и бедный парень так и сгинул в одном из концлагерей.

В общем, узнав о том, что Ганс уже сидит на чемоданах, Стефан впал в полную эйфорию и, прямо на рабочем месте посасывая шнапс, сидя за столом у себя в конторке близ химического завода за просмотром кучи счетов, накладных и других документов, принялся тихонько хихикать, напевая себе под нос и не скрывая улыбки, растекшейся по его лицу:

– Айн-цвай, тетка Лина, во поле ничья, парня мало, дога полюбиля я… Во поле бяроза стояля, выпиля сто грамм и упаля… Здес птичка не поет, дяревя не клюет, строчит лишь по фашистам советский пулямет…

Маркус Ротманс, насупившись, с подозрением и неодобрительно на него поглядывал. Но сказать ему было нечего. Он уже давно привык к заскокам своего офицера, равно как к резкой смене его настроения и беспробудному пьянству. Секретарь лишь безмолвно указывал Стефану пальцем на строчки и графы, в которых Краузе должен был поставить свою подпись.

Стефан решил навестить своего братца в ближайший день, чтобы распрощаться с ним навсегда, и от этой мысли был готов пуститься в русскую народную плясовую. Уж на этот раз он был уверен, что Ганса ничто не спасет и граната противника попадет точно в нужную цель.

Позже к нему в кабинет завалился Отто Штерн, красный, пьяный и злющий. Причиной его негодования было то, что теперь он был вынужден совмещать две должности сразу – и коменданта Биркенау, и Освенцима.

– Сочувствую, – без особого интереса бросил ему Стефан, наливая другу выпить.

– Ты должен был быть на моем месте! – орал на него Отто. – Так нет же, взял и уехал тогда вовремя в свою командировку! И теперь я вынужден нести ответственность за все, что происходило в этом гадючнике!

– Судьба… – равнодушно пожал плечами Краузе. – Что ты переживаешь? Мы все умрем: и ты, и я…

– Ну, знаешь! – вспылил Штерн. – Ты – как хочешь, а я лично подыхать не собираюсь!

– Попутного ветра в горбатую спину, – на ломанном русском сказал ему Стефан.

Отто ничего не понял и лишь растерянно заморгал глазами, а потом вопросительно взглянул на секретаря Ротманса. Тот украдкой сделал знак, что Краузе – невменяем, и его лучше лишний раз не трогать. Штерн понимающе качнул головой.

– Да у тебя, я слышал, горе, господин Краузе. Брата твоего отправляют на верную гибель?

– И не говори! – вскричал Стефан. – Наконец-то я буду спать спокойно, не переживая, как земля носит эту сволочь!

Штерн от неожиданности вылупил глаза, стал опасливо пятиться к двери и поспешно выскользнул из кабинета. Стефан захихикал ему вслед.

Он досидел положенные часы в конторе, а потом в хорошем настроении поспешил домой к своему Равилю.

Юноша тем временем всерьез увлекся пекарнями и всем остальным, что было связано с производством хлеба. По этой теме он набрал в библиотеке кучу книг, но, поскольку рано или поздно их нужно было сдать, он завел две толстые тетради: одну для рецептов, а вторую для технологий – и без конца теперь мелким почерком писал конспекты. Он даже умудрился подружиться с хозяином местной булочной, и они частенько болтали. Равиль все выспрашивал у него, как организовать подобное дело, какое нужно оборудование и другие нюансы.

Стефан полностью одобрил увлечение своего друга и от души радовался, видя Равиля занятым и счастливым. Глаза юноши сияли, и он постоянно улыбался. Парень поверил в свое будущее, и это подхлестывало мужчину идти и дальше с ним рука об руку, до самого конца пути.

Офицер добыл и принес специально для него несколько больших кулей муки разных сортов и помола, и парень занялся практикой, экспериментируя с тестом собственного замеса. Вне зависимости от результата: подгорел ли хлеб или же по каким-то причинам не поднялся – все до последней крошки Равиль заворачивал в бумагу и брал с офицера клятвенное обещание, что тот отвезет эти куски на химический завод и раздаст узникам.

Сам Стефан, конечно же, не собирался ничего раздавать. Он попробовал было спихнуть это дело на Маркуса, но тот категорически отказался под предлогом, что его разорвут узники, и Краузе перепоручил сию почетную обязанность одному своему адъютанту, самому верткому и расторопному. Солдат проворно высыпал хлеб близ работающих заключенных прямо на землю и ловко сматывался. Таким образом, наказ Равиля беспрекословно исполнялся, и совесть Стефана была чиста.

Кроме того, он украл, будучи у кого-то в гостях, с книжной полки, толстенькую брошюру, под названием «Сто один рецепт изделий из муки». Равиль алчно вцепился в нее и теперь с ней практически не расставался.

Отношения у них сейчас были достаточно нежные, и эти, такие непохожие, двое людей словно срослись в единое целое.

Равиль, естественно, замечал, что его офицер ходил постоянно нетрезвый, и пенял ему за это, но Стефан шутливо отмахивался. Говорить о том, что боль в груди порой выматывала его так, что хотелось выть и лезть на стены, и в шнапсе находилось единственное для него спасение, он не собирался. Офицер упорно молчал про свою предполагаемую болезнь, ни словом не обмолвившись даже Равилю. Если среди ночи ему порой приходилось постанывать, то потом он просто объяснял, что ему снился дурной сон. А днем он, будучи всегда под градусом, чувствовал себя достаточно бодрым.

– А почему господин Штерн не на фронте? – поинтересовался как-то Равиль у Стефана. – Извиняюсь, но с виду он выглядит вполне здоровым.

– Мне он рассказывал, что будто бы страдает эпилепсией, – ответил мужчина, – но я не очень-то верю в его байку. Во всяком случае сам лично я не наблюдал у него ни одного приступа. Чем, на мой взгляд, на самом страдает наш Отто – так это хроническим алкоголизмом.

– Ты тоже злоупотребляешь в последнее время, Стефан, – осторожно сказал ему Равиль. – Я не спрашиваю, в чем причина, но мне больно за тебя.

– Все нормально, – отмахнулся Стефан и, пользуясь тем, что юноша прильнул к его плечу, игриво куснул Равиля за мочку уха, а затем поспешно перевел тему. – И что я в тебе нашел, скажи? Никогда в жизни мне не нравились молодые пацаны, ведь всегда я предпочитал иметь дело с ровесниками. Хотя… Стой, вру. Был случай в России. Мы оккупировали одну небольшую и совсем глухую деревушку, где поймали партизана, юношу лет шестнадцати. Поймали – это слабо сказано: бойня была жуткая, пацан каким-то непостижимым образом убил пятерых наших солдат и одного офицера, прежде чем нам удалось схватить и связать его. И даже тогда он продолжал жутко ругаться, проклинать нас и кусаться. Мне он сразу чем-то понравился. Избили, конечно, его до полусмерти, и мне так жалко было этого мальчишку. Я отговорил, чтобы не ломали ему кости, ведь казнить решили утром, и я сказал, что ему предстоит идти на казнь на своих ногах. Ну, а ночью я, такая фашистская сволочь, пришел к нему в сарай и пристал. Почти до самого утра с ним промучился, все уговаривал. И знаешь, чуть-чуть ему не хватило твердости. Честно говоря, даже если бы он не согласился, я бы все равно его отпустил. Но… сдался он, когда петухи запели и наши стали просыпаться. В итоге я сдержал слово, вывел его за околицу и отпустил, дал с собой хлеба и медикаменты. Запал он мне в душу, не знаю, почему…

– Негодяй ты, – презрительно бросил ему Равиль, брезгливо нахмурившись. – Зачем мне рассказываешь эту гадость? То, что произошло, не делает тебе чести, хоть ты и отпустил этого партизана.

– Да, я негодяй, – парировал Стефан, – но он тоже, согласись, не ангел.

– Человек свою родину защищал! Наверно, не просто так взялся за оружие, тем более в таком юном возрасте, – продолжал возмущаться Равиль. – А тебя, Стеф, я не понимаю, в тебе словно живут два разных человека. Один добрый и великодушный, а второй – насильник и убийца. Я не лгу, что полюбил тебя, но совесть за мое чувство все равно мучает.

– А меня, может, тоже совесть мучает, что я, устроив побег человеку, убившему шестерых наших воинов, предал этим поступком своих. А сколько он убивал до этого – кто знает?

– Сидели бы дома, а не завоевывали мир, никто бы вас тогда не убивал, – с досадой высказал ему Равиль и отвернулся.

– Ты вот сидел дома, мир не завоевывал, и, скажи, где теперь твоя семья и где ты сам? – легко парировал Стефан, наливая себе очередную рюмку.

Равиль пораженно обернулся на него, было хотел что-то произнести в ответ, однако быстро передумал и выбежал из их спальни. Стефан услышал, как хлопнула дверь в комнату, где в одиночестве жил Карл.

Мужчине стало горько и одиноко. Он понимал, что не прав, и жалел, что рассказал Равилю о спасенном им юном партизане. Черти по пьяни за язык дернули. Давно они уже не ссорились.

Неожиданно на мужчину нахлынула такая дикая тоска. Что он делал? Ради чего жил? Почему вдруг вообразил, что у него кто-то есть и кто-то его любит? Анхен нужны были от него лишь статус и материальные блага, а Равиль надеялся с его помощью выжить, вот и все. Они все просто использовали его, каждый как мог.

Мужчина допил остатки шнапса из бутылки, запил несколькими глотками воды и выключил светильник. Пора было укладываться спать. Сколько ночей ему осталось засыпать и просыпаться? Сто? Десять? Можно было закончить со всем этим прямо сейчас. Уснуть и больше не проснуться.

Он лег под холодное одеяло, некоторое время вертелся в постели, стараясь пристроиться так, чтобы боль в груди беспокоила меньше, и сомкнул ресницы.

Вскоре Стефан услышал, как приоткрылась дверь и в спальню проскользнул Равиль.

– Стеф, ты спишь? – примирительно просил он. – Можно мне к тебе?

– Ложись, – негромко ответил мужчина. – Не злись на меня, пожалуйста. Если бы я встретил тебя в другой обстановке и в другое время, кто знает, может, мы и могли быть счастливы…

Равиль проворно забрался к нему под одеяло и прижался к горячему телу своего любовника.

– Ничего, – горячо зашептал он в ответ. – Как вышло, так и вышло, Стефан, ничего уже не изменить. Слушай, а хочешь я исполню любое твое желание? Ну, не из области фантастики, а которое мне по силам? Хочешь?

– Нет уж, – рассмеялся Стефан, – потому что ты опять скажешь, что я извращенец. Сам понимаешь, приличных желаний у меня быть не может. Я могу предложить тебе очередную мерзость.

– Но ведь хоть какое-то есть для меня, наверняка же? – продолжал приставать Равиль, которому вдруг невероятно захотелось хоть чем-то порадовать офицера.

– Да, есть, конечно же.

– Ну скажи тогда! Хочешь, я действительно его исполню?

Стефан продолжал довольно смеяться, а потом ущипнул Равиля за бок, правда, щипок из-за худобы юноши не особенно получился.

– Да, хочу. Ну, слушай тогда. Давно эта мысль меня преследует, но чтобы ее осуществить, не находился достойный партнер. Ну, а тебе, я думаю, понравится. Я хочу, чтобы мы поехали в лес, зашли поглубже, где никого нет, ты разделся догола, а я привязал бы тебя к дереву, отодрал ремнем и оттрахал в задницу. Что на это скажешь? Как тебе мое желание?

====== 46. Прощай и прости. ======

Ранним утром по дороге в направлении от системы концлагерей, в сторону леса, ехал автомобиль. За рулем его сидел офицер СС, он небрежно крутил баранку, периодически прикладываясь к фляге со спиртным. Рядом с ним на сиденье находился узник, молодой еврейский юноша, который с тоской поглядывал то за окно, то на сидящего рядом мужчину.

– Я замерзну, Стеф, – тихо ныл Равиль, пытаясь разжалобить фашиста, – ведь на улице не месяц май…

– Ничего, глотнешь шнапса, – живо отозвался Стефан.

Видно было, что мужчина находился в отличном настроении.

– Живодер, – продолжал стенать юноша. – Вот застанут тебя со спущенным штанами свои же и повесят на первой сосне.

– На сосне не вешают, – важно, со знанием дела поправил его Стефан, – для этого дела более подходит молодое дерево с раскидистой кроной и толстыми упругими ветками.

– Извини, я забыл, что ты специалист по данной теме, – Равиль нервно притоптывал башмаком по резиновому коврику. – Чем было тебе еще заниматься в России?

– Замолчи, иначе я пропущу нужную развилку, а там вполне безопасное и безлюдное место, которое я давно уже присмотрел.

– Вот горе-то какое будет, если пропустишь.

Равиль печально вздохнул и с тоской уставился на Стефана в надежде, что офицер передумает. Сверкать среди зимы голым задом, терпеть порку, а потом еще и извращенный секс его ни капельки не прельщало. К тому же, ему категорически не нравилось, что немец с утра уже успел много выпить. Вот возьмет и спьяну или сдуру замучает его до смерти или просто убьет ради забавы. От этих мыслей леденило кровь.

– Может, просто пристрелишь, без всего этого? – примирительно спросил юноша. – Тебе, наверно, в жизни и не хватает экстрима, а вот я после памятного для меня расстрела коммунистов, газовой камеры и барака смертников сыт им по горло. Так что, если действительно решил убить…

– Приехали! – Стефан вывернул руль, сворачивая на нужную отворотку и остановил машину. – Равиль, прекрати истерику. Хотел бы я тебя убить, не стал бы тратить время, бензин и везти тебя в лес за пятнадцать километров!

– Извини еще раз, но далеко не все твои поступки поддаются логике, Стефан. Я же не могу знать, что именно у тебя на уме!

Они вышли из машины. Стефан протянул парню солдатскую флягу со спиртным, но тот оттолкнул руку.

– Можно мне одно последнее желание? Дай тогда лучше сигарету! – попросил он.

Стефан дал ему закурить, и они медленно пошли от обочины в глубь леса. Под офицерскими сапогами похрустывали веточки и мерзлые листья, нарушая абсолютную тишину.

Равиль, спешивший за ним, с наслаждением вдыхал морозный, свежий воздух. Через хмурые тучки пробивались слабые солнечные лучики. Вдруг ему так захотелось любви, романтики, каких-то добрых слов, что на глазах от обиды закипели жгучие слезы.

Они вышли к темной узенькой речке с быстрым течением. Равиль пристально вглядывался в ее мутную поверхность, словно это было последнее, что он видел в этой жизни. Стефан тем временем присел на поваленный ствол дерева и тоже закурил. Равиль стоял чуть поодаль и, повернувшись к нему, с вызовом спросил:

– Все, пришли, как я понимаю? Мне раздеваться?

Тот некоторое время молчал, хмуро глядя в сторону, а потом со вздохом ответил:

– Присядь рядышком. Расслабься, ничего не будет. Ты мой друг, а не зверек, которого я держу для развлечения. Просто взял тебя сегодня в свой выходной день прокатиться на машине и прогуляться по лесу. Только надолго задержаться здесь нам не получится, мне надо к восьми часам быть в Освенциме. Ганс, братец мой, сегодня отбывает на фронт. Нужно успеть проводить и напоследок не забыть плюнуть в морду. А насчет порки и всего остального я пошутил.

Вздох облегчения вырвался у Равиля и он сказал с досадой:

– Я бы больше получил удовольствия от прогулки, если бы ты мне об этом сказал раньше, а так я всю ночь не спал!

– Я уже много ночей не сплю, – отозвался Стефан.

Равиль присел рядом с ним, прижался бедром к его бедру и доверчиво нырнул под руку к мужчине, словно под крыло, положив ему голову плечо.

– Что с тобой происходит? – с нежностью спросил он, поглаживая мужчину по колену. – Я же вижу, что ты сам не свой. Плохо ешь, плохо спишь, пьешь все время, куришь, как паровоз. Я знаю, что ты от меня что-то скрываешь.

– Я жду одного человека, Равиль. Он скоро должен приехать, но неизвестно точно, когда именно, поэтому и нервничаю. Он должен забрать отсюда тебя и твою сестру тоже. И еще я попытаюсь уговорить его взять Сару с ребенком. Пожалуй, что это будет труднее всего…

Равиль заметно сник и еще теснее прижался, обхватив обеими руками торс мужчины. Это известие сильно его взволновало, и он совсем не знал, как к нему отнестись.

– А что это за человек, куда он нас повезет, и когда это будет? – попытался подробнее расспросить он, не скрывая своей растерянности.

Вот так: живешь, живешь, и вдруг опять все должно поменяться! Безызвестность страшила. А еще больше резанула по сердцу близость грядущего расставания со Стефаном. Равиль понимал, что на этот раз чудес точно не будет и жизнь разведет их на веки вечные. Настроение окончательно упало, и он всхлипнул носом.

– Это уже решено? – печально промолвил он.

– Абсолютно, дорогой мой, – решительно кивнул Стефан. – «Марш смерти» уже на носу, а мне, кроме вас, нужно будет еще позаботиться о Карле, Эльзе и Данко. Пацаненок – моя самая главная головная боль. Ума не приложу, куда его девать. Постараюсь вывезти вглубь Германии и, может быть, удастся пристроить мальчика в какую-нибудь семью к сердобольным людям. Эльза говорила, что у нее есть родственники и она хотела бы оставить его при себе. В общем, не знаю, что у меня получится.

– А мы? – Равиль вскинул на него голову. – Где и когда потом встретимся мы?

– Я тоже об этом думал, – охотно ответил Стефан, – а потом пришел к выводу, что проще всего мне будет разыскать тебя после войны через любую еврейскую диаспору.

– И ты точно сделаешь это?

– Да, не сомневайся, мы обязательно встретимся еще. Если я буду жив, то найду тебя. Мне же очень интересно посетить твою пекарню и попробовать в ней хлеб.

Почему-то Равиль в этом сильно сомневался.

Вот и конец его счастью. Он прижался к мужчине еще крепче, и они в абсолютной лесной тишине наслаждались теплом друг друга, будто были совсем одни в целом мире, и нигде не гремели выстрелы, и не звучали крики умирающих и с ходящих с ума от ужаса и горя людей. Будто не было войны.

Стефан уткнулся ему носом в теплую макушку, прижимаясь губами. Равиль засунул ему руку между ног, и мужчина сжал ее бедрами, чувствуя, как юноша медленно и нежно водит пальцами по его промежности сквозь плотную ткань брюк.

– Мне… почему-то так грустно, – жалобно произнес юноша. – Так тяжело… Я ведь уже не представляю своей жизни без тебя…

– Ничего! – офицер взбодрился и поднялся на ноги. – Забудешь меня, как самый страшный и кошмарный сон.

Парень отрицательно покачал головой, горько усмехнувшись.

– Понимаю, ведь я жизнь тебе поломал, такое не забыть, – предположил Стефан.

– Ты спас меня! – напомнил Равиль.

Мужчина махнул рукой, мол, все это мелочь. Настало время возвращаться к машине. Назад Равиль тащился еще более печальный. Нужно радоваться бы, что Стефан пытался устроить его спасение, но ни ликования, ни душевного подъема он не испытывал, лишь только безмерную тоску и горький осадок на душе. Давно он ждал этот день. И вот он уже на подходе.

– А что будешь делать ты, Стеф?

– То же, что и все. Буду участвовать в эвакуации лагеря и поеду в сторону Берлина вместе с колонной, а потом попытаюсь смыться и где-нибудь спрятаться. Скорее всего, для этого придется покинуть Германию, – бросил Краузе через плечо, но голос его прозвучал как-то вяло и без особого энтузиазма.

Внезапно он остановился и обернулся к юноше, пронзив его пристальным взглядом стальных глаз.

– Мне не интересна жизнь без тебя, Равиль!

– Ну почему? Ведь у тебя жена, скоро ребенок родится…

– Для ребенка – позор иметь такого отца, как я, – ожесточенно отрезал Стефан. – Не хочу даже думать об этом.

Вскоре они вышли к машине. И если бы кто посмотрел на них со стороны, то очень удивился бы. Они шли, взявшись за руки – высокий и плечистый мужчина, совершенно седой, в форме офицера СС, а рядом – изящный и совсем молодой юноша, ростом немного пониже, большеглазый и кучерявый, с еврейской нашивкой на пальто. А потом они еще долгое время стояли возле автомобиля, заглядывая друг другу в глаза, словно не могли насмотреться, и не находили слов, которые смогли бы выразить все чувства, всю важность встречи и всю силу их любви. Оба запинались и смущались.